Впусти меня

      До Афин наша парочка без проблем добралась самолётом, а приземлившись, прямо у трапа дорогих гостей встретил седой как лунь, горбоносый, как и положено потомку древних эллинов, мужчина, чуть не с реверансами усадил в машину, сам лично сел на место водителя и уверенно покатил в город. — Могу предложить русским товарищам лучшую гостиницу в столице, — довольно сносно болтая на языке Пушкина и Достоевского, начал беседу мужчина. — Ну да, — хмыкнул Василий, — был бы у нас спонсором Абрамович… — Уж лучше поближе к месту, — вмешался в разговор разбитый перелётом до головной боли Синягин. — Я слышал, туда можно подлететь на вертолете. — О’кей, — покладисто кивнул водитель. — Сейчас раннее утро. Я предупрежу пилота, через час вылетаем. Компактный уютный геликоптер плавно оторвался от земли и двое туристов, помахав в иллюминатор доставившему их сюда греку, с удовольствием откинулись в мягких кожаных креслах, приготовившись к длительному полету. А пока Вася во все глаза смотрел на проплывающие внизу экзотические картины, Синягин сосредоточенно сверял по смартфону маршрут. Затем перебрался поближе к пилоту, и, надев наушники, громко спросил: — Как много там народу пропадает? — Каждый год человек по десять, господин. — И все летом? — Точно так, мистер. — А почему до места не летим? — Тут какая-то хрень происходит, — пилот от возбуждения даже махнул рукой. — Не долетая километров пятьдесят до этой проклятой горы, у вертолета отказывает навигация и большинство другой электроники. Никто пока не рискнул на такой машине лететь дальше. Я тоже не самоубийца, так что высажу вас максимально близко, насколько смогу, а дальше вы уж сами. Только учтите, связи там тоже нет, так что на мобильники можете положить большой и толстый. Заберу вас на том же месте и в тоже время через два дня. — А если мы по какой-либо причине не успеем? — Буду прилетать ещё двое суток подряд. Потом добирайтесь сами. — Хорошая перспектива. — Лучше поспите пока, — флегматично пожал плечами пилот, — нам ещё целый час лететь. Андрей послушал доброго совета и уже через пять минут, несмотря на непрекращающийся грохот, заснул. *** Девушка, одетая в кожаные сандалии и в развевающуюся на теплом ветру лёгкую, почти невесомую белоснежную тунику, шла по вымощенной булыжниками широкой дороге, неся на плече узкий, и, видимо, очень тяжёлый кувшин. — Доброго дня вам, госпожа, — приветствовал красавицу Андрей, — не подскажите, как найти Гору Ахиллеса? — Нет здесь такого места, незнакомец, — проговорила удивлённая девушка, остановившись и переставив кувшин на другое плечо. Боязливо оглянувшись и подойдя к Синягину вплотную, прошептала в самое ухо: — Зря ты сюда приехал. Да ещё мальчишку за собой тащишь. Поворачивай лучше назад. Здесь повсюду смерть. — глаза незнакомки сверкнули на миг расплавленным металлом. Синягин оглянулся и увидел возникших словно из ниоткуда стоящих с обоих сторон вдоль дороги закованных в доспехи выстроенных в ряды молчаливых воинов. Их были сотни — с хмурыми суровыми лицами. Казалось, они ещё живут своей прошлой, насыщенной страстями, сражениями и кровью жизнью. Всё это было настолько реально, что парень словно сомнамбула подошёл к одному из них и осторожно потрогал круглый, медный, с затейливой гравировкой, чуть выпуклый по центру щит, похожий на щиты древних викингов. Ощутив на ладони гладкий теплый металл, коснулся мягкого гребня на шлеме, и даже, взявшись за рукоять, наполовину вынул из деревянных ножен широкий меч. Замедленно, словно во сне, провел пальцем по острию. На коже тотчас выступила кровь, палец больно защипало. Внезапно в наступившую гробовую тишину ворвался звук работающего двигателя, древняя дорога пропала, унося с собой давно сгинувших воинов и незнакомую девушку, очень советовавшую Андрею вернуться назад. — Андрей Егорыч, а можно нескромный вопрос? Костер ярко