2.
8 декабря 2022 г., 20:48
Антон сидел на истории и рассматривал белый потолок класса.
От скуки клонило в сон. Он даже не помнил как пережил первые три урока, но на четвертый его и вовсе не хватало. Он безучастно крутил в руках ручку, и одним ухом слушал лекцию, вторым невольно следя за разговорами одноклассников сбоку. Все равно занять себя было больше нечем.
У них была свободная посадка, но сидел Антон всегда с Серёгой: такой же обычный подросток, который никогда ничего не знал и не учил, но каким-то образом выезжал на хорошие оценки.
Именно он иногда тянул время на уроках, отвлекая учителей разговорами, всегда узнавал все новости самый первый, и, при этом, дружил с парнями из параллели. Антон сидел с ним, потому что это был самый ненапряжный собеседник: они могли перекинуться парой слов перед уроком, могли поболтать на скучном занятии, могли просто сидеть занимаясь каждый своими делами. Они вроде хорошо знакомы, но и, вроде, не были друг к другу привязаны.
Антона это устраивало.
Звонок оборвавший и лекцию, и разговор рядом, заставил Антона слегка вздрогнуть. Похоже, он слегка задремал под монотонный бубнеж.
— Пошли покурим, — бросил Сергей ни то спрашивая, ни то утверждая. Антон пожал плечами, будто нехотя соглашаясь, но на самом деле был рад: он не любил звать за собой одноклассника первым, но спускаться одному ему почти никогда не нравилось. Когда поступало такое предложение он всегда соглашался, потому что от душноты учителей курить хотелось постоянно.
Курилка в школе была на первом этаже: неприметная дверь под лестницей вела не на улицу, а в помещение которое было похоже на мастерскую. На территории школы уже было место похожее на это: небольшой флигель, в который был проход только через улицу. Там проходили уроки технологий у средней школы, и поэтому можно было найти разные инструменты, с которыми учились работать школьники. А здесь же, видимо, был какой-то склад с деревяшками, о котором все забыли. Кроме каких-то балок и листов фанеры в помещении было пусто, но, видимо, когда-то технологии проходили именно здесь — об этом говорили прямоугольные следы на полу, судя по всему, от парт. Несколько окон было разбито, пол был покрыт пылью, и даже эти следы почти не виднелись. Единственное место где просвечивался ламинат, это посередине, перед входом: как раз там, в основном, стояли те, кто выходил на перекур.
Сюда приходили и учителя и школьники, об этом все знали, но все делали вид, что это не так. Из этого же помещения шла лестница на второй этаж, лестничная клетка должна была бы быть закрыта, но замок был давно выломан, и теперь в курилку было целых два прохода. Однако, на второй этаж подниматься смысла не было: там проход к лестнице был опечатан.
Подростки вышли, Серёга поздоровался с кем-то из другой группы курящих. Антону было не интересно кто это, он просто достал из коробочки сигарету и зажигалку. Щёлкнув, прикурил, и ткнул пальцем на электронные часы, подмечая время. Он подумал, что хочет успеть до урока ещё зайти в столовую, купить воды.
— Не хочешь с нами погулять? — Серёга имел ввиду оставшиеся два урока. Антон уже докуривал сигарету, и последние две затяжки сделал особенно глубокими. Пальцы тронуло лёгким онемением.
— Было бы хорошо, но я не люблю такое. — Честно ответил подросток.
— Вот всегда ты такой… Порядочный. — Беззлобно ответил ему одноклассник.
— Просто мне лень разбираться с этим потом. — Антона позабавила формулировка Сергея. Щелчком пальцев он отправил непотушенный окурок в разбитое окно, и отсалютовав двумя пальцами, вернулся обратно в школу.
Антон знал, что бы ни случилось, он должен держать лицо. В любой ситуации, все зависит от того как он отреагирует на эту ситуацию. Его научили этому родители и постоянное состояние «скажи что они хотят услышать, либо беги».
Это правило исправно работало в школе с учителями, дома с родителями, даже сейчас с одноклассниками, но на уроках Арсения Сергеевича он никогда не мог предугадать, что ему скажет этот человек в следующую секунду.
Иногда он говорил такие вещи, которые вводили Антона в натуральный ступор на несколько секунд. Это состояние раздражало, но чем чаще подросток сталкивался с этим, тем больше проникался. Это становилось даже смешным.
