Open Yourself

❗️Дисклеймер: Мнения и высказывания персонажей в этой главе продиктованы их характером и личным мировоззрением. Автор с уважением относится ко всем вероисповеданиям и не преследует цель оскорбить чувства верующих.❗️

Март

      Особняк вторых Кимов, бывшего Смеральдо, не отличался особой роскошью, как те же Светлый и Тёмный особняки, но был вполне уютным и веял куда большим семейным теплом. Давно он не был наполнен жизнью после того, как Хуонг переехал в Италию, а Намджун отдал предпочтение просторной квартире. Однако, с возвращением в Корею, омега ни в какую не соглашался на предложения сына купить квартиру, похожу на его собственную, чтобы не заселяться в особняк вновь.       Заехав сюда, Ким всё обновил, вдыхая жизнь в это место. Новая, но не сильно отличающаяся от старой, расстановка мебели, мягкие подушки, картины, перевезённые из Сицилии, лёгкие занавески из вуали на окнах, много живых цветов — в целом, простор и уют. Хуонг не только картины привёз, но и саму Италию тоже.       Будучи нежданным гостем и переступая порог особняка, он был уверен, что встреча пройдёт так, как он запланировал. Не видел смысла тянуть время, когда этот человек является одной из немногих, но главных проблем его семьи. В так называемый пик их общения он был ещё совсем юнцом, зачастую остававшимся в компании отца и, само собой, вольно-невольно, под его широким крылом. Поэтому полноценного разговора с Хуонгом как такового и не было. Сейчас же, будучи тридцатидвухлетним мужчиной, он сам взрастил крылья, чтобы укрывать себя.       Омега, раскинувшийся в кресле-качалке под припекающим мартовским солнцем и попивающий вино, никак не ожидал услышать чужой голос за спиной, оттого вздрагивает, когда до него доносится низкое:       — Твоему сыну нужно быть осмотрительней и обзавестись здесь охраной.       Хуонг бледнеет, оставляя губы раскрытыми так и не донеся вино до них. Он не поворачивается, слыша и чувствуя, как в его сторону надвигаются шаги. Тяжёлые, слишком громкие.       Альфа появляется сбоку от него, выйдя из-за спины. Неторопливо проходит к обычному мягкому креслу поодаль и, скинув с себя пальто, остаётся в одном костюме-тройке. Он прикуривает сигарету под ставший озлобленным взгляд и отвращённое:       — В этом доме не курят, — на что получает взгляд с прямым посылом: «Мне плевать». — Что тебе нужно? — Забавно наблюдать за тем, как, строящий из себя добродетельного и любящего родителя, Ким Хуонг, показывает истинное лицо из-под маски, не замечая, как она даёт первую трещину.       — Некрасиво получается, господин Ким, — обращаясь с усмешкой, начинает Тэхён, неторопливо вдыхая никотин.       — О чём ты? — Хуонг хмурится, отставляя бокал на столик рядом и укладывает руки на подлокотники, стараясь не показывать напряжение и скованность от встречи.       — Не строй из себя невинную овцу, Хуонг. У этих троих не осталось никаких связей, имеющих вес, чтобы копать настолько глубоко. И кто бы мог подумать, что когда-то ты обернёшь это против одного из нас.       Знает. Он знает всё от и до. Знает о каждом из них: кто чем сейчас живёт, где ест и во сколько ложится спать. Проще спросить, чего Ким Тэхён не знает.       — Тебе-то что с того? — сгибает бровь в вопросе, бегая глазами по лицу младшего и до ужаса осознавая, насколько сильно Тэхён становится похож на отца. Особенно сейчас, когда возраст вольно-невольно берёт своё, испещряя лицо морщинками.       — Ты ведь не только к нему слежку приставил, — скучающе склонив голову к плечу и насмешливо прищурившись. — Неужели чужая жизнь так интересна для тебя? Боишься, что в один день мы придём за вашими головами?       Хуонг никогда не любил их часть семьи. Даже если покопаться в памяти пяти или десятилетнего Тэхёна, то он не вспомнит ни одного раза, когда Ким Хуонг смотрел на них без зависти и ненависти. Потому что Ким Соджун и Ким Уён стояли на одну, а то и несколько ступеней выше, чем они.       Второй был как минимум на десяток лет младше каждого из них. Малолетний, заносчивый, считающий себя в разы выше других. Он был первым из официально представленных омег второго поколения. Хуонг знал о нём из рассказов Джисоба, который всё метался и не видел его у себя под носом. В конечном итоге, они повстречались недолго, всего пару месяцев, в период которых Хуонг и забеременел Намджуном. Надежда утереть нос малолетней выскочке увенчалась успехом, ведь он был тем, кто родил первого ребёнка третьего поколения, что давало ходить с высоко поднятой головой теперь уже ему. Ведь он первый родил! Но через пару месяцев настрой подпортила новость о беременности Уёна, после чего Хуонг всеми верами и правдами молился, чтобы родился омега.       Но родился он — Ким Тэхён, будущий наследник всего того, чем они дышат. А когда Уён возвышал своё дитя по праву, не забывая вскользь упомянуть, что вне зависимости от возраста, именно его сын поведёт всех в дальнейшем, старший просто улыбался и соглашался сквозь стиснутые зубы. Удивительно, как в пыль не раскрошил.       — Я не приставлял никого к вам, — вытаращившись на альфу, качает головой Ким, садясь ровно на край сиденья, словно наготове сорваться с места и бежать спасаться. — Вы мне к чертям не сдались...       Меньшее, что Хуонг мог ожидать, так это то, что Тэхён буквально подскочит с места, снеся задетый ногой столик и припечатав его одним толчком в грудь обратно в спинку кресла. Звон разбитого бокала ненадолго отвлёк, но метнув глаза вперёд, омега застал не меньше, чем озверевший, и полный ненависти взгляд.       — Не приставлял?! — рычит рядом с лицом. — Мой муж лично выкурил несколько крыс из слежки. И знаешь, что они сказали? Что их нанял ты! Не делай мне мозг, Хуонг. Заканчивай цирк.       — Тэхён, Богом клянусь, это не я! — повысив голос в страхе. Взгляд мужчины, при упоминании чужого Господа, невольно упал на не скрытые одеждой чужие шею и ключицы. Золотой крестик на цепочке плавил глаза, вызывая только больше смехотворства внутри.       Какая нелепица! Безвкусица и символ слабости, который церковь возвела в абсолют.       Распятый Иисус на кресте — символ религии. Символ веры. Символ надежды. Напоминание о необходимости сохранять веру. Люди такие странные. Они отливают орудие казни в золоте, украшают его бриллиантами и вешают себе на шею, прямо над сердцем. Если бы Спасителя приговорили к гильотине, они бы носили на цепочках маленькие золотые лезвия? Или крошечные виселицы с искусно сплетёнными шёлковыми петлями? Это не вера, это какая-то странная фиксация на триумфе палача.       Вид тонкой золотой цепочки, на которой болталось крошечное орудие казни, вызывал у Тэхёна желание рассмеяться прямо в это искажённое страхом лицо после сказанного.       — Богом? — выдохнул это почти ласково. — Ты клянёшься мне тем, чьё величайшее достижение — это умение красиво умирать на куске дерева?       Он навис сильнее, упираясь руками в спинку кресла по обе стороны от головы Хуонга, зажимая его в живой капкан. Его взгляд, неподвижный и пугающе чёрный, сфокусировался на золотом крестике, который бешено подпрыгивал на чужой ключице в такт загнанному дыханию.       — Посмотри на себя. Ты носишь на шее эшафот в миниатюре и всерьёз думаешь, что это делает твою ложь святой? — альфа издал короткий, сухой смешок, от которого у Хуонга по спине прошёл озноб. — Это высшая степень нелепицы. Люди превратили пытку в бижутерию, а теперь пытаются прикрыться ею, как щитом, и оправдаться другим, когда их прижимают как трусливых собак.       Тэхён медленно перевёл взгляд от креста к глазам Хуонга.       — Твой Бог любит мучеников, Хуонг. Он ценит страдание и прощение. Но беда в том, что я не из его касты. Я не стану прибивать тебя к доскам, чтобы ты искупил свои грехи. Это совершенно неэффективно, хоть и зрелищно.       Он не касался шеи, но омеге казалось, что сам воздух вокруг него стал острым. Тэхён чуть склонил голову, разглядывая золотую фигурку на цепочке с таким видом, словно обнаружил дефект в слитке золота высшей пробы.       — Если ты лжёшь мне, глядя в глаза, и ссылаешься на этот символ своей немощи, то ты оскорбляешь не Его. Ты оскорбляешь меня. А я, в отличие от небесного Отца, не жду покаяния. Я забираю долги здесь и сейчас.       Он придвинулся ещё на сантиметр ближе к уху, так что его голос превратился в ледяной шёпот, вибрирующий в самой груди старшего:       — Убери своего Господа из нашего разговора. Клянись чем-то реальным. Например, своим внуком. Это единственная клятва, которая имеет здесь вес. И которую я сочту за истину. Иначе... — он хищно прищурился, отодвинувшись, — я докажу тебе, что ад — это не преисподняя.       Тэхён замолчал. В гостиной стало слышно только рваное, сиплое дыхание Хуонга. Спокойствие альфы давило сильнее бетонной плиты.       — Хватит лирики, — выпрямляясь и отходя от омеги, возвращается в кресло. — Мне не нужны твои боги, мне нужны имена тех, через кого ты всё это делаешь, — голос Тэхёна стал сухим и жестким. — Мне не интересно слушать твоё «это не я». В нашем мире совпадений не бывает, есть только плохо скрытые закономерности. Ты уже ходил по этой дорожке, когда поднимал информацию об Уёне и его передвижениях.       Омега молчал непробиваемо, сумев выровнять дыхание. Он смотрел в глаза Тэхёна и пытался найти там хоть что-то от того ребёнка, который был как яркое солнышко даже в ежовых рукавицах родителей.       — Я знаю, что ты профессионал в этом. Ты умеешь нанимать таких людей незаметно. Имя, Хуонг, — с нажимом.       — Это. Сделал. Не. Я, — по слогам произносит громко и чётко. — Я абсолютно без понятия, кому это понадобилось и зачем назвали моё имя. Ясно?       — Предельно, — хмыкнув.

