Впусти меня

— Первый раз о таком слышу, — задумчиво почесал лысину полковник. — Эээ… а вы там, случайно, на радостях в запой не ударились? Да вы не стесняйтесь. Дело житейское, чего уж там. Начальства, меня то есть, поблизости нету. Вот вы и расслабились, так сказать. Плюс заработанный нехилый стресс, который русский человек снимает лишь одним проверенным способом. — Помилосердствуйте, Борис Семёныч, — укоризненно посмотрел на явно находящегося в тупике шефа Синягин. — Пьянка на девять дней… Это сколько же нужно водки выжрать, никакая печень не справится. Да и магазинов под боком там не было, а единственную бутылку коньяка мы ещё по пути к горе оприходовали под уху. — Ну, ну, не кипятись, капитан, — успокаивающе махнул рукой Пчёлкин. — Вон Васятка на попе ровно сидит и не возбухает. Бери пример с практиканта. — Толку то от возбуханий, — мрачно произнёс Голубев. — Девять дней моей юной, можно сказать целомудренной жизни коту под хвост. И чует моя задница, что концов мы в этой мутной истории не найдём. — Не гоже бы тебе задницей чуять, — почему-то подозрительно посмотрел в глаза сидящему напротив Синягину полковник. — Нахватался, понимаешь, в европах голубиных нравов, кабы не вышло чего. А впрочем, будем разбираться со всем этим триппером по порядку. Есть у меня, ребятушки, старинный приятель в Госархиве. В том его секторе, куда простым смертным вход заказан. В понедельник звякну Михалычу, озадачу. Даст бог, что-нибудь и нароет. Вам то хорошо, у вас уже все беды позади, а мне вот ещё к генералу на ковер идти, за ненайденного племяша ответ держать. Благо, как чувствовал, банку с вазелином и клизму у его секретарши оставил. — А с нами что? — уныло спросил капитан. — А что с вами? — сделал удивлённое выражение лица непосредственный начальник. — Сейчас пойдете в бухгалтерию, я вам там премию выписал от щедрот… Не то, чтобы много, но… на маленький бордельеро хватит. В общем, у вас три дня отгулов, а после будьте добры за работу. Есть для вас одна тема, так сказать, на лоне природы. Опять же, боровики подоспели с клубникой… Чистый воздух, подальше от цивилизации, короче, всё, как вы любите. А теперь кыш отсюда и чтоб духу вашего до среды на работе не было. Ясно? Чего-то подобного Андрей конечно же ожидал, не ожидал только того, что воспримет уход Сони так буднично, если не сказать равнодушно. А мысленно, чего греха таить, даже выдохнул, увидев сиротливо лежащую на столе связку ключей. «Одной проблемой меньше». «Баба с возу — кобыла в курсе дела», — мелькнуло в голове и пропало, вместе с так и не начавшимся романом с красивой, но дюже опасной вампиршей. После первой бутылки вернулись размышления насчёт пропавших девяти дней, тем более нечто подобное в его жизни уже случалось. Лет в тринадцать, наверное, ещё в детдоме, пацаны решили опробовать налитую в канистру неизвестного происхождения жидкость. Кинули жребий и пить выпало Андрею, который с молодцеватым видом заглотил полный стакан, и плюнув на закуску, моментально отрубился. Очнулся только через месяц, лёжа на полу, а стоящий перед его лицом на коленках незнакомый семнадцатилетний парень сосредоточенно пытался засунуть огромную волосатую балду Синягину в рот. Подросток от омерзения инстинктивно резко сжал челюсти и почти откусил у заоравшего благим матом извращенца возбужденное донельзя орудие. Самое главное, что всё это время он ел, спал, занимался спортом, ходил в кино и на учебу, даже, судя по остаткам засохшей спермы на трусах, активно жил с кем-то, но ни фига из этого не помнил. Но как и всегда, ухватиться за кончик помешали лишние сто грамм, и Синягин благополучно выпал в осадок на старом продавленном диване. *** Деревня Покровка, некогда служившая районным центром, но после перестройки и последовавшим за этим апокалиптическим исходом молодежи в городские райские кущи пришедшая в полное запустение, находилась верстах