Кроме занятий по специальности, Арсений так же гонял Антона по теоретической части. Тут обнаружилось, что как бы хорошо Антон ни понимал, чем он занимается, большинство терминов он все равно воспроизводил со скрипом.
— Что такое тон? — Арсений сидел за столом, глядя на подопечного. Свет из окна позади рассеивался, обрамляя его лик. Антон рассматривал лучи скользнувшие по подоконнику, усиленно копаясь в мозгах.
— Нота?
— А нота это что? — Арсений с усталым видом откинулся на спинку кресла, скрестив руки. Не дождавшись ответа от неуверенного подростка, он вздохнул: — Тон — это музыкальная единица. Как сантиметр, но только в музыке.
Антон опустил взгляд, переваривая информацию. Он никогда в жизни не додумался бы упростить эти значения до сравнимых с осязаемыми объектами.
Арсений так скрупулезно пытался донести до подростка те знания что он и так знал, что это слегка раздражало. Однако, учитель, не смотря на свою зацикленность и недовольством подопечным, не давил. Он повторял раз за разом, снова и снова, пока Антон не поймет и не запомнит необходимые слова. Ему это было, отчасти, в новинку, но это хорошо работало. Через пару месяцев занятий, Арсений мог в середине урока прервать его игру, и задать любой вопрос из теории. Антон должен был ответить на вопрос точным определением, иногда даже привести пример, возможно сыграть на клавишах, а потом продолжить играть ровно с того места, на котором его прервали. В большинстве случаев, Антон справлялся с поставленной задачей.
Арсений, не смотря на терпеливость, все равно был строгим учителем. Антон, приученный к тому, что старший — всегда прав, первые разы покорно слушался учителя во всем. Этому же способствовало то, что учитель музыки всем своим видом, словно и не предполагал другого. Подросток, как будто бы, априори должен выполнять все задачи, даже самые странные и непонятные, и даже не чувствовал, что может быть по-другому. Иногда, Арсений слегка улыбался уголками губ, будто бы обозначая какую-то своеобразную похвалу, но только на пару секунд. Из-за таких моментов Антон начал чувствовать что он — не пустое место, и то что он делает получает не только отрицательную реакцию. В конце концов, совсем осмелев, и осознав, что с Арсением, иногда, даже можно поговорить на какие-то отвлеченные темы, он начал, если не пререкаться, то задавать вопросы почему и зачем:
— Я делаю это уже вторую неделю, — Протянул он, откидываясь назад от клавиш. Спина, от долгого сидения за инструментом, затекла. — Когда я уже буду играть его нормально? Зачем я вообще этим занимаюсь?
Последние три занятия Антон играл один из этюдов не в необходимом ритме и темпе, а сильно медленнее, делая хитрые паузы через каждые три ноты. Арсений хмуро поднял взгляд на подопечного, и тяжело отчеканил:
— У тебя серьезные проблемы с чувством ритма. Ты постоянно сбиваешься с темпа, и при том каждый раз в разных местах. Значит это не выученные ошибки, тебе просто нужно это прочувствовать. Это упражнение как раз на то и направленно. Если на следующее занятие ты принесешь его в таком же плачевном состоянии, я заменю тебе этот этюд. — Если пояснения были сказано спокойным голосом, то последняя фраза была наигранно недовольной. Антон с силой заставил себя остаться в прежнем положении, расслабленно глядя на наставника. Под чужим стальным взглядом хотелось сжаться, и уткнуться в клавиши, делать все что он скажет, только чтобы не навлечь лишнего гнева. Однако, Антон за это время понял, что вся эта злость — напускная, он строг но не жесток.
Измученный постоянными наказаниями в детстве, и лекциями сейчас, он с трудом принимал такое отношение к нему. Антону постоянно казалось, что он не заслуживает такого понимания, и что рано или поздно, и этот человек сорвётся.
учил просил Арсений Сергеевич, но, под конец Антон просто сдался. Он бил по клавишам, пока не почувствовал боль в суставах пальцев. Наконец, решив хоть немного пощадить свои руки, он полулег на пианино, думая о том, что если бы его вот так прилюдно отчитывали за его выбор, то он тоже не смог бы ничего ответить. Он привык молча злиться, запихивая все как можно глубже, но вступать в открытые конфликты он совершенно не умел.