🗝

Август. 1997 год

      Тёмный особняк наполняется детским смехом, вперемешку с топотом ног от беготни, который раздаётся эхом сначала в просторной гостиной, а затем растворяется в позеленевшем и наполненном солнечным светом саду. Тэхён, спустившись со второго этажа, доходит под разговоры старших до выхода из гостиной, выглядывая на улицу с любопытством. Смотрит сначала на отца, расслабленно курящего в компании братьев в беседке, потом на папу, оставшегося позади в доме вместе с остальными омегами, под чей разговор он и прошёл. Мальчик ждёт именно взгляда Уёна, который дал бы ему одобрение выбежать во двор к Намджуну, Юнги и Хосоку. Ждёт непозволительно долго для детской неусидчивости, но стоит, переминаясь с ноги на ногу, то и дело одёргивая серую брючину из хлопка.       Уён всё никак не обращает внимания на сына, зато того замечает Хуонг, в непонимании и удивлении смотря на маленького альфу, произнося логично:       — Тэхён-а, привет, — машет ему Хуонг, улыбаясь.       — Здравствуйте, господин Хуонг, — негромко здоровается, креня голову вперёд на пару секунд и возвращая её назад.       — Ты чего стоишь? — Ким своим вопросом привлекает внимание и Джинсу с Куаном, но не самого младшего из омег. — Мальчики уже вовсю играют.       Тэхён не отвечает: жмёт маленькие губы и продолжает ждать папу, который даёт какие-то указания прислуге и наконец-то разворачивается. Уён улыбается мягко, смотрит за спину сына, выглядывая на улицу и, заметив, что снаружи есть его муж, спрашивает:       — Ist Herr Koch schon weg?       — Ja. Er hat mich gebeten, dir zu sagen, dass es diese Woche keine Kurse mehr gibt, weil ich Fortschritte mache.       — Du kannst gehen, — кивает, удовлетворённый ответом.       — Ich werde vorsichtig sein.       Альфочка молча разворачивается, выходя на улицу и неспешно направляясь в сторону своих братьев, а в гостиной воцаряется напряжённая тишина. Старшие омеги смотрят на Уёна, как на прокажённого, метая взгляд от того на Соджуна с Тэхёном и обратно.       — А дышит он тоже с вашего разрешения? — Хуонг хмурится, задавая вполне себе серьёзный вопрос. — Я не первый раз замечаю, Уён. Уж прости, но он как надрессированный.       Надрессированный строгостью отца и папы, но растущий в любви и заботе от тех же.       Ким это понимает, но слышать подобную формулировку в таком пренебрежительном тоне становится неприятно. Ведь ни он, ни Соджун не держали Тэхёна на строгом поводке, не ограничивали в свободе выбора и действий. Сыну и самому дискомфорта подобное не доставляло.       — Не надрессированный, а воспитанный и дисциплинированный, — беря с низкого столика бокал с алкоголем, исправляет Хуонга.       — Это не дисциплина, а ежовые рукавицы, — хмурится старший.       Воспитание, к которому прибегли Уён и Соджун, да, можно было назвать «ежовыми рукавицами», но при этом оно было построено на искренней любви. Такое воспитание позволяло сделать ребёнка не забитым и сломленным строгостью, но при этом всегда находиться под родительским контролем, получая отведённую порцию воздуха.       Весь парадокс «безопасного контроля» для Тэхёна заключался в дисциплине — это и было формой любви. Он чувствовал себя любимым, выполняя положенное и требуемое от него, потому и делал всё безусловно и с первого раза.       С таким воспитанием, в свои почти пять лет, Тэхён держал спину прямо не потому, что его наказывали или, хуже того, били за иное, а потому, что «так правильно». И не только осанка. Движения — плавные, не рваные; речь — вежливая, внятная. Он умел подавлять сиюминутные желания, взвешивал все за и против, прежде чем что-то попросить у родителей, но при этом сохранял живой, детский взгляд.       Родители для Тэхёна — не тираны. А он же не робот, а очень хорошо отлаженный инструмент.       — Вы просто-напросто отбираете у него детство, — выдыхает Куан, качая головой. — Ему даже пяти нет. Когда он просто, ну, бездельничал? Вы же лишаете его права на ошибку, на слабость.       — Слабость — это роскошь, которую мой сын не может себе позволить. Не потому, что я или Соджун запрещаем, а потому, что речь идёт о наследнике, Куан, — «не о его будущих пешках». Он не произносит это вслух, но явно подчёркивает отсутствие подобного статуса у их детей. — Когда настанет время, именно он поведёт ваших сыновей.       — Вы его любите вообще? — негромко спрашивает Джинсу, пригревшийся на солнце у панорамного окна и следящий за детьми.       — Любим. Больше собственных жизней, Джи, — мягко отвечает. — И именно потому, что мы любим, мы готовим его к реальности, в которой не будет времени на безделье. Не на ваших детей ляжет вся ответственность за Смеральдо, потому они могут позволить себе быть такими, какие есть. Мой сын — нет. Это цена его имени.       — Цена имени — стать бесчувственным куском «ничего»? — фыркает Хуонг.       — Он вырастет тем, на кого ваши сыновья будут рассчитывать, когда нас не станет.       Старший Ким кривит губы, смотря на вздёрнувшего подбородок Уёна, наблюдающего теперь вместе с Джинсу за детьми. Омега прекрасно уловил этот камень в их огород.

