Так-то даже птицы в клетке...

      Дорога до школы была быстрой, но не суетливой. Никто не сказал друг другу ни слова за время всей поездки, и только перед тем, как Антон покинул салон автомобиля, Арсений коротко бросил ему:       — Если что-то будет необходимо, ты всегда можешь обратится за помощью ко мне.       Это было так неожиданно, что Антон не нашел что сказать. Он застыл на несколько секунд глядя в холодно-голубые глаза которые сейчас не казались такими уж ледяными. Растерянно кивнув, он поспешно закрыл дверь машины и покинул учителя, почти бегом направляясь к зданию.        В голове все смешалось в одну сумбурную кучу.       Оказался в школе он на середине четвертого урока. Извинившись за опоздание, Антон сел на свое привычное место, к Серёже, и первым делом спросил, что интересного он за сегодня пропустил. Оказалось, что физру перенесли на седьмой урок вместо первого, а алгебры не было. В итоге, он пропустил не три урока, а всего один, и опоздал на ещё один.       — Это что же, получается, жизнь хотя бы раз повернулась ко мне не задницей? — Буркнул он себе под нос. Наконец, подросток смог вздохнуть полной грудью.       Антон был прилежным учеником, никогда не пропускающим уроки, всегда делающий домашку. Конечно ему пошли на уступки, и на первый раз никак не отреагировали на неожиданный прогул, и даже не стали цепляться к отговорке «проспал».       Кроме этого, все было, в целом, нормально. Тяжёлые мысли вытеснились школьными заботами, на перемене Антон даже поднялся на третий этаж в старый зал, чтобы посидеть возле пианино хотя бы пять минут. Но это не отменило того факта, что на физре он чувствовал себя ещё хуже чем всегда: сказалась почти бессонная ночь. Правый бок нещадно саднил, один раз Антон еле сдержал вскрик, когда одноклассник, скорее по дружески чем наоборот, несильно толкнул его локтем. Антон не сомневался, что дома увидит там новый синяк.       «Удивительно, что отчим к этому непричастен.» — Мелькнула хмурая мысль, пока он курил в углу старого помещения, сидя на корточках. Никто не задержался после уроков, он был в курилке один.       Возвращался домой он уже более расслабленно: если бы кто-то из родителей заметил, что его не было всю ночь, то он уже точно знал бы об этом. Однако, это не отменило обычной тяжёлой для подростка атмосферы совместного обеда. Антон еле пережил обычный поверхностный диалог с родителями, стараясь не зевать слишком часто. Он клевал носом в тарелку с обедом, и очень надеялся, что ничего важного и сложного у него не спросят, потому что обработать вопрос сложнее «как дела с учебой» он был не в состоянии. От усталости желудок не хотел работать, он еле впихнул в себя половину порции.       Только оказавшись в своей комнате, увидев кровать такой, какой он оставил ее больше двенадцати часов назад, Антон осознал всю тяжесть произошедшего. Внутри что-то заскрежетало, надламываясь. Он оцепенело смотрел на постель несколько секунд, после чего сорвал простыни и потащил в стирку. Следом стянув футболку, с ненавистью швырнул вслед, думая, что никогда в жизни ее больше не наденет.       Он с трудом заставлял себя не уснуть, потому что понимал: за час перед выходом из дома на урок, он просто не сможет выспаться, и проснется в состоянии ещё хуже прежнего. Репетировать программу он не мог: отчим сегодня был дома.       Вышел из дома он почти на час раньше, чем обычно.       Уже подходя к дому Арсения Сергеевича, он понял, что если прямо сейчас позвонит в домофон, то станет слишком ранним гостем. Он осмотрел двор, и приметив на углу несколько лавочек, двинулся к одной из них.       На хмурый февральский Петербург опускался туман, потемнело уже давно, ещё в два часа дня, но сейчас солнце скрывавшееся за тучами садилось, и просто темная серость сменялась влажным мраком. На окрашенных деревяшках собрались капельки влаги, и Антон проигнорировал холод, устраиваясь на одной из скамеек. В горле першило с самого пробуждения, он надеялся что это скоро пройдет, и окажется не простудой.       Антону потребовалось примерно пять минут посидеть на холодной деревянной поверхности обдумывая события прошедших суток, чтобы с ужасом осознать одну важную и простую вещь: за все это время Антон так ни разу и не поблагодарил Арсения Сергеевича.       