Каково тем людям, кто наткнулся на неприязнь к себе, из-за их жизненного выбора? Ведь именно учитель и должен поддерживать то, что ученики выбрали его предмет, разве нет? Это же твоя работа? У вас схожие интересы, вы здесь, вроде как, в одной команде, странно было ругать их за это?
Антон повернул голову, и задумчиво посмотрел на ряд старых поломанных парт, которые стояли здесь за ненадобностью.
«У себя спроси, каково это»
Прозвенел звонок, подросток не двинулся с места. Он просидел так какое-то время, не желая возвращаться обратно, все еще обдумывая этот конфликт. Хотелось продолжить играть, но в то же время, было лень.
— Эй, — От неожиданного голоса сзади он вздрогнул. Резко повернувшись, увидел Серегу и немного расслабился.
— Ты чего тут? — парня удивило, что он вообще нашел его, а почему он не на уроке — наоборот, волновало мало.
— А ты? — Темные глаза немного поблескивали. Со странной полуухмылкой он остановился неподалеку.
Антон повернулся обратно, выпрямившись.
— Наверно, надо бы пойти на урок?
— Может сходим покурим? А ему скажем, что ты меня в медпункт водил.
Антон какое-то время гипнотизировал взглядом рыжий фасад покрытый пылью, и потом кивнул.
— Ага. Хорошо бы покурить.
Уже спустившись, они молча пристроились в углу, подкуривая от одной зажигалки.
— А тебе никогда не говорили, что ты делаешь что-то не то? — Выдавил наконец Антон, когда его сигарета дотлела уже до середины.
— Да постоянно. — Сергей, слегка потерянным взглядом рассматривал побитые окна. Оба были без курток, в остывшем помещении заметно чувствовалась зимняя температура улицы. Изо рта у обоих поднимался то ли дым от сигарет, то ли пар от холода. — А что?
— А ты че на это? — Антон затянулся так глубоко, что еле сдержал хриплый кашель.
— Да ничего, в общем-то. Меня-то не ебет, что мне там кто говорит, я просто делаю по своему. Какой смысл воздух сотрясать.
«Почему я раньше не замечал, сколько в нем практичности?»
Молча оба докурили, и так же молча вернулись в класс, на урок. Их отмазка про медпункт никого не удивила, но и разбираться тоже никто не стал.
Антона тяготило странное чувство обиды то ли на родителей, то ли на себя. Чувство, что он будто бы сам виноват в том, что не может пойти им на перекор, словно гнило внутри. Он думал об этом до самого конца урока, а после звонка, когда уже почти все собрались и вышли из кабинета, неожиданно пришел к выводу, что если бы не эта упрямость родителей, он, вероятно, и не попал бы к Арсению Сергеевичу.
А Антону было сложно представить, как он ходил бы к какому-нибудь другому учителю. Ему совершенно не хотелось что-либо менять, даже если бы в этом была крайняя необходимость.
К концу подходил январь.
***
Еще одним камнем преткновения для них стал выбор последней пьесы для вступительных. В один день, когда занятие уже почти закончилось, Арсений Сергеевич, неожиданно, достал одну из твердых, слегка потрепанных, но все еще крепких книг с полки, и задумчиво полистав, поставил на пюпитр перед Антоном. — Вот это. — Учитель указал куда-то в ноты. — Я думаю, это то что нужно. Антон рассматривал партитуру. В верхнем углу красовались инициалы Грига. — Ноктюрн? Почему он? — он пролистал страницы. Прикинув их количество, он подумал, что произведение будет звучать не меньше трех минут. — У тебя есть какие-то возражения? — Арсений приподнял бровь, то ли удивлённо, то ли недовольно. Скрестив руки на груди, он рассматривал ученика. Тот вздохнул, и потянулся к рюкзаку под стулом. — Я, вообще, уже подобрал что-то, хотел показать вам позже, когда выучу хотя бы две третьи… — Покопавшись в кипе распечаток, подросток достал несколько листов с нотами: — Это Шуман. — Почему Шуман? — Что-то будто бы удивило Арсения. — А почему нет? — Подросток поставил ноты, где красовалось трудно произносимое немецкое название: «Fantasiestucke». — Фантастические штучки… Опус 12. — Задумчиво протянул Арсений. — Антон не смог сдержаться от ухмылки. В отличии от немецкого, во французском эти слова имели совершенно другой перевод. Антон не мог понять почему, но он чувствовал, что этот выбор не удовлетворил учителя. — Я выбрал