🗝

Сейчас. Апрель. 2024 год

      Он отвык от всей этой атмосферы: душные кабинеты, тихое жужжание ламп и множество источников звука, помимо монотонного голоса преподавателя, начитывающего лекцию. Писать так много — тоже отвык. Обычно готовые отчеты в несколько страниц и договоры ему подготавливали на подпись, поэтому пальцы гудят под конец дня от постоянного клацания по клавиатуре. Ким незаметно оттянул рукав рубашки, бросив быстрый взгляд на наручные часы, отмечая, что до конца учебного дня осталось буквально две минуты.       — На сегодня всё, — профессор Ан резким движением выключил проектор, и яркое пятно на стене погасло, оставляя в глазах «зайчиков». Мужчина развернулся к аудитории, обводя прищуренным взглядом ряды студентов. — До воскресенья я жду от вас сдачу брифа по решениям Конституционного или Верховного суда. Хороших выходных.       Профессор сдержанно, но с какой-то скрытой поспешностью смахнул бумаги в портфель, поправил на переносице очки, после чего первым покинул аудиторию, словно сам стремился поскорее сбежать из этих стен.       Аудитория взорвалась привычным гулом: хлопали крышки ноутбуков, двигались стулья. Чонгук медленно поднялся со своего места, и в позвоночнике что-то противно хрустнуло. Спина затекла так, словно он не лекции слушал, а всю ночь разгребал гору документов — чувство знакомое, почти родное, но от этого не менее гадкое.       Складывая ноутбук и пару учебников в сумку, подхватив пиджак со стула, он уже хотел направиться к выходу, когда его позвали за спиной:       — Ким, не хочешь сходить куда-нибудь?       Чонгук обернулся. Однокурсник-альфа закинул сумку на плечо и привычным жестом откинул чёлку назад, сияя той самой улыбкой, которая обычно работала на «золотых деток», как говорит Уён. Он смотрел на омегу так, будто его согласие — лишь вопрос времени.       — Откажусь, — Чонгук даже не замедлился. Он мазнул по нему таким равнодушным взглядом, что чужая улыбка моментально стёрлась.       В который раз за эти два месяца.       Не он первый, не он последний. Ровесники альфы ещё в первые дни занятий настроились познакомиться поближе, как и предсказывал Тэхён. Он же потом и смеялся, видя раздражённое лицо омеги во время рассказа.       — Да ладно тебе, Ким, не ломайся, — из-за плеча первого высунулся второй. Омега. У него чрезмерно слащавое лицо и пёстрая одежда, от которой так и тянет блевать. — Хоть разок сходи с нами. Мы же просто хотим познакомиться поближе. А то впечатление такое, что ты или мизантроп какой-нибудь, или… — он многозначительно прищурился, кивнув на метку на шее Чонгука, — или он у тебя тиран какой-то? Домой по расписанию?       Чонгук замер, остановившись. Раздражение, копившееся весь день, отчётливо задёргало глаз. Он поправил пиджак на руке и смерил компанию тяжёлым взглядом. В аудитории стало так тихо, что было слышно, как на улице заводится мотор чьей-то машины.       — Что именно в словах «нет» и «отказываюсь» кажется вам сложным для понимания? — голос Чонгука прозвучал тише, но гораздо жёстче. — Тиран, значит? Забавно.       Он сделал шаг вперёд, заставляя омегу невольно отступить.       — То, что ваш предел мечтаний — выпросить у папочки новую тачку за то, что вы соизволили прийти на пары, не делает нас равными.       Чонгук мазнул ледяным взглядом по альфе рядом и снова посмотрел в глаза омеге, который уже начал бледнеть.       — Мой муж не держит меня под замком. Просто после него смотреть на вас — это как после элитного виски пытаться хлебать воду из лужи. Омерзительно, понимаешь? Так что прикрой рот и больше не пытайся анализировать мою личную жизнь. Твой уровень — обсуждать сплетни в курилке, мой — решать, кто из ваших отцов завтра останется без контракта.       Чонгук бегло окинул всю компанию взглядом, даже тех, что молчали, и, развернувшись на пятках, зашагал к выходу, стуча низкими каблуками туфель. Ему бы сейчас голову забить не мыслями о недалёких ровесниках, которые не понимают «нет» с первого раза, а тем, как успеть доехать до дома и потом до нового склада, чтобы принять товар, а вечером сесть за задание. Телефон в кармане гудит от пришедшего сообщения, заставляя омегу остановиться посреди коридора, чтобы достать мобильный.       — Я на парковке.       Парень тянет улыбку, вновь слыша за спиной тех же однокурсников и, накинув на плечи пиджак, шустро преодолевает расстояние до выхода из здания.       Апрельский воздух прекрасно греет вместе с ярким, слепящим солнцем. На парковке, среди дорогих машин студентов, ярко выделяется уже давно полюбившаяся сердцу Гемера, привлекающая внимание по понятным на то причинам. Они, даже при кошельках и возможностях своих родителей, такую машину себе позволить не смогут.       Студенты кучками рассыпались по парковке, смеясь и обсуждая планы на вечер. Чонгук же шёл целенаправленно — к приковывающей взгляды Гемере, цепляя их теперь уже и за собой.       Тэхён вышел из машины, когда муж показался в его поле зрения, дожидаясь, когда младший дойдёт до него. Омега, по мере приближения к Киму, старательно пытался не разулыбаться, закусывая щёку изнутри. Он обожал, когда Тэхён выглядел вот так: идеально сидящие чёрные брюки, водолазка в тон вместо привычных рубашек, подчёркивающая мощный разворот плеч, и коричневая кожаная куртка. Минималистично, но дорого.       — Устал? — ловя Чонгука в объятия. Соскучился за весь день. Пусть для них это уже и было привычно — расходиться утром и видеться только по вечерам.       — Ты же знаешь профессора, — хмыкнул, передавая сумку протянувшему руку Тэхёну.       — Годы идут, а Ан не меняется, — улыбается. — Вам повезло, что сейчас можно конспектировать всё на ноутбуке, — поднимая сумку омеги вверх, намекая на ноутбук. — Мы в своё время писали всё от руки.       — Говоришь так, как будто окончил университет лет двадцать назад, — направляясь к пассажирской стороне.       Тэхён коротко усмехнулся, открывая перед ним дверь, но стоило Чонгуку скрыться в салоне, а двери захлопнуться, мужчина окинул взглядом наблюдающих за ними юношей. Предупреждал. Когда машина плавно тронулась с места, Чонгук мельком увидел в зеркало заднего вида лица замерших на крыльце однокурсников.       Откинувшись с расслаблением на кожаное сиденье, с наслаждением вздохнул, когда поясница перестала наконец ныть. Руки потянулись к цепочке под рубашкой, снимая с той кольцо и надевая его на палец. Золото блеснуло в апрельском солнце, когда пальцы переплелись с пальцами Тэхёна.       — Уверен, что мне не нужно вмешиваться? — спрашивает альфа, намекая на однокурсников.       — Да, — на выдохе отвечает, вытягивая ноги. — Университет — нейтральная зона. Если станет известно, кто я такой среди преподавателей, то мне будут ставить оценки из-за страха за свою жизнь, — объясняет, а Тэхён хмыкает. — За исключением Ана, — закатив глаза, — он-то прекрасно осведомлён, кто я и ты. А этих как-нибудь уж потерплю, сами потом отлепятся.       — То есть, кольцо мы не носим, а меткой сверкать — запросто?       — Метку сейчас может носить даже незамужний омега, — качает головой Чонгук. — А увидь преподаватели кольцо, то захотят навести справки через деканат. Директор и профессор Ан знают — и на том хватит.       Первый не мог не знать — видел ведь все документы студента. Да и Тэхён сам лично наведывался к тому перед поступлением Чонгука. Второй знал Тэхёна и Соджуна лично, младшего в своё время учил. А фамилия Ким в списках и весь Чонгук в целом показывали, к какой именно семье тот относится. Ну и, конечно, через всё того же директора уточнил, подтвердив свои догадки.       — Твоё право, — жмёт плечами расслабленно, продолжая следить за дорогой и, расцепив пальцы, укладывает ладонь на бедро омеги, скрытое строгими брюками.       — Что нового? — прикусив губу, когда мужчина сжимает ногу.       — Пока тишина, — вздыхает скучающе. — С той стороны никто не шевелится, а Танака продолжает восстанавливать Ликорис, попросил небольшое спонсорство. На новый склад уже приехали сотрудники, поставка сегодня задержится, поеду с тобой. Папа звонил пару часов назад, спрашивал насчёт апартаментов в центре.       — Он хочет переехать? — нахмурившись, отвечает.       — В последнее время ему всё не сидится на месте. То бизнесы секретные, то, теперь перебраться от нас хочет. Человеку полвека, сидел бы в особняке, отдыхал... — по тону легко можно понять, насколько Тэхёну всё это не нравится. Для него лично, папа только недавно появился в их жизни и особняке, а теперь вещи собирает оттуда.       — Тэхён, он просидел четверть века в тёмном подвале, — качает головой Чонгук. — Думаешь, он ощущает себя на пятьдесят два? Нет, конечно. Если он чувствует и знает, что справится один, значит, это так. А про бизнес...       — Он тебе говорил что-то?       — Нет. Только то, что потом хочет передать его внуку. Подумать только, мы ещё даже не планируем, а он уже готовит ему дополнительное наследство!       Тэхён на это как-то странно хмыкает, отчего Чонгук поворачивает к нему медленно голову, смотря с прищуром.       — Что это сейчас было? — медленно спрашивает омега.       — О чём ты? — спрашивает в ответ, поворачивая голову на долю секунды и глядя в ответ, да ещё так расслабленно и непринуждённо.       — Чего ты хмыкаешь, когда мы про детей заговорили?       Тэхён не ответил сразу. Он лишь перехватил руль удобнее, продолжая медленно поглаживать большим пальцем бедро.       — Просто забавно слышать про «планирование» от человека, который контролирует половину трафика Смеральдо, но до сих пор пытается втиснуть жизнь в расписание, — ответил спокойно.       Машина неслась по Сеулу почти бесшумно, разрезая плотный поток предвечернего города. Солнце, клонясь к горизонту, заливало салон золотом, вспыхивая на полированных деталях и подсвечивая обручальное кольцо на руке альфы.       — Во-первых, папа мыслит категориями клана, душа моя, — продолжил он. — Вспоминая моё воспитание, могу сказать так: для него наследник — это не просто ребёнок. Это тот, кого нужно будет тщательно подготовить к будущей жизни. В довесок он, кажется, хочет наверстать упущенное и поскорее увидеть продолжение рода, чтобы дать то, чего не смог мне. Во-вторых, он не просто хочет дополнить наследство. Он строит стену, за которой его внук или внуки будут в безопасности. В-третьих, — Тэхён ненадолго замолкает, будто раздумывая над словами, — папа забывает, что сейчас совсем другое время. Тебе только двадцать в декабре будет, а он в твои годы уже меня вынашивал. Что касается меня и моего мнения. Если тебе интересно, то я считаю, что всему свой черёд. Закончи сначала учиться, а там посмотрим. Мне не горит.       Омега косится на него с каким-то непонятным выражением на лице. Не горит. Как же. Тэхён не молодеет, Чонгук видит это прекрасно. Взять, к примеру, те же мелкие морщинки, которые он начал замечать. Два года назад их не было.       — Мы это не обсуждали так «предметно», — бросил Чонгук, чувствуя, как внутри всё предательски сжимается от этой темы. В последнее время мысли и разговоры о детях в его голове и окружении происходят всё чаще. Как тут не загнаться? Особенно когда с твоей стороны есть свёкр, который уже ходил беременным в этом возрасте. — И ты опять уходишь от вопроса. Чего ты хмыкнул? Считаешь, я слишком занят кланом и разборками, чтобы думать о чём-то ещё?       На красном светофоре Тэхён плавно притормозил, повернувшись всем корпусом к младшему.       — Я хмыкнул, потому что ты так серьёзно говоришь о планах, будто такие вещи происходят по расписанию.       Чонгук отвернулся к окну, разглядывая мелькающие витрины магазинов, но пальцы сами собой переплелись с пальцами Тэхёна, открывая те от своего бедра. Так спокойнее.       — Ты невыносим, Ким Тэхён, — тихо, без тени злобы бросил омега.       — Зато твой, — Тэхён дождался зелёного и плавно тронул машину с места.