От этого осознания подросток ощутил очередную волну ненависти к себе.       Как он мог? Арсений ведь столько всего сделал: нашел, отогрел, даже сказал что всегда сможет помочь, если что. На каждое занятие Антон фактически сбегал к нему, проводил как можно больше времени перед инструментом (в пределах возможного) потому что это было своеобразным показателем жизни Антона. И за все это он не смог сказать даже жалкого спасибо, не только за сегодня но и за все вообще тоже стоило бы.       Он просидел с гадким чувством на душе все оставшиеся сорок минут, оцепенело рассматривая редкие машины проезжающие через двор.       Поднимаясь в нужную квартиру, Антон шепотом уже проговаривал слова которые подготовил для извинений и благодарности. Он тяжело вздохнул, звякнув россыпью колец в кармане куртки, и остановился перед нужной квартирой.       Подросток ведь множество раз уже открывал эту дверь. Для него это был портал в жизнь, где Антон, если и не делал все, что ему хотелось, то хотя бы выполнял указания, которые поддерживают в нем жизнь, а не наоборот. Подчинялся, но тому, кто его понимает. Это и так всегда было трепетно и восхитительно, ведь Антон, по факту, пошел наперекор родителям ради этого, но сейчас волнение было совершенно другим.       Антон никогда не сталкивался с этим чувством. Кроме отвращения к собственной персоне из-за очевидного проеба, он ещё и отчётливо ощущал волнение перед встречей. В животе будто что-то ожило, и Антон осознал, что в данный момент, больше всего на свете хочет не сесть за инструмент, а увидеть лицо Арсения Сергеевича.       Подросток с большим трудом отогнал эти мысли. Глубоко вздохнув пару раз он, наконец, нажал на ручку входной двери.       Квартира, которую он покинул утром, не изменилась с того момента, как Антон в первый раз, ещё осенью, туда зашёл. Однако, сам Антон теперь смотрел на нее по-другому. Больше не было чувства величия, слепого подчинения и благоговения. В подростке теперь смешивались восхищение и теплота, от одной даже мысли о наполнении этого дома. Хозяин больше не выглядел холодным, надменным и отстранённым: Антон знал, что его поддержат здесь, пусть и, возможно, нетипичным способом.       Антон не осознанно доверял этому дому и его жильцу, и ему хотелось видеться с этим самым жильцом еще чаще.       Как только он оказался за инструментом, он осознал, что вся та привычная для него картина — пюпитр, поднятый за неимением нот на нем, марка пианино выгравированная на передней панели, стол сбоку, тени предметов падающие от люстры, — теперь выглядели по-другому.        Он словно пришел сюда впервые.        — Ну как ты, герой? — Появившийся в комнате Арсений бодро подошел к подростку присаживаясь рядом, на привычное место. — Нормально себя чувствуешь? Не простудился?        — Нет, — Слабо улыбнулся подросток.        «надеюсь.»        — Ну, тогда давай сегодня начнем с этюда, гаммы в конце погоняем.        — Арсений Сергеевич… — Подросток замялся на секунду. Вздохнув, он начал было заготовленную речь, — Я хотел сказать спасибо вам, а то за все время так и не додумался, мне жаль, а то как-то неудобно вышло, а вообще стоило бы, вы так-то меня спасли вообще-то, и я даже не знаю как вас отблагодарить стоило бы, а еще-        — Хватит. — Мягко прервал его учитель. Антон в какой-то момент начавший просто тараторить невнятную, стыдливую речь, осекся. Понимая, как глупо он выглядит, прижал ладони к лицу, скрываясь от легкой усмешки Арсения.        — Простите. И спасибо все равно.        — Антон, — Мужчина слегка подвинул свой стул ближе, и заглянул в лицо подростка. У того что-то внутри затрепетало от этого взгляда. — То что ты пришел к тому, что ты должен сказать спасибо — да, пожалуйста, или что там отвечают люди. Но ты же понимаешь, что я бы тебя не бросил после звонка в пять утра, и фразы «я потерялся, спасите пжалста» — Последние слова были какой-то пародией на Шастуна, и тот, невольно, улыбнулся, кивая. — Тогда хватит говорить мне это так, будто я сделал тебе одолжение своей помощью. Я же не изверг какой-то.        У Антона от вида такого близкого и уютного, нежного и понимающего Арсения в груди разливалось трепетное тепло. В моменте он ощутил, что не хочет, чтобы это занятие когда-нибудь заканчивалось.