горел, и Синягин, на всякий случай подбросив ещё хворосту, помешал доходящую в котелке деревянной ложкой уху и уселся на плащ рядом с практикантом. Небольшая речка тихо плескалась на перекатах. Светила яркая, полная июльская луна. Андрей, поменяв лейкопластырь с всё ещё незаживающего от порезанного об меч во сне пальца (кто б ему объяснил, как такое может быть?!), разлил остатки коньяка по стаканам. Ребята выпили, занюхали бутербродами с копчёным салом. Романтика! Не зря же парня потянуло на душевные, а-ля за жизнь, разговоры. — Ну валяй, спрашивай. — Почему вы ещё не женаты? Я думал в тридцать лет любой нормальный мужчина должен завести семью. Неужели не хочется домашнего тепла, уюта, детей, наконец? — Да потому, что служба у нас ненормальная, — сплюнул мятую травинку на землю Синягин. — Возможностей было сколько угодно. И предложения делал не раз. Потом вдруг исчезал на месяц, причём пропадал наглухо, в смысле дозвониться нельзя, а, вернувшись, в лучшем случае находил на столе ключи от квартиры. — А в худшем? — поинтересовался парень, искоса зыркнув белками глаз. — Да всяко бывало, — в отблесках костра перекосившаяся физиономия Андрея сделалась похожа на Пьеро. — И скандалы с битьём посуды, и попытки суицида. Одна даже отравить меня попыталась, благо в последний момент струсила и чашку на пол смахнула. С тех пор дал себе зарок не сходиться с женщинами ближе одного шага, какая бы распрекрасная она с виду не была. И ещё. Ты учти, салага, что работа у тебя дюже опасная. Каждый день под смертью ходим. Мало кто с нашего отдела в своей постели коньки отбрасывает. Так что прими мои слова к сведению и учись на моих ошибках, пока свои ещё, слава богу, наделать не успел. Синягин вздохнул и с еле уловимой тоской посмотрел на мерцающую в лунном свете гладь реки. — Ну, хватит разговоров, пора и пожрать. Вон, уха поспела. Ароматный супчик, сваренный из здесь же пойманных жирных линей быстро разлили по чашкам, посыпали сверху зелёным лучком с петрушкой, и с удовольствием выхлебали до дна. Затем выкурили по сигарете, молча сходили по очереди до ветру, и так же молча забрались в палатку — разговаривать по душам что-то расхотелось. Голубев отрубился сразу, как только голову донес до используемого вместо подушки рюкзака. К Синягину же сон никак не шел, а потому, поворочавшись с боку на бок почти с час, он снова вздохнул и подумал, что вздыхать в последнее время он стал не в пример глубже и чаще, чем дореволюционная барышня курсистка, мучимая сердечными томлениями души. Андрей зажёг фонарь и ещё какое-то время задумчиво листал прихваченный из дома потрёпанный роман про Древнюю Грецию, гладиаторов, и тому подобную лабуду, и сам не понял, когда погрузился в сон… *** Огромную ночную арену заливал тёплый мерцающий свет тысяч факелов, отчего было светло как днём. Дневная невыносимая жара, от которой плавился песок и охраняющие «Амфитеатр Флавиев» закованные в броню воины падали замертво сменилась благословенной прохладой. Добропорядочные горожане, ещё несколько часов назад мечтавшие лишь о глотке холодной воды и ложе в тени под виноградной лозой, внезапно возжаждали хлеба и зрелищ, несколькими шумными потоками устремившись к четырем открытым настежь воротам. Андрей застыл у кованой решетки, одетый в блестящие доспехи, с медным щитом на спине, копьём и мечом в руках, испытывая непередаваемое ощущение от предвкушения схватки, знакомое только тому, кто в таких схватках участвовал. — Сегодня хороший день для вороньей пирушки, — оригинальным способом попытался подбодрить гладиатора Пифий. Впрочем, многоопытному наставнику с окладистой белоснежной седой бородой было виднее. За тридцать лет он не одну сотню воинов проводил из этих ворот на смерть и только Афине известно, скольких ещё проводит, если, конечно, боги внезапно не заберут его в царство Аида. Фанфары прозвучали неожиданно. Воин