в ста пятидесяти от Северграда. Картина для ехавших по просёлочной дороге оперативников, предстала уж вовсе безрадостной. Заросшие осокой да лопухами, сразу видно, давно брошенные пшеничные поля, разрушенное наполовину здание свинофермы, где какие-то неприметные личности очищали от раствора кирпич, и погрузив его в самосвал, увозили в неизвестном направлении. Догнивающие в канаве возле дороги ржавые остатки комбайна, по которым забравшиеся на самый верх двое ребятишек со всей силы молотили гнутой железякой, повизгивая при этом от восторга. Они пристально проводили внимательными, Синягин бы даже сказал — прицельными недетскими взглядами проезжавшую машину, и запустив вдогонку рычагом от коробки скоростей, напоказ весело и долго ржали. Сама деревенька, на момент исторического пришествия туда сотрудников отдела 5-12 представляла из себя десятка два дышащих на ладан, почерневших от старости деревянных домов, да, за ненадобностью, переоборудованное под магазин здание сельского клуба и местную управу, состоящую из одноэтажного декорированного популярной в середине восьмидесятых силикатной плиткой кирпичного домика с непременным триколором над крыльцом. Пришлось тормознуть у этой занюханной конторы, и Синягин, заранее прочистив горло, не торопясь выбрался из машины, потянулся, и подошёл к сидящему на лавочке колоритному семидесятилетнему дедку. — Здравствуй, дедушка, — приподнял розовую бейсболку парень и бесцеремонно уселся рядом. — Здоров, коли не шутишь, — погладил пегую седую бороденку и почесав шикарную плешь заскорузлой рукой под облезлой кепкой, сказал старичок и хитро посмотрел Андрею в глаза. — Ежели ты за самогонкой, то бери у Анфисы Петровны. Она у неё как слеза, на курином помёте настроена да кедровыми орешками чищена. Вкусна, да крепка, зараза. Куды там магазинной, — отчего-то с неприязнью скосил глаза старче на здание сельпо (Не надо быть Папой Римским, чтобы понять, что в кредите в единственном здесь очаге культуры дедуле отказали давно и бесповоротно, а упомянутая выше Анфиса Петровна наверняка приходится пенсионеру какой-нибудь родственницей, если не родной дочкой. И можно заключать беспроигрышное пари, что старче не просто так просиживает штаны перед конторой, а подгоняет производителям самогона клиентуру, имея с каждого по стакану). — Не подскажешь, старинушка, как нам дом Марии Никандровны найти? — достал пачку специально купленного для такого случая раритетного «Беломора» Синягин и протянул папироску деду. — Отчего ж не подсказать, — оживившись и не жеманясь, взял халявное курево старик. — Неужель из самого города к старухе приехали? — Из него. — И не боитесь к ведьме в хату идти? — прикурив, пустил дым в сторону от собеседника дедуля. — Кабы не нужда — не приехали бы, — притворно вздохнул Андрей, ответив поклоном на поздоровавшуюся с ним и стариком проходящую мимо одетую в длинную юбку и резиновые сапоги конопатую девицу. — Деревню наскрозь проезжайте, — сподобился на указание местный патриарх, махнув рукой с беломориной, — вот предпоследняя избушка справа её и будет. — Спасибо отец, — встал с лавочки капитан. — Не за что, хлопчик, — так же вежливо ответил тот. — Ежели ночевать негде будет — подъезжайте сюда. Я в управе сторожем служу. Найдем, где вас двоих приютить… Бабкину избу нашли быстро, во многом благодаря самой хозяйке, которая занималась тем, что отодвигала в сторону часть забора. Внимательно оглядев нежданных гостей, она всё же махнула рукой, и Синягин загнал машину в ограду. Помог старушке восстановить ограждение и вежливо поздоровался, попутно представив сонного с дороги Васю. — Ноги вытирайте, — буркнула с крылечка чем-то неуловимо похожая на приодетую Бабу Ягу хозяйка. — Там в сенках ведро. Расплывчатое предостережение не помогло, Васька приложился таки башкой о неизвестно зачем подвешенный к балке оцинкованный десятилитровый сосуд, и зашипел