вот эти две части, этого должно хватить. Арсений молча смотрел в ноты. Через несколько секунд перевел взгляд обратно на Антона. — Почему именно мелкая форма, вместо одной развернутой пьесы? — Я не люблю длинные произведения. — Антон неуверенно поднял взгляд, потом снова опустил, не решаясь смотреть на задумчивое лицо Арсения. — Я просто устану играть одно и то же, а тут хоть какое-то разнообразие. Арсений словно пытался увидеть в лице подопечного ответ на какой-то свой вопрос. Когда это не удалось, он прогремел: — Это будет сложнее, чем то что я предлагаю тебе. Ты просто не сможешь выучить это до нужной даты. Всю учтивость и покорность как ветром сдуло, подросток резко поднял лицо. Его как ледяной водой окатило, внутри вздымалось чувство возмущения. — Я выучу это еще до Отчетного Концерта. — Холодно отрезал Антон. Дата концерта была еще весной, задолго до экзаменов, и из-за этого, фраза звучала даже слишком самоуверенно. — Ты сначала сдай мне то что ты уже выучил, умник. До сих пор не можешь приноровиться к темпу. А там уже посмотрим. — Отчитал Арсений подростка, но больше не возражал. Вид его все еще был хмурый, и до конца занятия он делал особенно строгие замечания, особенно в новой пьесе. Не смотря на всю предыдущую критику, этюд Антону он так и не сменил.***
Обычно, все расписание Антона было забито под завязку. Сначала уроки в школе, потом кружки и репетиторы, потом домашка и сон, свободного времени — чуть больше, чем ноль. Но в старшей школе он как-то отделался от всего этого, сейчас, кроме школы, у него были только занятия с Арсением Сергеевичем. Из-за этого, чтобы сократить время присутствия с родителями, он старался выходить из дома пораньше, а вернуться, по возможности, попозже. Из-за этого, часто Антон приходил на занятия раньше чем нужно, часто даже пересекался с другим учеником Арсения Сергеевича: Димка Позов из параллели. Антон не хотел проверять, что будет если он опоздает, поэтому, подобное его не смущало. Они перекидывались парой слов, но особо не общались. Когда виделись случайно в школе, они могли помахать друг другу рукой в знак приветствия, но, даже это происходило не всегда. Из-за своего раннего прихода, он часто наблюдал, как Арсений Сергеевич протирает пианино после каждого ученика. Это было достаточно простое действие, и он выполнял его так ловко и быстро, что Антон осознавал как много раз был проделан этот ритуал. Он доставал пачку салфеток, протирал клавиши, пюпитр и крышку, не закрывая инструмент, а потом его верхнюю часть. Все это было отрепетировано вплоть до микродвижений, периодически, Антон ловил эффект дежавю, от того, как одинаково начинался каждый их урок. Он садился за инструмент, рядом сидел Арсений Сергеевич от которого пахло миндалем, на столе сбоку, перед окном, стояла тарелка яблок. Кислых, как любил Антон — как-то, Арсений обронил, что они тут стоят чтобы их ели, и ученик не стал сдерживаться. Клавиши почти просохли от спирта и были приятно прохладными, часы в углу не тикали, но тихонько скрежетали, отсчитывая там свое время, Арсений Сергеевич начинал каждый урок с какого-нибудь незамысловатого напутствия, наставления, иногда переходящего в короткий диалог. Это был неизменный образ этого места, и, даже ковер на полу был всегда приятно-мягкий, не смотря на то, что у него очень короткий ворс. Единственное, что менялось — это свет из окна. С каждой неделей, все приближалось то время, когда Антон приходил на занятие уже затемно. А когда выпал первый снег, Антон застал еще и недовольство Арсения грязной обувью. Он как мог старался не подавать виду, но было и так видно, что мужчину прямо-таки воротит от вида мокрого пола в просторном коридоре. Антон весь декабрь, а потом и январь, пока не растаял снег, очень усердно сбивал его с ботинок еще до входа в подъезд, чтобы не заносить лишней влаги. Антон уважал критичное отношение Арсения к чистоте. То, что он и сам начал перенимать некоторые подобные затыки, он заметил как раз в Новый Год. Этот праздник для него был не совсем семейным. Почти каждый год родители, соответственно и Антон тоже, ходили в ресторан в самые