🗝

      С утра до ночи Наён крутилась, как белка в колесе: работа, дом, Хосок и Хёну — так по кругу. Быть своеобразной няней для маленького Чона давалось ей легко, к тому же это было поводом проводить время с Хосоком. Она умела ладить с детьми и любила их, а они отвечали ей взаимностью, тянувшись к ней. Девушка полюбила Хёну как своего. В Светлом особняке её приняли радушно: госпожа Ли была рада её появлению, кажется, больше всех, потому что:       «— Наконец-то в этом доме можно посплетничать о женском!» — была её прямая цитата.       До встречи с Хосоком Наён казалось, что она так и проведёт свою жизнь: одна, без детей и мужа, с навязанной отцом профессией. Да, она любила свою работу врача, но душа лежала к другому. Мечта стать актрисой кино осталась мечтой маленькой девочки и обломанными крыльями руками собственного отца. Кан всегда твердил, что профессия второсортной актрисы не прокормит и не принесёт никакого уважения к её персоне, в то время как медицина — да. И она стремилась к этому. Была лучшей среди потока в университете и ординаторов позже, оставаясь лучшей из врачей и по сей день, она не видела другой жизни, только ту, которая была по сценарию отца. Появление Чонгука заставило пересмотреть свои взгляды на жизнь, с которой она смирилась, и попробовать вести самой.       И она благодарна человеку, в чей холл офиса сейчас заходит под острый взгляд охраны. Пройдя до стойки пропуска, её встретил Минсок, услужливо проведя по коридору дальше, в ту часть, где был расположен кабинет президента.       Первое, что бросилось в глаза — расположенная посреди коридора ритмично пульсирующая стальная конструкция — подвешенная в воздухе группа поршней V12. Двенадцать хромированных цилиндров двигались в отточенной последовательности, показывая цикл внутреннего сгорания. Никакого шума, никакого трения — только чистая кинетика. Невольно ей показалось, что ритм поршней совпал с её собственным сердцебиением. Оттого, замедлив шаг, Наён, просто как приклеили, заставляя неотрывно смотреть и смотреть.       — Завораживающе, правда? — со спины раздался знакомый голос.       Наён повернулась на тот, встречаясь глазами с Чонгуком. Он в эту обстановку вписывался как никогда: привычные строгие брюки и начищенные до блеска туфли, шёлковая рубашка чёрного цвета, идеально сидящая на ровных плечах и спине, укладка из вороньих волос, открывающая лицо.       — Очень, — отвечает. — Я не особо разбираюсь во внутренностях машин, но это просто... — вернув взгляд к инсталляции. — Вау!       — Тэхёну бы сейчас было приятно это слышать, — хмыкнул омега, подходя ближе и тоже разглядывая поршни. — Он взял эту идею на заметку, когда был в Штутгарте, в музее Мерседес-Бенц. Они часто используют метод деконструкции, чтобы показать внутреннее устройство машин. Ему показалось это символичным — расположить подобное и здесь.       — Ты хотел меня видеть? — повернув голову к парню. — Я тут.       — Да, — кивнув. — Пошли в кабинет. Всё равно сегодня я здесь вместо президента.

***

      — Что у вас с Хосоком? — спрашивает Ким, усаживаясь в кресло и устало откидываясь на спинку.       — Точно хочешь знать? — замечает кивок, садясь в кресло напротив и укладывая сумку на колени. — Ничего. Абсолютно, — выдыхает. — Мы практически постоянно вместе, если не на работе. Хёну не слезает с моих рук, в особняке я уже практически прописалась. А он ничего.       — Вы прямо-таки персонажи Даниэлы Стил, — хмыкает под нос, но видя непонимание в чужих глазах, объясняет. — Стил часто пишет о мужчинах, оставшихся с детьми. По классике, мама или папа ребёнка бросает семью или исчезает. А альфа находит женщину или омегу, чтобы склеить их разбитый мир. Он испытывает глубочайшую благодарность и нежность к близкому человеку, но продолжает идеализировать того или ту, из-за чего новая «любовь» долго остаётся в тени призрака прошлого.       Он нашёл подобные произведения в библиотеке особняка где-то год назад и даже удивился сначала подобному там. Как оказалось, романами полки пополнил Лу, читающий подобное от нечего делать в свободное время. После всех учебников, среди которых классика или художественная литература была редкостью, стало интересно прочитать подобное.       — Он любит того омегу, — обречённо подытоживает девушка, поджав губы. — Я не хочу на него давить и не хочу лезть в ширинку. Я понимаю его чувства и то, что любовь к тому омеге у него не пройдёт так быстро, особенно учитывая то, что у них есть общий ребёнок.       Чонгук слушал внимательно, разглядывая девушку и наблюдая за её жестами. Нервная, скованная. Чужое тело кричало о том, что эта тема даётся с трудом и задевает за что-то внутри.       — Ты его любишь?       — Я... — запнувшись и отведя взгляд к панорамному окну за спиной парня. — Я не могу назвать это прямо-таки любовью, это вопрос не пары месяцев. Но чувства — да, есть. Симпатия, уважение.       — Уже хорошо, — кивает. — Продолжай в том же духе. Сейчас ты для него тот самый «якорь», который держит на плаву и не даёт уйти в себя. Проводите время больше вдвоём. Без Хёну. Плавно двигай его по течению, и он к тебе потянется.       После одного из разговоров, который стал прояснением ситуации касаемо офиса Хосока и отеля, Чонгук выдохнул. Омерзение сошло на нет, а картина прояснилась полностью.       — Я позвал тебя не только для того, чтобы прознать про ваши отношения, — Чонгук, сложив руки в замок, наклонился ближе к столу, и смерив девушку взглядом, от которого она подобралась в кресле. — Что происходит в семье?       — О чём ты? — нахмурившись в непонимании. — Я понятия не имею о всех тех делах, в которых вертится Хосок. И да, не напрямую, но я осведомлена, что ваша «семья» — не просто бизнесмены. Мне не пять лет, думать я умею.       — Это хорошо, — промычав, кивнул Ким. — Но неужели, находясь в особняке практически всё время, ты ничего не заметила? Изменения в поведении Хосока, например? Или кого-то из части Ким и Мин?       Наён опустила глаза на сжатые на сумке пальцы, недолго помолчав и покопавшись в голове, медленно вернула взгляд на выжидающего Чонгука, ответив:       — Хосок ходит какой-то серый ещё с конца января. С Минами мне не удалось ещё пересечься лично, с Кимами как таковой — тоже, но я познакомилась с Сокджином.       — А вот с этого момента поподробнее, — улыбнувшись воодушевлённо, Чонгук вытащил мундштук с сигаретой, прикурив.       — Ничего особенного. Он часто бывает в особняке и всегда привозит Хёнсу. Госпожа Ли говорит, что это из-за того, что в квартире он часто один, а так дети вместе играют и ему передышка.       — И только? — выпуская сизый дым, который заполняет кабинет. — Никаких разговоров?       — Нет, только про детей в основном.       — Держи ухо востро. Если что-то услышишь, записывай на диктофон или запоминай как можно лучше и больше.       — Может, это не моё дело... Я поняла, что ваши семьи не особо ладят, но в чём проблема?       — А вот на этот вопрос ты найдёшь ответ, если сможешь стать членом семьи Чон.