не хуже потревоженной кошки. В горнице было опрятно и светло, приятно пахло смесью живых, истинно деревенских запахов, настоянных на древесине, сухих травах и нежного аромата свежей выпечки. Половину избы занимала чисто выбеленная русская печка. Слева стояла массивная железная кровать, накрытая пуховой периной и горкой из поставленных одна на одну трёх подушек, кокетливо прикрытых ажурной вязаной салфеткой. В центре стоял накрытый белоснежной скатеркой стол с исходящим паром самоваром посередине, тарелочками с солёными грибками, ядреными огурчиками, порезанным на щедрые ломти копчёным окороком, и уже разлитым по тарелкам аппетитным борщом. — Садитесь, гости дорогие, — указала хозяйка на подвинутую лавку, — угощайтесь, чем бог послал. Умывальник в углу за вами, рушник на стене. Жеманится ребята не стали, тем более с дороги здорово проголодались и уже через пять минут, помыв с дороги руки, наворачивали деревенские разносолы, аж за ушами трещало. — А вы никак ждали нас, Мария Никандровна? — утолив первый голод, откинулся к стенке Синягин. — Ждала, как не ждать, — не стала отпираться бабуля. — Не так уж и часто ко мне гости из города приезжают, да ещё с такой серьёзной конторы. — Поклон вам от Бориса Семёныча. — Ишь ты, помнит меня Бориска, — мелко рассмеялась старушка, по-девичьи прикрывая рот уголком платка. — Хотя уж столь годков то прошло. Мечтательно посмотрев в белый потолок, она словно фокусник вынула из-под лавки четверть кофейного цвета самогона и ловко разлила в невесть откуда появившиеся на столе три граненых стакана. Выпили. Сивухой здесь и не пахло. Самогонка, словно расплавленным металлом обожгла горло и, прокатившись огненной волной по пищеводу, мягко стукнула в голову. — Я с вашим начальником давно знакома, — наливая по второй, разговорилась раскрасневшаяся после двухсот грамм семидесятиградусного напитка бабуля. — Тогда то я ещё помоложе лет на тридцать была, вот и согрешила. К слову, он тогда тоже видный был парень, кудри вразлет, косая сажень в плечах, а в глазах… При мне лешему Данилке, что тоже хлюпиком не был, рожу кулаком на бок свернул. Показалось ему спьяну, что он клинья ко мне подбивает. Эх, годы… Сейчас то небось лысый, пузатый, да в очках? — Да как вам сказать, — замялся Андрей. — А и говорить не надо, — по-молодецки тяпнула второй стакан старуха, и захрустев огурцом сказала: — Вижу я, молодец, зло у тебя в сердце живёт. Старое, ан всё одно покоя тебе от него никак нет. Хочешь, исправлю то, что прошло? — Да неужели ж можно прошлое поправить? — пьяно отмахнулся Синягин. — Чудес не бывает. — Не бывает, говоришь? — хитро улыбнулась бабка, звонко прищёлкнула пальцами, и в печке сам собой загорелся огонь, а в самом центре его появилась крохотная бойкая девчонка в розовых сафьяновых сапожках, пёстром платке и юбке-разлетайке. Кроха лихо отплясывала на углях, рассыпая вокруг снопы искр из-под каблучков, и попутно распевала сочные, но жутко непристойные частушки: «Я гуляла, я гуляла И налево и направо. А чего ж мне не гулять? Всё-равно ведь скажут блядь! Ах, ты Гена, ах ты Гена Ты не щупай за колено, Щупай сразу за пизду А не то домой пойду. Я сидела на скамейке, С милым целовалася, И на этой же скамейке Девственность осталася!» Обалдевший от увиденного Синягин помотал башкой, как лось по осени, и на автомате влил в себя очередную дозу, а одним махом протрезвевший Васька застыл с выпученными глазами и раскрытым ртом, напрочь забыв и про самогон, и про нанизанный на вилку ломоть окорока. Бабка усмехнулась и снова щёлкнула пальцами. Огонь в печи погас и девчонка исчезла, словно её и не было. — Ну что, Андрейка, — усмехнулась старушка, указательным пальцем вернув всё ещё находившемуся в ступоре Василию нижнюю челюсть на место. — Хочешь дружков своих ещё раз повидать? Увидев утверждающий кивок головы, она посерьёзнела: — Только учти, что это всё взаправду. Так