***

      Антон ненавидел семейные ужины, и разговоры за столом в это время, и из-за этого всегда старался избежать столкновения с подобным.       Когда дома были гости — ещё можно понять. Можно принять то, что он должен сидеть за столом, отвечать на душные вопросы, повторяющиеся из празднества в празднество.       — Как учеба, Антошка?       — Все хорошо, спасибо, — Он аккуратно улыбался, сжимая в руках вилку. Желание воткнуть ее в чужую (или свою) руку было невероятно сильное.        Но то, что он понимал важность сбора всей этой пиздобратии всех этих друзей родителей в столовой в квартире в которой он жил, не давало ему понятия, почему ему приходится терпеть все эти противные вопросы.       — Чем вообще занимаешься в свободное время? К экзаменам, наверно, во всю готовишься? — Он знал всех присутствующих, они заходили в гости не очень часто, еще реже Антон старался присутствовать на этих посиделках. Сегодня отвертеться никак не получилось: уже вечер, да и занятие у Арсения Сергеевича только завтра. Сегодня же приходилось отдуваться перед не очень-то приятными знакомыми.       — Да все о своей музыке думает. — Мать всплеснула руками, не дав Антону вставить и слова, пытаясь перевести нить разговора снова на себя. — Ну, учеба как учеба, что вы ребенка донимаете?       — А девчонки то, наверно, табунами бегают?       — Нравится тебе кто?       — Наверно дружишь с кем-то, да? Мать-то не знакомил? Надо, надо, вон, взрослый уже какой.       Пьяное хихиканье заставило Антона с трудом разжать ладони. Резко стало жарко, подросток очень надеялся, что не видно, как у него разом заалели уши. Почему-то, в голове сразу всплыла картина последнего занятия музыкой: Арсений Сергеевич сидящий рядом с ним, играющий на октаву выше, снова в четыре руки. От мысли о красивых, длинных пальцах с элегантными ладонями и запястьями, дышать вовсе стало невозможно.        Он так устал от разговоров которые повторяются из раза в раз, что уже не знал что сказать сегодня.       — Я что-то чувствую себя неважно, я пойду. — Выкрутился он, воспользовавшись тем что мать вышла из-за стола, чтобы принести что-то с кухни. Игнорируя просьбы посидеть с ними еще немного, какие-то фразы родителей о том, что не красиво вот так бросать гостей, подросток почти бегом скрылся в своей комнате.       Наконец оставшись один, он резко подошёл к окну и оперся руками на подоконник. Рассматривая огоньки многоэтажек, скривился от злобы.       «Бегают, не бегают, какая вам разница?» — Он резко дёрнул шторы скрываясь от света луны. — «Может, это я бегаю» — Он развернулся, рассматривая комнату в полумраке, и закончил уже вслух, — И может, даже, не за девчонкой.       Эта мысль была резкой и неожиданной. И пугающей.