привычно, как всегда, склонив голову, прочитал короткую молитву — Да поможет тебе Марс, — коснулся его плеча старик, коротко пихнув вперед. Ворота открылись, и мужчина выбежал на приветственно ревущую арену. Всё здесь было знакомо до боли. Вон справа разместилась трибуна с самыми богатыми и уважаемыми жителями города, чья родословная, по их же словам, восходит ко временам Геракла и Птолемея. Слуги подают им вино и закуски, а специально обученные мальчики по кивку головы подбегают к зовущему, изящно опускаются коленками на вышитую подушечку и виртуозно ублажают ртом. Основная же толпа — голодранцы. Обычные, без роду и племени ремесленники и торговцы, у которых хватило денег лишь на входной билет, но за свои кровные они хотят получить по полной, вот и орут, разогревая себя и распаляя и без того буйную публику. «Противников четверо», — мысленно посчитал гладиатор. — «Двое арабов, один белокожий, похож на римлянина. Интересно, как он попал в гладиаторы, за какие грехи? И один совсем ещё юноша, лет семнадцати, не больше. Этого то за что? Он уже трясется от страха. Вон, моча по ноге стекает. О, боги, где ваша справедливость?» Наверху ударили в гонг и трое стремглав кинулись на Андрея. Брошенное со всего маху копьё попало точно в щит одного из арабов, что никоим образом ему не помогло, ибо пробило насквозь и щит, и мягкое тело, что пряталось за ним, на пару мгновений приподняв беднягу над ареной и уронив на песок. Минус один. Оставшийся темнокожий и римлянин слаженно навалились с двух сторон, попадая мечами по умело выставленному щиту, который пока, слава Юпитеру, ещё держался. Андрей понемногу пятился к воротам, не давая обойти себя. Изловчившись, он резко присел, подняв щит и чуть нагнув его, и взмахом меча отсек арабу ступню. Истекая кровью, тот с воплем завалился на песок. Всё, этот уже не противник. Минус два. С белым дела обстояли похуже. Он перестал нападать бездумно и какое-то время они лишь осторожно обменивались ударами, что, очевидно, не понравилось почтеннейшей публике. Раздался свист и в гладиаторов полетели тухлые яйца, раскисшие помидоры и бананы. «Пора заканчивать эту бодягу» Уворачиваясь одновременно от меча и от несвежего фрукта, воин отвёл щитом меч противника и со всей дури ударил его лбом в переносицу. Противник коротко всхлипнул и рухнул как подкошенный. Андрей ногой отпихнул подальше чужое оружие. Медленно поднял свой меч, и, оглядев жаждущие крови трибуны, державшие кулаки большим пальцем вниз, со всей силы пригвоздил гладиатора к земле. Вот она, минута триумфа! Несколько месяцев выматывающих тренировок только ради этого мгновения. Стадион взревел, дружно скандируя имя победителя. Воин, красуясь, яростно вскинул обе руки к небу, принимая поздравления толпы. С трибун полетели цветы, а внезапно подбежавшая девчушка, вытянувшись в струнку, торжественно водрузила ему на склонённую голову лавровый венок. Воин ликовал, смакуя вкус победы, словно лучшее вино, как вдруг почувствовал сильный удар сзади, а из левого бока появилось блестящее в свете факелов остриё меча. Стадион притих. Гладиатор медленно развернулся и увидел трясущегося от страха мальчишку, про которого в пылу схватки он, честно говоря, и думать забыл. Воин отбросил щит и ударом кулака сбил парнишку с ног. Вырубленный могучим ударом, пацан всё же не выпустил рукоять меча, вцепившись в него насмерть. Лезвие меча вылетело из раны, словно пробка из бутылки. Стало горячо, просто обжигающе больно. Кровь, до этого лишь слегка капавшая, потекла по разворочанному боку и ноге ручьём, и через пару ударов сердца гладиатор без сил опустился на одно колено. В глазах помутилось, меч выпал из слабеющих рук, и наконец медленно, словно сквозь толщу воды опустился на мокрый от крови песок — под неистовый рёв довольных столь драматичной развязкой трибун… «Боги, почему же так холодно?», — это была первая мысль