людные (и дорогие) часы. Это тоже имело свою особенную магию: люди вокруг суетились, торопились, все места были забронированы за месяцы до праздника, и сейчас, важные дяденьки и тетеньки сидели, ели креветки, пили белое вино и обсуждали важные решения в новом году. А ликование в момент смены даты: чего стоила только эта эйфория, когда кто-то топтался у окон, кто-то звонко стучал бокалами с шампанским, кто-то выбегал смотреть на салют в центре города, а кто-то просто кричал поздравления. Непередаваемое чувство. За неимением альтернативы, Антон всегда думал, что это не плохой вариант. Кроме того, это было лучше застолий с друзьями родителей. Последнее угнетало своей необходимостью, важностью держать лицо перед людьми которых он видит чаще чем хотелось бы. В общественных местах такого не было: здесь он был не единственный актер, и даже мог не особо следить за собой. Здесь за ним особо никто не следит, родители заняты разговорами друг с другом, на него почти не обращая внимания, а в новый год и подавно: никаких лекций на надоевшие темы. Но почему-то именно в этот год ему очень не хотелось идти на люди в праздник. Ему хотелось остаться в одиночестве, но об этом никогда и речи не шло, ни то что праздновать его со своими друзьями. Не сумев отвертеться и в этот раз, уже на в самом ресторане он чувствовал, что ему как будто физически тяжело находиться здесь. Через время он понял, что ему очень не хочется есть в помещении с таким огромным количеством человек. Раздумывая над этой проблемой, сколько он ни пытался, он так и не смог вспомнить ни одного эпизода, где он мог бы выяснить, как часто Арсений Сергеевич питается не дома собственноручно приготовленной едой, а в кафе или ресторанах. «С его дотошностью, наверно никогда» — Подумал подросток почти что насмешливо, и отогнав мысли о набитом людьми праздничном зале быстро набрал краткое поздравление с Новым Годом для друзей. Как раз подходила полночь, родители отвлеклись на что-то, и Антон наконец мог спокойно вздохнуть, хоть это и было всего на минутку. Отправляя рассылку, он задумался на время, но потом все-таки решился, и включил в нее и Арсения Сергеевича. Ответные сообщения посыпались почти сразу, но он ждал одно конкретное. До самого утра, время от времени, поглядывал на часы, ожидая уведомления. Когда Антон понял, что ответа все-таки не будет, где-то глубоко внутри он даже почувствовал какое-то разочарование.***
Очень сильно хотелось курить. Антон сидел за обеденным столом, почти что по секундам отсчитывая время с запястья до конца этого ужаса. Оставалось ещё минут пять, но даже они казались бесконечно долгими. — И все-таки, Антон, почему не юридический? Что тебе сдалась эта музыка. — От звука собственного имени из уст отчима, подростку хотелось взять ближайшую тарелку, и с силой разбить об коротко стриженную голову. — А почему именно юридический? Не вижу ничего плохого в занятии музыкой. — Он уже устал от однотипных разговоров, и не знал, как реагировать на подобные выпады. — Ну, там хоть какая-то нормальная работа, а ты не знаю чем заниматься хочешь, хернёй какой-то. — Судя по тону голоса, у отчима сегодня было великолепное расположение духа. — Если б ты ещё играл чет нормальное, или хотя бы свое делал, а так, просто повторять за другими, кому это нужно вообще? Может тебе и не нужно это все, только деньги родительские зря тратишь. — Подросток с трудом сдержался, чтобы не скривиться. Под этим «родительские», отчим имел ввиду деньги матери Антона. Она зарабатывала явно больше нового мужа, и на парня тратила только свои деньги. Руки инстинктивно дрогнули в направлении ближайшего тяжёлого блюда. И куда пропадает вся его «порядочность» в такие моменты? Глубоко вздохнув, Антон подавил приступ злости, и на выдохе ответил: — Чтобы начать писать стихи, сначала нужно научиться писать слова, повторяющие чужие фразы. О, как кстати, что мне уже пора на урок. — Антон улыбнулся настолько противно, насколько вообще мог, и вывернулся из-за стола. Из-за гула крови в ушах, он не слышал язвительный комментарий в след. Всю дорогу до Арсения Сергеевича его терзали смутные мысли о том, что он старается недостаточно хорошо. Выйдя из автобуса, он остановился неподалеку от нужного двора, чтобы покурить, и задумавшись, не заметил, что вслед за первой, полностью скурил и вторую сигарету.***