***

      Антон честно старался.        Но эта самая малая форма никак не давалась ему. Фантастические штучки, опус 12, часть первая и вторая: если первую он еще осилил, и с трудом пришел к трепетному, какому-то восторженному, словно чего-то ожидающему звучанию, то во второй, смена настроения мелодии давалось ему совсем тяжело. Яркое и бурное звучание сменялось чем-то более нежным, все еще живым, но более заигрывающим. У подростка же, никак не находилось этого перевеса: то слишком резко, то слишком мягко, а в предпоследний части, где была частая смена ритма, он и вовсе сбивался.        Арсений Сергеевич терпел: упрекал, недовольно хмурился, а когда Антон ускорял темп, сам того не замечая, даже повышал тон, но терпел. Не ругался, не злился, и ни разу не упомянул, что он, вообще-то, предлагал другое произведение.        — Куда ты его так лупишь? — Не выдерживал он смазанные ноты, звучащие грубее, чем нужно. — С начала этой страницы, и медленнее, у тебя левая рука не успевает за правой.        — Все она успевает… — Полушепотом бухтел подросток, но выполнял требования. А неожиданно, промазав в аккорде мимо нот, вздрогнул, чувствуя себя совершенно ничтожным.        После этого он раз за разом повторял один и тот же фрагмент, пока еще минут через десять у него не начала нервно дергаться левая рука. Он недовольно сжал кулаки, еле сдерживаясь, чтобы не ударить ладонью по клавишам.        «Как оно может не получаться вообще, если я его целыми днями играю, и так, и так, и по-другому, и вообще как угодно, вообще никак не выходит. Почему оно не звучит?»        Антон пару раз тяжело вздохнул.        — Вот все оно тебе, как будто, не подходит. К нему надо с положительными эмоциями подходить, с восхищением, а не со злостью. Что ты, ноты никогда не любил, что ли? — Арсений же как будто издевался. Антон покорно слушал ехидное замечание, понимая, что сам виноват.        — Тут дело не в нотах, да? — бесцветно спросил подросток.        «И где я это восхищение найду?»        — Конечно. Всегда все зависит от исполнителя.        Встряхнув левой ладонью еще раз, парень снова начал вторую часть с начала. В этот раз он, хотя бы, не сбился с нужного темпа и ритма.        — Ладно, в целом, сойдет. — Педагог слегка дернул плечами, и без особого интереса к происходящему, сообщил: — Если с метрономом это все не отработаешь и на следующем занятии я увижу то же самое, будешь ноктюрн до утра разучивать, прямо при мне.        Подросток сам не понял почему смутился. Он отвернулся в стенку, чувствуя как жарко стало под воротником толстовки. Все мысли о том, что он в жизни никогда не сыграет это произведение, сразу же куда-то исчезли.       «это звучит не так как должно было»        — Вы хотите со мной каждый такт разбирать, лично?        Антон захотел ударить самого себя в лицо, за эту тупую фразу. Видеть реакцию Арсения у него и вовсе не было сил, и он просто решил начать этюд, к которому не притрагивался последние два дня.        У Арсения было много терпения, но тут даже Антон дергался от громкости резких замечаний.

***

       Когда перемена была достаточно длинной, чтобы придти в старый актовый зал, но все еще короткой, для нескольких произведений, Антон просто играл гаммы. Вообще, он мог перебирать их часами, беря в ряд по четыре октавы.        Это было самое простое, и все еще что-то интересное. Здесь не нужны были ноты, можно строить их самому, зная несколько простых закономерностей. И он играл разные гаммы, от разных нот, натуральные, гармонические, мелодические. Пальцы быстро привыкали к новому положению знаков. Иногда он стопорился, не понимая, как переставить пальцы так, чтобы не запутаться, но это было секундное замешательство. Все это давалось подростку легко.        Из-за того, что здесь все завязано на технике, и можно было почти не думать, Антон размышлял совершенно о другом, пока пальцы были заняты делом.        Эта малая фома, которая была так непонятна и странна — как бы хорошо он не знал ноты, жанр, манеру игры, сколько бы раз не переслушивал, у него это сочинение звучало безобразно, обезличенно, как будто пусто и безжизненно. И последняя мысль, которую ему донес Арсений Сергеевич, была как снег на голову внезапная, и от того более шокирующая: это же так элементарно и просто.        Пока Антон не почувствует сам, как это играется, он никогда не поймет, что делать. Слушать бесполезно, тут только проникнуться, найти нужную эмоцию, но какую?        Еще один незаменимый плюс игры в одиночестве: никто ни слова не скажет, если ты просто прервешься на середине. Поэтому, он мог бросить игру, отвлекаясь на что-то другое. В этот раз, чувствуя, как у него завибрировали часы, он так же легко оторвался, проверить уведомление.        «Химия отменилась»       «Я забрал твои вещи»        Набрав быстрый ответ Сереге, он поспешно вышел, не прикрывая за собой дверь.        В курилке все как обычно: несколько подростков, по кучкам распределившись, стояли в углах комнаты, Серега ждал в близи от выхода. Антон сразу выцепил взглядом одноклассника, и махнул рукой. Накинув куртку, он достал пачку сигарет, отмечая, что она пустая уже на половину.       «Что-то я много курить стал»        — Ты на третьем этаже был? — Антон немного удивился внезапному вопросу. Прикурив, кивнул, затягиваясь.        — А что? Меня искали?        — Нет.        На какое-то время диалог остановился. Оба молча курили, помещение постепенно становилось пустым.        — Почему ты мне ни разу не играл?        Антон чуть не поперхнулся от этого вопроса. Удивленно приподняв брови, он почти полностью повернулся к собеседнику:        — Так ты не просил никогда.        Снова оба помолчали пару секунд.        — Ну щас прошу.        Антон неопределенно повел плечами, и достал вторую сигарету из пачки.        — А тебе интересно? — Прервал он сам еще одну паузу.        — Ну да, интересно, что ты там столько времени делать можешь. Тебе-то, походу, реально весело.        Антон потрясенно замолк, рассматривая на полу сбившуюся в угол грязь. Пальцы, почему-то, заледенели от волнения.