🗝

      Тишина. Звенящая, давящая, пускающая холод по плечам и спине. Солнце из окон не греет, заставляя сжиматься всем телом, обняв себя руками. Он слышит своё собственное сердце: оно пульсирует по всему телу, отбивая ритм в висках. Вперемешку с этим до слуха доносится и мирное сопение сына из кроватки. Своим наличием он показывает, что «нет, папа, ты не сошёл с ума», «это всё реальность». А Сокджин заходится в рваном и частом дыхании, попятившись назад и в конечном итоге оставляя спящего ребёнка одного в спальне.       В коридоре он буквально стекает по стене, навалившись на её спиной.       Вдох-выдох, вдох-выдох.       — Давай успокоимся. Всё хорошо. Намджун скоро будет дома. Мы не одни со всем этим, а того кошмара больше не повторится. Нам есть ради кого двигаться дальше.       Вдох-выдох.       — Ещё раз.       Вдох-выдох.       — Давай не будем этого делать. Это не принесёт нам никакого спокойствия.       — Нет, будем, — сквозь зубы. — Будем.       — Зачем? Что тебе это даст?       — Знание того, что я отомстил. Знание того, что я победил. Спокойствие за будущее Хёнсу.       — Можно отомстить по-другому. Не нужно рубить всё на корню. Убить Дьявола — лишь фантазия.       — Это не фантазия, а реальность, — зажмурив глаза до мушек.       — Не нужно лезть туда. После этого будет лишь два пути: либо тюрьма, либо психушка.       — Почему и нам это не может сойти с рук, как им? Я перестраховался, у меня всё схвачено!       — Представь, как на нас будет смотреть Намджун после этого!       — Я перестраховался! — рявкает, разнося звук по всей квартире, но тут же зажимает рот ладонью, запоздало вспомнив о спящем сыне, который заворочался в кроватке. Омега подскакивает моментально. Подходя, поднимает ребёнка на руки, осторожно возвращая в сон. — Ты выдуман мной. Ты мой голос. Ты должен подчиняться мне, а не наоборот, — повернувшись к зеркалу во весь рост, видит совершенно не своё лицо.       Оно чужое, никогда не принадлежавшее ему. И этому лицу он шепчет, чтобы тихим голосом заодно и успокоить кряхтящего ребёнка.       — Ты — лишь выдумка в моей голове. Твои слова — полный ноль.       Отражение в зеркале не просто было чужим — оно было правильным. Лицо, которое Сокджин видел в отражении, казалось слишком мягким, слишком испуганным, слишком человечным. Оно принадлежало тому слабому омеге, который когда-то позволил превратить свою жизнь в кошмар одному Дьяволу.       Джин оскалился, и лицо в зеркале повторило это движение с явной неохотой, словно само стекло сопротивлялось его ярости.       — Ты — лишь выдумка в моей голове, — повторно прошипел Джин, чувствуя, как внутри закипает ненависть к самому себе. — Твои слова — полный ноль. Ты трус, который хочет снова спрятаться за спину Намджуна и надеяться, что нас не найдут.       — Я хочу, чтобы наш сын рос с папой, а не с убийцей, — голос внутри него звучал тихо, с болезненностью. Это был голос его здравого смысла. Остатки после той разрухи, которые всё ещё пытались удержать его на краю. — Если мы сделаем это, то станем такими же, как он. Мы уничтожим всё, что Намджун строил по кирпичикам, пытаясь нас спасти.       — Намджун строит стены из камня! — Джин прижал Хёнсу к себе так крепко, что малыш, только уснувший, недовольно пискнул во сне. — А я буду строить их из стали и крови того, кто однажды сломал меня на части и бросил умирать. Я перестраховался. Я знаю каждую его слабость.       — Мы больны... — голос дрожал от отчаяния. — Мы видим заговоры там, где их нет. Наш план — это самоубийство. Давай оставим это. Положим Хёнсу, выпьем лекарство. Слышишь? Просто выпьем таблетки, которые оставил врач...       Джин резко отвернулся от зеркала, не желая больше видеть свои собственные глаза, полные непрошенных слёз к самому себе. Он мешал ему.       — Я не болен. Я наконец-то окреп, — отрезал он, укладывая Хёнсу в кроватку и выходя из спальни.       В этот же момент в замочной скважине повернулся ключ. Щелчок — и Джин моментально преобразился. Яростный блеск в глазах потух, плечи опустились, а на губы легла та самая кроткая, чуть утомленная улыбка, которую любил Намджун.