Уже сидя за инструментом, он словно ощутил странное чувство раздражения от собственных рук: пальцы были словно слишком лёгкими и неприятными без колец. Он уже давно принял то, что Арсений хотел свернуть ему голову из-за этих железок, но временами, нет-нет, да проскакивала мысль, что он без них, как будто бы, бесполезен — потому что неполноценен. — Что-то ты сегодня больно тихий. — Заметил учитель вслух. Антон не шелохнулся, ожидая привычную фразу, призывающую ученика начать играть, но сегодня, видимо, Арсений был в настроении поболтать. Иногда бывало и такое. — Да вот, о кольцах думаю. — Решил все-таки пойти на контакт подросток. Хотя, на контакт это походило слабо. Скорее на попытку устроить еще один спор. Все еще воинственно настроенный после обеда с родителями, он почти что подсознательно был готов устроить еще одну перепалку. — Воспринимаешь их как личную потерю? — Ухмыльнулся педагог. Антон даже не сразу понял, насколько точно эта фраза описывала его нынешнее состояние, а осознав, удивился до глубины души и отвисшей челюсти. ты такой мерзкий. Не в силах продолжать слушать собственные мысли, он резко ударил по клавишам. Не хотелось ни разговаривать, ни что-либо делать, ни существовать, хотелось просто пропасть чтобы не думать о бесконечно красивых пальцах Арсения которые, почему-то, сейчас играли играли вместе с ним на октаву выше. Иногда учитель делал такое, чтобы научить подростка слышать и слушать не только собственную игру. Антон особенно любил, когда они играл в четыре руки, хоть это и было редкое упражнение, просто для общего развития. Любил, за то что оно получалось сложнее, но при этом, чаще всего. Любил за то, что рядом с ним сидел такой красивый, такой серьезный, с какой-то болезненно-идеальной осанкой Арсений. Когда Антон не играл за инструментом, у него болела спина от одного только ее вида, но именно это придавало характер и без того дисциплинированному телу мужчины. «Хоть бы это не заканчивалось» Антон все занятие, до последней секунды, пока не встал из-за инструмента, очень пристально рассматривал чужие руки.***
Антон закрыл крышку старого, расстроенного пианино в старом актовом зале школы, и поставив локти на лакированную поверхность, закрыл лицо ладонями. В голове крутилась мелодия которую он играл только что, а вчера репетировал в четыре руки с Арсением Сергеевичем. Не в силах сидеть спокойно, он постукивал пальцем по лбу, отбивая навязчивую мелодию. За дверью слышались шаги, кто-то ходил туда-сюда. Видимо, в кабинетах рядом стояли уроки, кто-то ждал звонка. Из-за гула, подросток с трудом слышал себя. Тихонько напевая по нотам, он сложил руки и лбом уткнулся в локти. Вокруг будто тяжелое пуховое одеяло, и Антон почти не мог дышать. Он пришел сюда между двумя уроками литературы. Его почти не интересовал этот предмет в целом, и если бы он был чуть менее ответственным, то просто не ходил бы на эти уроки. Обычно, это было скучное, ничем не примечательное занятие, класс бесконечно слушал про различных авторов, обсуждал прочитанные произведения, но сегодня привычный уклад разбавило то, что все старшеклассники выбирали, какие предметы на ЕГЭ они будут сдавать. И кому-то не посчастливилось выбрать литературу. Нет, предмет может быть и хороший, и готовиться к нему, возможно, даже интересно, но почти весь сегодняшний урок был посвящен тому, что учитель почти что пенсионного возраста, ругал почти всех, кто сообщил, что хочет сдавать именно ее. Видимо, он не ожидал видеть в списке некоторые фамилии, и в агрессивно-пассивной форме, откровенно унижал этих людей. Антона это не касалось. Но, ощущение, что ругают его, и при том, вообще ни за что, плотно отпечаталось в голове. Когда звонок оповестил о пятнадцатиминутной перемене, он первым вышел из класса, и, стараясь только не бежать, сразу же отправился на третий этаж. Сначала он и правда пытался играть чуть нежнее, как его