***

       — А что ты вообще… от меня ждешь?.. — Антон провел ладонями по коленкам, тупо уставившись в клавиши.        — Ну, то что ты обычно играешь. — Серега сидел поотдаль слева, на парте, слегка покачивая одной ногой.        — Я разное играю, там длинные произведения. — у Антона, почему-то, в голове было совершенно пусто.        Брюнет задумчиво пожал плечами, и через несколько секунд ответил:        — Сыграй то, что ты наигрывал сегодня утром. — Видимо, он часто становился свидетелем чужого исполнения, а парень и не знал.        Антон ухмыльнулся, понимая, что разговор идет про малую форму.        «Как иронично.»        — Я… Думаю, я брошу его.        — Почему?        Антон болезненно поморщился, не зная как отмазаться от надоевшей темы.        — Я плохо его играю. Все не то получается.        — А мне нравится.        Вот так просто. Ему нравится. Какая разница, что думает Антон? Он просто инструмент для развлечения, а Сергею нравится. А раз нравится, то надо исполнять.        Подросток помедлил еще пару секунд, а потом протянул руки к клавишам.        Пока он играл, он только и думал о том, что это все слишком странно. Вот, первая часть, такая легкая и воздушная, а вторая, вроде и похожа, но вовсе другая.        Доиграв первую часть, Антон сделал паузу, положив руки на колени. Все как положено: концерт есть концерт.        «Нет, все это и правда странно»        Какое-то чувство нереалистичности происходящего давило на грудь. Антон задумался так глубоко, что не заметил, как пришел к тому самому месту. А когда пришел в себя, то оказался словно посреди выжженного поля: только ноты с очень специфичным ритмом, и громкость, постоянно меняющаяся.        «Вот почему оно не может быть более понятным? — Антон почти что вслух фыркнул, переходя от спокойной части произведения, к бешенным скачкам по клавишам. — Таким, чтобы проникнуться было легко, и понять, что от тебя хотят. Где я это восхищение, блять, достану?»        Перебирая триоли, он чуть не остановился, резко осознав что-то, что до этого постоянно ускользало от подростка. Оно всегда было так близко и понятно, что даже удивительно, как Антон вообще мог хотеть отказаться от этого сочинения.        «Если бы оно было таким же простым как этюд, или тот ноктюрн, или еще не Бог весть что, то какой в этом смысл? Я хотел сложности, вот мне сложность. Вот мне что-то, что я искал так долго, что как будто бы, было недостижимо раньше. То, к чему нужно относиться с восхищением и трепетом, совсем как…»        Антон бросил последний аккорд резко, грубее чем нужно, но все еще аккуратно.        — …Арсений?        Подросток слишком поздно вспомнил, что он не один.