🗝

      Осушив бутылку до конца и утерев с лица пот промокшей почти насквозь футболкой, Миндже примостился у деревянных перил мостика. Чуть прохладная погода в апреле не ощущается совсем: разогретое солнцем и пробежкой тело, наоборот, пышет жаром. Подставляя мокрое лицо под солнце, он с наслаждением выдыхает, чувствуя, как приятная усталость ноет в мышцах.       В Кванджу он освоился достаточно быстро. В конце ноября того года уже смог устроиться на работу в небольшой кофейне рядом с домом. Деньги, которые оставил Чонгук на столе перед тем, как уехать, он не трогал, не считая первого месяца без работы, пока приходил в себя после родов. Сейчас, в своей тихой и размеренной жизни, где нет ничего от прошлой, даже имени, он по-настоящему счастлив. Конечно, он не отрицает и не скрывает, что по ночам в голову лезут образы Хосока и Хёну, по которым тоскует избитое сердце. Но такова была цена его спокойствия.       Эгоистично — да. Можно ли его за подобное осудить — вполне себе. Но ему плевать.       Лим Миндже остался там, в Сеуле. Здесь, в Кванджу, он Чхве Ёнджун.       Два разных человека. Две разные истории жизни и прошлого. Другие увлечения, другая внешность, другая повседневность. Другая личность.       — Доброе утро, госпожа Пак, — с улыбкой кланяется омега, подходя к дому и замечая старушку соседку.       — Доброе утро, мальчик мой, — женщина приветливо улыбается. — Ты уже с пробежки? Время-то только половина восьмого!       — Нечего бока отлёживать, — хмыкает он.       — И то верно, — кивает соседка. — Заходи потом, я тебе кимчи отложу — заберёшь.       — Госпожа Пак...       — Отказы не принимаются. Я наготовила много для себя одной, а тебе надо хорошо питаться.       — Хорошо, — всё же соглашается и наконец-то заходит в дом, где моментально раздаётся писк под ногами.       Чёрный комок по кличке Хим трётся о ноги омеги, мяукая так, словно ругает хозяина за долгое отсутствие. Омега стягивает кроссовки, оставляя их у порога, и подхватывает Хима на руки. Кот возмущённо толкает лапками влажную футболку хозяина, но через секунду сдаётся, начиная громко вибрировать в такт бешено колотящемуся после пробежки сердцу.       — Ну всё-всё, заждался, — шепчет он, проходя на кухню, где в воздухе ещё висит слабый аромат вчерашнего чая с ромашкой.       Он включает чайник и на мгновение замирает, глядя в окно на просыпающийся Кванджу. Здесь горы кажутся ближе, а воздух — чище, словно он способен вымыть из памяти даже ту липкую горечь, что осела в душе после Сеула. И ему это удаётся, на самом деле. За семь месяцев боль от тоски утихает.       Время лечит, как говорят многие, но Миндже с уверенностью может сказать, что нихрена это не так.       Время не лечит, оно просто притупляет боль.       Принимая душ, он подставляет лицо под струи прохладной воды, смывая соль и остатки сна. В зеркале на него смотрит другой человек: чёлка чуть длиннее, взгляд спокойнее, а в уголках губ затаилась та самая тихая уверенность, которой никогда не было у Лим Миндже. Тот, прежний, вечно чего-то ждал, на что-то надеялся и чего-то боялся. Чхве Ёнджун же просто живет. Даже пирсинг весь снял, оставляя только проколы в ушах.       Переодевшись в сухую одежду и наполнив миску Хима кормом, он выходит на крыльцо заднего двора. Нужно успеть перекусить и заглянуть к госпоже Пак за кимчи перед сменой в кофейне. Там его ждут привычные запахи, звон колокольчика над дверью и полное отсутствие призраков прошлого. Ничего из того, что когда-то было целым миром для него: ни брата, ни Хосока с Хёну, ни Смеральдо с Ликорис.       Он делает глубокий вдох, чувствуя, как апрельский ветерок щекочет шею. Цена спокойствия была высокой, но каждый такой глоток свободы подтверждал: оно того стоило. Стоило того, чтобы заключить сделку с Дьяволом. Больно? Да. Жалеет ли он? Нет.       Хим, мурлыкая, запрыгивает на перила рядом, начиная тереться чёрным бочком о плечо Миндже, а брюнет вспоминает тот вечер в конце декабря, когда принёс это чудо в дом. Колючий на редкость холод: ледяной ветер со снегом, пробирающий до костей. В то время Кванджу казался ему всё ещё чужим, несмотря на праздник. Он тогда только-только начал приходить в себя, и одиночество в пустом доме давило на плечи тяжелее любого груза.       Он нашёл его у самого порога, в тени массивной калитки. Маленький чёрный комок, почти неразличимый в сумерках, даже не мяукал — сил хватало лишь на хриплый, едва слышный писк.       Миндже помнит, как дрожали его собственные руки, когда он прижимал замёрзшего котёнка к груди, пытаясь согреть под курткой. В ту ночь он не спал: отпаивал животное тёплым молоком из найденной пипетки и слушал, как за окном воет вьюга. Именно тогда, глядя в огромные зелёные глаза, он впервые почувствовал, что в этом доме поселилась жизнь, а не просто его собственное выжженное прошлое, убивающее его медленно, но верно.       Дом, который выделило ему семейство Ким с барского плеча, стал его крепостью — скромный, выполненный в традиционном корейском стиле, неприметный снаружи, но идеально защищённый внутри. Для соседей, вроде госпожи Пак, это просто старое жильё, доставшееся «племяннику знакомых», но Миндже знает: замок на двери стоит дороже всей мебели в его старой квартире в Сеуле, а стены хранят тайну его местонахождения надёжнее, чем любой бункер. Чонгук постарался на славу, скрыв его.       Поднимаясь по скрипучим ступеням с миской кимчи в руках, он ловит себя на мысли, что эта опека Чонгука — единственная нить, связывающая его с прошлой жизнью. Но эта нить не душит, она лишь дает опору. Ким не показывается сам, просто Лим знает, что за ним изредка наблюдают и, гадать не надо, докладывают Чонгуку.       Он ставит гостинец на стол и проводит рукой по гладкой поверхности столешницы. Здесь, в тишине дома, который технически ему не принадлежит, он чувствует себя хозяином своей судьбы впервые за долгие годы. Никакой прислуги, никакого пафоса особняков и людей из высшего общества, только мурчание Хима и далёкий шум просыпающегося города.       Омега накидывает лёгкую ветровку и, захватив сумку, бросает последний взгляд на кота, выходя за дверь и проверяя, плотно ли закрыт замок.

🗝

(Реплики на китайском языке будут выделены курсивом.)