в вернувшемся из забытья измученном мозгу Андрея. Ужасно хотелось пить, а ещё давал о себе знать переполненный за ночь мочевой пузырь. И если с первым ещё можно было подождать, то второе могло решить вопрос и без него. Мужчина попробовал привстать. — Тебе нельзя, — чьи-то мягкие нежные руки осторожно поддержали его и подсунули под задницу что-то типа знакомой капитану не понаслышке медицинской утки. С облегчением отжурчал и почувствовал, как судно аккуратно вытянули из-под него. Кто-то неизвестный приподнял ему голову и поднес к губам какой-то сосуд. В горло полилось терпкое, разбавленное водой теплое вино, от которого сразу стало легче и раненый быстро заснул, провалившись в сон, как в омут. Следующее пробуждение было намного интереснее. Сил ощутимо прибавилось, а главное, он смог разглядеть свою сиделку. Им оказался тот самый мальчишка со здоровенным фингалом на пол лица, что так удачно сумел продырявить его на арене. Странно, но никакого гнева или даже простой неприязни к нему Андрей не чувствовал. В конце концов он был такой же игрушкой в руках богов, как и он сам, и не вина этого юноши, что таким вот способом он попробовал выторговать у богини судьбы ещё несколько лет жизни. — Как тебя зовут? — приподнявшись на локте, с интересом разглядывая завернутую лишь в лёгкий хитон стройную фигурку, спросил больной. — Бадрис, мой господин. — Почему ты зовёшь меня господином? Ты раб? — Я попал в плен, когда греки разбили персов при Платеях. Впрочем, победителям достались все мальчики из тысячного гарема царя всех царей. — Ты был наложником самого Дария? — чуть не присвистнул от удивления Андрей, и схватив паренька за руку, притянул его поближе, усадил около себя. — Расскажи, какой он? — Я не знаю. Парень покраснел, и в лучах бьющего сквозь оконный проём восходящего солнца его лицо показалось Андрею прекраснее облика Персея. — Он так и не осчастливил меня своим приглашением, хотя меня очень долго обучали. Нет никого искуснее меня в ночных забавах. Вот только кому я теперь такой нужен. Прозвучало сперва заносчиво, а потом довольно грустно: Бадрис явно решил, что его внешность погублена навсегда. — Это не удивительно, — лукаво улыбнулся гладиатор, — до тебя просто не дошла очередь, а теперь уже и не дойдет, — и будто невзначай погладил мальчишку по голой коленке. Юноша махом зарделся. Взгляд его сделался томным, будто просил разрешения. Убедившись, что не ошибся, он хитро сверкнул белками глаз из-под густых ресниц, опустил голову и осторожно прижался к ждущим губам. Чувствуя, что сопротивления нет и его ждут, Бадрис с поспешной готовностью скинул с себя одежду и уселся прямо на и так обнажённого Андрея. Принялся целовать и вылизывать горячим язычком шею, мелко прикусывая за выступающий кадык. Минуя забинтованный бок, осторожно опустился к животу. Взял в рот мошонку и ласково покатал яички, вызвав судорожный выдох Андрея. Наконец добрался до члена. Потянул шкурку, и, обнажив головку, с воодушевлением принялся её облизывать, доводя гладиатора до конвульсий. Он насаживался на ствол ртом с таким азартом, что Андрею только оставалось придерживать мальчишку за голову, тем самым регулируя скорость. Финал настал неожиданно скоро и мужчина с рыком излился в маленький алый рот, мысленно досадуя на свою рану, ибо рассчитывать на продолжение не мог, сил никаких не было. Сердце билось так, будто хотело выскочить из груди, пелена заволокла глаза, и Андрей, лишь по жаркому дыханию найдя измазанные горячие губы, принялся яростно их целовать, изредка промахиваясь, попадая в глаза, нос, шею. Постепенно пелена с глаз Андрея пропала, страсть утихла, да и силы к раненому ещё вчера гладиатору полностью не вернулись, а Бадрис сладко заснул, осторожно обняв мужчину рукой, закинув ногу ему на бедро, и пристроив голову на целом плече мужчины, которого мысленно посмел пожелать себе навсегда.