что думай, прежде чем делать, не то пожалеешь потом. Бабкины слова ещё эхом отзывались в голове, а глаза уже обводили на сто рядов знакомую комнату с десятком расставленных в два ряда кроватей, с выцветшим кумачовым плакатом «Дети — цветы жизни» на пыльных оконных гардинах, со спящими ни них несовершеннолетними детдомовцами. Странно было ощущать себя в теле подростка, но ещё странней было то, что он не мог двигаться. Руки и ноги оказались стянуты бельевыми веревками, а во рту тусовался кляп из неизвестно чьего вонючего носка. — С добрым утром, чмырёныш, — присел на самый край постели парень лет шестнадцати или чуть больше. — Долги надо отдавать. Тебя ведь предупреждали? Предупреждали или нет? — неожиданно разозлился мальчишка и изо всех сил ударил ладонью Андрея по щеке. Что-то потекло, видимо, кровь. — Развяжите его, — рявкнул садист и двое мелких пацанов быстро смотали верёвку. — Теперь одежду долой. В четыре руки мальчишки быстро разоблачили его до состояния Адама. — Оставьте его, — плотоядно рассмотрев худенькое, моментально покрывшееся пупырышками обнажённое тело приказал Ганс. — Пусть подумает до утра. К удивлению, Андрея накрыли одеялом и тут же оставили в покое. Где-то с час он ещё размышлял о неожиданной милости, на всякий случай осторожно под одеялом натянул утянутые со стула трусы, а потом, несмотря ни на что, заснул… «Я не слышал, как они подкрались к моей кровати. Очнулся лишь, когда чьи-то руки ухватили меня за всё, что могло дать отпор. Я шипел, визжал, хрипя и извиваясь всем телом, но всё было тщетно. К сожалению, я не мог пустить в дело ни ногти, ни зубы. С меня мигом сдернули трусы, как единственную преграду к моему телу, и развернув животом вниз, распластали на матрасе. Тяжелая туша Ганса, пыхтя, как выброшенный на берег кит, улеглась на меня и в ухо зашептали горячо и противно: — Поверил, крысёнышшш… Думал, я до утра ждать буду? А я ждал только глубокой ночи… Теперь расслабься, не то будет очень, очень больно… Хотя… тебе всё равно будет больно. Я глухо взвыл в тощую подушку, сперва от бессильной злости, потом от боли. Толстый член Ганса входил в меня медленно и неотвратимо. Замерев на секунду, потянулся вверх. Потом снова вниз. И так двигался бесконечно долго… Я то проваливался в забытьи от недостатка кислорода, поскольку туша Ганса с такой силой вдавливала меня в матрас, что дышать получалось с перебоями, то судорожно выныривал, но боль не исчезала ни на миг. Он разрывал меня пополам. Мне казалось, что эта пытка продолжается бесконечность, жить уже откровенно не хотелось и не моглось, я только мечтал дождаться того, как всё закончится и вцепиться гаду в глотку. Отпустит же он меня когда-нибудь. Наконец Ганс увеличил скорость и хрипло задышал у меня над ухом, и вскоре в меня толчками стала вливаться его жидкость. Она чуть-чуть погасила сжигающий меня изнутри огонь, но только на несколько мгновений. Мой зад пекло немилосердно… Ганс сполз с меня, и я уж было решил что все закончилось, но как бы не так! Веселье только началось… — Ноги ему раздвиньте, а то неудобно, — сказал Ганс и меня угодливо растянули. Влез следующий… — Скользкий, — довольно хрюкнул он, вгоняя в меня член. Длинный, он достал до самой глотки, как мне показалось. Я хрипел, срывая горло, но держали меня крепко. Был и третий, и четвертый. Остальных я не сосчитал, потому что потерял сознание. Наверное, они трахали бы меня и мертвого… Когда я очнулся, пытка продолжалась. Зад я уже почти не чувствовал, настолько сильна была боль. Но им этого показалось мало, слишком долго остальным было ждать своей очереди. И меня развернули. Теперь в их распоряжении был и мой рот… Я стискивал челюсти изо всех оставшихся сил, но их разжимали стальными пальцами и всовывали очередной член. Они ржали как кони, стараясь приглушать смех. Я глотал соленую жидкость, онемевшие челюсти уже почти не смыкались, будто