      Несмотря на загруженность своего графика, Чонгук с большой охотой отправился встречать гостей сам. Инчхон замер в ожидании вместе с Кимом, облокотившимся на капот своей машины. После пары месяцев разъездов с водителем, сесть за руль было равносильно отпущению самого себя. К его же сожалению, назад он поедет опять с водителем. Частный терминал был практически пуст, если не считать охраны в строгих костюмах и персонала. У выхода на взлётную полосу выстроилась безупречная линия из чёрных автомобилей: два флагманских Фантома во главе и четыре Мерседеса охраны. Когда шасси частного самолёта коснулись асфальта, омега отбросил окурок в сторону, жестом давая охране команду разойтись.       Как только семья Цай спустилась на землю, Чонгук шагнул навстречу с улыбкой, раскидывая руки в стороны, со смехом ловя в объятия бегущего вперёди всех Лэя:       — Чонгук! — выкрикивая имя старшего на китайском.       — Как ты вырос! — поднимая омегу на руки, удивляется Чонгук. — Скоро старшего брата догонишь в росте, — хмыкает, кивая в приветствии Лиану, который был куда выше младшего. Тому ещё расти и расти.       — А я почти уже догнал, — хвастается, обнимая парня за шею напоследок и отпуская, когда чувствует твёрдый асфальт под ногами.       — Говоришь о том, как вырос этот негодник, а сам-то! — Шу Цай по-отцовски раскрывает руки, ловя теперь уже Кима в объятия. — Дорогая, ты только посмотри! Расцвёл ещё больше с нашей последней встречи.       — Я рад, что вы добрались без происшествий, — негромко произносит Чонгук, отпуская альфу. — Тэхён места себе не находит, что не смог приехать в аэропорт, но он уже ждёт вас в особняке. Лично проверял запасы алкоголя.       Когда к ним подошла Ланьюн, Чонгук мягко взял её за руки, также улыбнувшись.       — Ланьюн, вы выглядите прекрасно, несмотря на перелёт.       — Спасибо, Чонгук, — улыбнулась Ланьюн, высвободив одну ладонь и коснувшись его щеки.       Чонгук сам открыл дверь Роллс-Ройса для женщины и детей, убеждаясь, что ей удобно. Несмотря на то, что вокруг стояли вооружённые люди, а за тонированными стёклами Мерседесов дежурили лучшие бойцы клана, атмосфера внутри кортежа была почти домашней.       — Господин Шу, — закрывая дверь и оборачиваясь к старшему, — мы с вами во втором. Обсудим пока детали, — альфа кивнул, следуя за омегой.       Когда кортеж тронулся, Чонгук и Шу Цай оказались в изолированной тишине заднего ряда сидений бронированного Фантома. Юноша собственноручно плеснул в стакан альфы коллекционный виски, демонстрируя гостеприимство, но взгляд его оставался цепким и деловым.       — Господин Шу, я ценю, что вы согласились на разговор без посторонних, — начал Чонгук, открывая на планшете зашифрованную карту.       Шу Цай медленно вдохнул аромат напитка, изучая омегу, попутно забирая из рук того планшет. «Тэхён, ты гений или безумец?» — пронеслось в мыслях лидера Вошинво. — «Отдать оружейный контракт в такие молодые руки... Оружие не прощает ошибок, это не ювелирный бизнес».       — Оружие — это ответственность, Чонгук, — пробасил вслух. — Здесь дефект стоит жизни правительств. Как ты собираешься обходить корейские законы? Здесь за один патрон дают пять лет, — Чонгук на это слегка улыбнулся, и эта улыбка заставила Шу Цая внутренне подобраться.       — В Корее закон — это удавка, — спокойно ответил Ким, кивая. — Поэтому я не храню здесь товар, а только изготавливаю. А храню я здесь время. Все грузы Вошинво проходят через мои коридоры в Инчхоне под видом высокоточного оборудования для моих ювелирных заводов. Таможня видит документы доверенного импортёра и лазерные установки для огранки алмазов. На деле контейнеры даже не вскрываются — они попадают в слепую зону камер на сорок минут, где мои люди меняют чипы отслеживания.       Невероятно. Шу Цай смотрел на мерцающие точки на экране, изучая и поражаясь всё больше. Чонгук превратил государственную машину в свой упаковочный цех. Пока они воевали с береговой охраной, мальчишка просто переигрывал законы в свою пользу.       — А если вскроют? — прищурился альфа.       — Я внедрил систему блокчейна, — Чонгук наклонился ближе, увеличивая схему на экране. — Если пломба вскрывается без авторизации, срабатывает термитный заряд. Товар превращается в хлам, улики исчезают. А для логистики на Ближнем Востоке я использую рыболовецкие флотилии в Омане, как живой щит. Мы сократим ваш путь на четыре дня.       Шу Цай молчал, чувствуя смесь тревоги и восхищения. Чонгук был опаснее Тэхёна. Тот хотя бы рычит, а этот улыбается, затягивая петлю. Он не переигрывает закон — он заставил закон работать на себя и свою прибыль.       — Ты опасный маленький Дьявол, Чонгук, — усмехнулся мужчина, залпом допивая виски. — Твой муж знал, что делал. Вошинво передаст тебе управление тяжёлыми поставками. Но учти: если я увижу хоть одну осечку...       — Осечек не будет, господин Шу, — мягко перебил Чонгук, когда кортеж въехал в ворота Тёмного особняка. — Моя репутация перед партнёрами и вами, а также доверие Тэхёна, стоят дороже любого груза.       Когда машины одна за другой плавно остановились у главного входа, Чонгук первым вышел из машины, сохраняя безупречную осанку и ловя взгляд мужа на себе. Тэхён уже ждал их у дверей. Одетый по стандарту в чёрную тройку, с неизменным спокойствием во взгляде, но стоило посмотреть на Чонгука, в нём на мгновение промелькнула искра гордости и нежности.       Шу Цай вышел из машины следом. Старший альфа не спешил подходить к Тэхёну. Он остановился рядом с Чонгуком, на мгновение задержав руку на его плече — жест, который в мире триад значил больше, чем любая официальная бумага. Это было признание равного. Признание омеги, которому нет и двадцати.       Тэхён медленно направился к ним навстречу сам. Его взгляд скользнул по расслабленному лицу Шу Цая, по уверенному жесту Чонгука, и он всё понял без слов. Чонгук не просто доставил гостей — он совершил сделку ещё до того, как они переступили порог дома.       — Вижу, дорога из аэропорта была продуктивной?       Шу Цай коротко рассмеялся, качая головой.       — Тэхён, ты всегда был хитрым, но подарок, который ты сделал своему омеге, оказался острее самурайского меча. Твой муж только что заставил меня пересмотреть бюджеты Вошинво на следующий год.       Тэхён перевёл взгляд на супруга. Чонгук лишь едва заметно склонил голову, пряча в уголках губ торжествующую улыбку. Разговор об этом их ждёт позже, за закрытыми дверями спальни.       — Я лишь показал господину Шу возможности наших новых маршрутов, — наигранно скромно.       — «Возможности»? — хмыкнул Шу Цай, двинувшись к дверям. — Он показал мне будущее, в котором мы либо партнёры, либо пыль на его логистических картах. Боги, ну и махина, — перейдя на другую тему, альфа оглядел фасад особняка, вскинув голову. — Сто лет здесь не был.       Тэхён приобнял Чонгука за талию, притягивая к себе.       — Раз так, — Тэхён обернулся к младшему, шепча по-корейски на ухо, — вечер обещает быть интересным. Ланьюн, дети, — развернувшись к гостям, кинув взгляд на Лэя и подмигнув ему, — прошу в дом. Чонгук подготовил всё, чтобы вы чувствовали себя как в Гонконге, но с корейским размахом.       Стоило тяжёлым дверям распахнуться, в холле воцарилась тишина. Из глубины гостиной навстречу гостям вышел омега, чья походка и аура заставили время в пространстве буквально застыть, как и гостей.       Шу Цай, который секунду назад уверенно обсуждал дела, вдруг резко остановился. Руки дрогнули. Лидер триады, видевший тысячи смертей и не знавший страха, побледнел так, словно перед ним разверзлась бездна.       — Соджун... — выдохнул он, но тут же осёкся, понимая, что перед ним не его покойный друг, а тот, о ком они чтили память четверть века. — Уён?       Те же благородные черты, та же недосягаемая грация супруга Ким Соджуна, но в его глазах теперь таилась мудрость человека, вернувшегося практически с того света.       — Здравствуй, Цай, — голос Уёна на китайском прозвучал мягко, но в нём была мощь былого клана. — Прошло много времени с нашего последнего ужина в Гонконге. Да?       Шу Цай сделал нетвёрдый шаг вперёд, глаза наполнились влагой — редкое зрелище для лидера триады.       — Уён... мы искали тебя. Соджун до последнего вздоха твердил о тебе. Мы перевернули всю страну в поисках следа... Как? Почему сейчас? — он перевёл ошарашенный взгляд на Тэхёна.       Ким Тэхён не просто возрождал клан, он собирал воедино разорванное прошлое своей семьи.       — Мой сын вернул меня с того света, — ответил омега, мягко улыбнувшись старому другу семьи.       Шу Цай медленно склонил голову, впервые за день чувствуя себя не великим главой, а просто человеком, обрётшим покой на душе.       — Если бы Соджун видел это... — прошептал он. — Тэхён, ты превзошёл отца. Ты вернул солнце в этот дом.       Чонгук сделал шаг вперёд, мягко прерывая волну накатывающей лирики:       — Господин Шу, пойдёмте к столу.       Шу Цай вытер лицо ладонью, возвращая себе маску главы триады, но в глазах теперь горела преданность, какой не купят никакие оружейные контракты.       — Ким Уён жив... — выдохнул он, оборачиваясь к своей семье. — Дорогая, дети, поклонитесь. Вы видите перед собой человека, ради которого ваш отец когда-то был готов сжечь весь мир.

***

      После ужина Тэхён жестом пригласил Шу Цая ненадолго в кабинет. В помещении, которое когда-то принадлежало Соджуну, время словно застыло: тот же тяжёлый запах дорогого табака, те же дубовые панели, видевшие вспышки ярости лидера второго поколения клана. Тэхён прошёл к небольшому бару и плеснул в два бокала ром, не спрашивая гостя.       — Ты выглядишь так, будто увидел призрака, — произнёс Тэхён, возвращаясь к привычной корейской речи и протягивая бокал. Весь вид альфы на фоне этого кабинета относил Цая куда-то в прошлое, где он навещал ещё Соджуна.       — Я и увидел призрака, — мужчина тяжело опустился в кресло. — Ким Уён... Все были уверены, что от него не осталось даже пепла.       Тэхён сел напротив, закинув ногу на ногу и холодно засверлил взглядом стол. Шу Цай усмехнулся, вспоминая хозяина этого кабинета вновь: та же поза, то же движение рук.       — Соджун был жестоким человеком, Тэхён. Я видел, как он ломал тебя с пяти лет, когда пропал Уён. Я помню, как он выбивал из тебя слёзы, пока ты не превратился в ледяную статую. Его жестокость была неоправданной. Он был вестником хаоса и холодного разрушения, без тени сострадания. Он бы уничтожил Ликорис вместе с Уёном, лишь бы утолить жажду мести.       Тэхён медленно провёл пальцем по краю бокала, его взгляд стал пугающе отстранённым. Он ведь тоже почти уничтожил японцев вместе с папой, не подозревая об этом.       — Соджун выжигал во мне всё человеческое, — сморгнув навязчивые мысли. — Он заставлял меня смотреть на то, как режут живых людей, как он сам это делает; заставлял стрелять по ещё живым людям, чтобы я привык к запаху смерти. Мне тогда не было и десяти, кажется, — воспоминания полились вслух. Алкоголь, выпитый за ужином и сейчас, ударил в голову. — Он моими руками убил своих братьев. Этот человек не имел ни капли святого за душой, каким бы Дьяволом ни был я. И этот же человек не смог найти его, даже перевернув всю страну.       Тэхён подался вперёд, и Шу Цай невольно вжался в кресло — в этом кабинете молодой Ким теперь выглядел опаснее своего отца.       — Соджун учил меня, что омега в семье — это слабость, поскольку сам сделал Уёна своей ахиллесовой пятой. Он хотел, чтобы я ни к кому не привязывался. Он проиграл. Я привязался к Чонгуку, но вместо того чтобы просто поставить его рядом с собой и считать ровней, как это сделал отец, я сделал из своего омеги подобие себя, только куда свирепее, и дал в руки армию. И он с ней успешно справляется. А Ликорис сейчас под другим руководством, и они на моём коротком поводке. Соджун же умер в ярости и отчаянии, так и не узнав, что папа жив.       Шу Цай поднял бокал, признавая новую иерархию в стенах этого старого кабинета.       — Твоя жестокость — это гарантия вашей свободы, — признал лидер триады. — За тебя, Тэхён. Ты действительно превзошёл своего создателя. И знаешь, — продолжил, сделав глоток алкоголя, — увидев Чонгука впервые, когда ты привёз его с собой в Гонконг, он показался мне на вид фарфоровой куклой из семейки Чон. Но потом, когда вы бросили мне под ноги тела Шана и Ходзё, я увидел его совсем с другой стороны. Уже тогда я увидел в его глазах то же самое, что вижу каждый раз в твоих. Только у него это приправлено пугающей невинностью. А сегодня он просто взял и разложил мне логистику так, словно сам строил эти порты. Ему всего девятнадцать, а уже проделывает такие успехи...       — В этом его главная сила, — Тэхён едва заметно усмехнулся, перебивая и откидываясь на спинку кресла. — Все смотрят на его возраст, ожидая увидеть слабость. А Чонгук в это время уже затягивает петлю на их шее. Всё как Ланьюн и сказала: «Вы удивительно похожи. В тебе живёт та же холодная дистанция, та же способность замирать и ждать своего часа, пока мир вокруг суетится и шумит. Люди видят в тебе интеллект и выдержку, но мы знаем: внутри тебя скрыта такая же смертоносная точность. Ты не тратишь слова впустую, как он не тратит яд. Твой разум — это такой же совершенный механизм, отточенный годами заточения истинного тебя в одиночестве и книгах, способный парализовать любого противника одним лишь точным замечанием», — цитирует текст, который запомнил с первого раза. — Я подарил ему этот бизнес не для развлечения. Я дал ему его, потому что он — единственный, кому я могу доверить расширение капитала семьи. Чонгук — это мой венец. Моя душа. Он взял от меня мою жестокость, очистил её от хаоса и превратил в систему. Тот, кто решит, что в девятнадцать лет он слаб, совершит последнюю ошибку в своей жизни. Как и было в случае со мной, после смерти отца. Никто ведь до последнего не признавал восемнадцатилетнего сопляка, — хмыкнув весело от воспоминаний.       — Я заметил, — кивнул мужчина. — Как тебе удалось воспитать в нем это? Соджун ломал тебя через колено, а ты?       Тэхён перевёл взгляд на портрет отца на стене. Отражение.       — Я не ломал его, Шу. Я просто убрал все преграды для его истинной натуры. Отец считал, что детей нужно ломать. Я же дал Чонгуку власть, от которой у других кружится голова. Он знает: за его спиной стою я, а под его рукой — семья и власть над другими кланами. Это сочетание абсолютной безопасности и безграничного ресурса сделало его самым эффективным инструментом Смеральдо.       Шу Цай покачал головой. В голове всё ещё всплывала сцена из машины, где Чонгук с безупречной вежливостью описывал тонкости логистики.       — Он мыслит категориями алгоритмов и прибыли, Тэхён. Твой омега — это хирург с окровавленным скальпелем в белых перчатках.       — Именно, — голос Тэхёна стал тише. — Соджун хотел создать бездушную машину, а я создал стратега. Чонгук — это моё наследие, которое никто не сможет у меня отнять. И если Вошинво хочет быть частью этого будущего, вам придётся привыкнуть, что основные приказы по логистике теперь исходят от этого девятнадцатилетнего «мальчишки».       — Он чистейший Дьявол в обличье ангела. И, честно говоря, я рад, что этот Дьявол на нашей стороне и пополняет ряды семьи Ким, а не остаётся по сей день по ту сторону, где Хосок не дал бы ему воздуха.       — Это имя — моя головная боль, — прикрыв глаза, покачал головой.       — Я наслышан, — кивнув Цай. — Неужели при таких возможностях вы не можете их удавить?       — Можем. Но у нас взят нейтралитет между семьями. А доказательств, что это делают они, нет. Что я, что Чонгук, мы рыскаем в поисках хоть какой-то зацепки, но безуспешно, — выдыхает устало. — Единственное, что мы за всё время нашли, это парочка крыс, которые следили за нами. Они сказали, что от Ким Хуонга...       — Боги, — поморщился Цай. — Этот омега всё ещё живой? Никто так и не удосужился пристрелить эту суку?       — Смотрю, знакомство с ним вызывает не лучшие воспоминания.       — Мелкий, подлый омега, который в своё время ничего, кроме как быть во всём первым, не видел. Быть первым омегой — не удалось, твой папа опередил; быть первым, кто родил ребёнка, да, вышло, но и тут оплошность: наследник-то ты, а не Намджун. Эта змея ещё и завистливая до кучи.       — Знаю-знаю.       — И так что по итогу с теми пойманными?       — Подставные. От имени Хуонга, да. Но подставные, — Тэхён замолчал на время и, кинув взгляд на часы на стене, вновь вернул его к китайцу. — Мы засиделись. Пошли вниз. Остальное обсудим завтра.

***

      Чонгук неторопливо шагнул в кабинет, пропахший смесью яда и ореха. Запах, тянувшийся теперь за ним везде, действовал на питомца особо успокаивающе. Приоткрыв стеклянную дверь террариума и удерживая одной рукой стальной пинцет, омега заворожённо смотрел на Видара, чья чешуя в мягком свете ламп отливала глубоким антрацитовым оттенком. Змея зашевелилась, почувствовав присутствие хозяина. Тайпан не сделал резкого выпада, наоборот, он медленно приподнял голову, лизнув воздух раздвоенным языком, внимательно смотря на Чонгука в ответ.       — Проголодался, мой красавец? — шепча с улыбкой.       Аккуратно подцепив пинцетом уже размороженную крупную крысу, протянул её в террариум. Как только добыча оказалась в зоне досягаемости, движения омеги стали предельно чёткими: он осторожно поднёс ту ближе, крепко держа пинцет. Чонгук не боялся его, но прекрасно понимал и принимал опасность любимца. Тайпан следил за движением, глаза-бусинки блестели. Мгновение — и змея резко бросилась вперёд, а челюсти сомкнулись на добыче.       Чонгук, подавшись вперёд и почти касаясь лбом прохладного стекла, наблюдал, как Видар начал медленно заглатывать крысу, как тело изгибалось и растягивалось. Его зрачки расширились, отражая золотистый свет ламп террариума. Он наблюдал за процессом поглощения с тем же трепетом, с каким обычно родители смотрят на своих детей.       — Посмотри на себя... совершенство, — выдохнул. — Ни одного лишнего движения. Только холодный расчёт.       Он заворожённо следил за тем, как челюсти змеи плавно, поочерёдно находили на добычу, растягиваясь с анатомической точностью. В этом не было вульгарной жестокости — только триумф хищника над жертвой.       Триумф Нового Смеральдо над остальными кланами. И не только в пределах их страны.       Видар, заглотив последнюю часть, замер, словно прислушиваясь к его голосу. Чонгук искренне восхищался тем, как его любимец не нуждался в одобрении или демонстрации силы. Тайпану было достаточно просто быть самым ядовитым существом на планете.       — Мы с тобой одной крови, моё божество. Тихие. Смертельные.

***

      Шею выцеловывают с дикой ненасытностью и рычанием в груди, крепко сжимая измученную кожу на талии. Чонгук задыхается от чувства наслаждения, закатывая глаза и откидывая голову на подушки, вдавливая её в них сильнее, чтобы открыть больше доступа к шее.       — Душа моя, я поражаюсь, — в глубокой ночи голос мужа пускает мурашки. Особенно, когда нервы натянуты как гитарная струна. — Du... — мужчина поднимает руки к лицу напротив, обхватывает щёки и впечатывается в истерзанные губы в который раз за эту ночь, — ...du hast den alten Mann um den Finger gehalten. Ich habe alles so umgestaltet, dass er für dich arbeitet, — шепчет на втором родном языке, зная, что даже у стен собственного дома есть уши.       — Ich hatte Zeit, alles gründlich zu überdenken, — скалится в улыбке, царапая ногтями обнажённую грудь альфы. — Aber wir reden später darüber, — не стирая улыбку с лица, Чонгук толкает Тэхёна в грудь, укладывая его на спину и седлая чужие бёдра.