их заклинило. Я не видел их лиц. Не знал, сколько их, они расплывались безобразными пятнами в полутьме. Были только жадные липкие руки, да скользкие мерзкие члены. Наверное, здесь собрались все, кто жил в этой комнате, а может, позвали и из других, я не знаю. Мне уже всё было безразлично, я не думал, что доживу до утра. И вдруг услышал: — Хватит, разбежались все. Ты, оттащи его в ванную и вымой. Пошли, пошли вон! Меня оставили в покое!.. Не верил собственным ушам. Наверное, все, кто хотел, уже позабавились. С трудом повернувшись набок, выплюнул на пол скользкий комок, а затем меня стошнило их слизью. — Уже всё, всё, — прошептал кто-то над ухом, и чьи-то руки осторожно подхватили меня под мышки. Я всхлипнул, заворочался, пытаясь вывернуться, но сил уже не было. Голос принадлежал, наверное, единственному, кто меня не трахал, другу Юрке. Он поволок меня к ванной, волоча мои ноги по полу, сил нести меня на руках у него тоже не было. Больше я не сопротивлялся. Свет он не стал зажигать, на ощупь сунул меня в ванну и включил воду. Она была холодная, но мне только того и надо было. Юрка осторожно смывал с меня кровь и слизь, а я плакал. — За что?.. — спрашивал я, он не отвечал. Хорошо, что было темно. Мне совсем не хотелось видеть, во что они меня превратили. Боль накатывала волнами, то усиливалась, и тогда хотелось орать во всё горло и я кусал до крови губы. То спадала, и в голове хоть немного прояснялось. Я был в полубреду. Кое как мы дотащились до моей постели. Друг погладил меня по плечу, вздохнул и побрел к своей постели, а я лёг, и по привычке сунув руку под подушку, неожиданно нащупал холодную сталь ножа, на мгновение пробудив в сознании облик ухмыляющейся бабы Маши. Мозг кипел и жаждал мести, но я всё же дождался, когда все заснут, и тихонько откинув одеяло, на трясущихся ногах подобрался к кровати спящего с довольной улыбкой Ганса, а затем долго стоял, глядя с ненавистью, пока тот не открыл глаза. Увидев занесённый над ним тесак, медленно, как во сне, он уже раскрывал для крика рот, а моя рука с блестящим ножом быстро опускалась к нему на грудь, пронзая её насквозь. Снова и снова. Кровь фонтаном била из ран мне в лицо и на тело. Со стороны я, наверно, выглядел киношным монстром. Затем силы кончились, и я, по-детски заревев, упал рядом с истыканным в десяти местах трупом, и сознание наконец-то милосердно оставило меня. Всё же такой адреналиновый откат для двенадцатилетнего мальчишки, видимо, это было слишком…» *** — Очнулся, касатик? — послышался как сквозь туман голос бабы Маши. — Накось вот, выпей. Андрей приподнялся на локте. Сухих губ коснулась стеклянная литровая банка и в горло полился благословенный капустный рассол. — Это сколько же мы вчера приговорили, хозяюшка? — покрутив головой, он заметил, что лежит на полу на матрасе, а рядом с ним похрапывает развалившийся Васятка. За окном, между тем, только рассветало. — Да уж немало, — показала пустую четверть бабуся. — А со мной… что это было? Сон? — Ежели тебе так легче, считай, что сон. Главное дело боль свою ты сумел убить. И мучить она тебя с сего дня перестанет, а после и вообще дымкой покроется — не увидишь. — Ну, коли так, спасибо вам, бабушка, — обнял старческие колени Андрей, задохнувшись от внезапно накативших эмоций, что догнали его из странного сна. — Век помнить буду. — Начальнику своему спасибо скажи. Не зря ж он тебя ко мне направил. А ему поклон от меня передай. Скажи, жива мол, ещё ведьма старая. Коптит помаленьку воздух. Ну, ладно. Поспи ещё чуток, а я пока оладьев на завтрак напеку, да молока со свежей кулубникой заделаю. Ещё боровичков крепеньких вам с собой в дорогу отберу, да ягодки разной. Шефа побалуете экологически чистым продуктом, да девок своих угостите. И Андрей снова заснул, но на этот раз с легкой улыбкой на вдруг расслабившемся и помолодевшем лице, которая так неимоверно ему шла.