***

      «Почему меня вообще это волнует?» — одни и те же мысли лезли в голову. Он не знал куда от них деться, и впервые в полной мере ощутил фразу «от себя не убежишь».       Он снова за инструментом в чужом доме, снова Арсений так близко что подросток отчётливо слышит запах миндаля, только в этот раз, почему-то, от каждого чужого движения, Антон ёрзает не зная куда себя деть.       — И вот в этом такте понежнее пожалуйста, ты же музыку исполняешь, а не работаешь в шахте… — Антон криво усмехнулся аналогии, рассматривая аккуратное запястье. — Да чтож тебе на месте не сидится-то сегодня? — Выпаливает Арсений Сергеевич наконец, отнимая руку от нот. Антон как подстреленная дичь замирает на месте, понимая, что попался.       «Да почему я так думаю о тебе»       — Ты вообще слышишь, что я говорю?       «Слышать-то слышу, лучше спроси, понимаю ли»       — Ну и что, в молчанку играем? — Арсений отстранился назад скрестив руки на груди. Антон на секунду испугался этой фразы: с детства, когда он в чем-то провинился, бывало, что с ним не разговаривали сутки, или даже больше. Своеобразное наказание, оставление одного «на подумать». Это случалось редко, и уже давно парень перестал вестись на эту манипуляцию. И сейчас он понимал, что Арсений не станет вести себя так же по детски, это просто мимолетная подколка, но какое-то чувство ответственности за то, что он должен безостановочно говорить, все равно появилось.       «Ну не рассказать же мне о том, что я сейчас умру просто от того, что ты так смотришь на меня?»       Взгляд Арсения (на парня, или в целом?) и правда был каким-то отдельным видом искусства. Такое нельзя было сравнить ни с одной мелодией, которую слышал Антон, ни с одной картиной которую он видел. Это было чем-то на уровне чувств: нельзя оценить то, что нельзя ощутить ничем кроме сердца.       Все таки, даже фортепиано где-то внутри — струнный инструмент.       — Я просто… Думаю о том что… — Начал подросток, прежде чем понял, что вообще хочет сказать. Чувство, что Арсений закроется окончательно если он не ответит прямо сейчас никак не пропадало. А после февраля их отношения только-только начали налаживаться! Наконец, Антон окончательно привык к своему учителю. Наконец, он ощущал поддержку от него не просто на уровне «а ты ничего такой пианист, ты многое можешь» а «ты хороший человек, не расстраивайся». Даже сам факт того, что Арсений увидел, что с парнем что-то не то, уже о чем-то да говорил. Все же решившись, он выдал некую полуправду: — Я… Как будто… Что-то не то делаю. — наконец выдавил из себя Антон с трудом.       Арсений задумчиво смотрел на подопечного, ожидая продолжения. Антон нервно почесал затылок.        — Я как будто… и не музыкант вовсе? — с трудом, но все-таки сформулировал свою мысль он до конца.        — Кто тебе такую глупость сказал? — Сразу же нашелся учитель.       Антон затравленно замолчал. Он никогда и никому не давал даже возможности подумать о том, что его родители не совсем понимают, как вообще правильно растить ребенка.        — Вы думаете, что все-таки музыкант?        — А кто же ты тогда, если не музыкант?        Теперь пришла очередь Антона задумчиво рассматривать собеседника, пытаясь понять, что он имеет ввиду.        — В том-то и дело, что вообще без понятия. Зачем…        — Тогда что ты тут вообще забыл? — С лёгкой усмешкой спросил Арсений Сергеевич. — Ты же сам сказал, что хочешь поступать в консерваторию. Раз уж это так, то будь достоин своих планов. Я взял тебя в ученики не для того, чтобы ты сомневался в том, кто ты такой. Раз уж ты пришел учиться, то будь готов к тому, к чему придешь в итоге.        Антон молча слушал невидящим взглядом смотря перед собой. Настроение, странным образом, резко поднялось. В итоге, он молча кивнул, и жмурясь, закинул руки за голову, потягиваясь:        — Стало быть, наверно музыкант, и даже не плохой, раз я какие-то идеи и на Отчётный Концерт имею.        — Эк тебя занесло, да у тебя и правда наполеоновские планы. — усмехнулся учитель, но не возразил. Антон почувствовал как где-то под желудком расползается тепло от этого разговора. От сердца сразу отлегло, стало намного легче. Воодушевленный, он тут же сел ровно, и слегка побарабанил пальцами по клавишам, не нажимая на них.        — А я ведь… Мог бы больше, чем я делаю. — Задумчиво выдал он, тут же чувствуя, как весь восторг снова сдувается.        — Что за синдром самозванца? — Легонько усмехнулся Арсений, но при этом взгляд у него стал более серьезным. — Похвально то, что ты стремишься к лучшему, но все с чего-то начинают.        Антон прошелся взглядом по потолку, и неопределенно качнул головой.        — Я столько всего переучивал все это время… У меня такое чувство, что это все было будто пустой тратой времени. Я же должен был это… и так уметь? Еще до того, как попал сюда?        — Ты что, хотел сразу быть лучшим пианистом страны, ничему вообще не учась? — Арсений растянулся в странной улыбке, такой, что подросток не мог отвести взгляд от чужого лица.        — Смеетесь надо мной? — Без обиды спросил он, тоже невольно улыбаясь.        — Без ошибок не бывает прогресса. — Коротко и просто ответил учитель. Антон завис на несколько секунд, обдумывая эту фразу.       «А что делать, если проигрыш равен смерти?» — Не смотря на тяжёлую мысль, он улыбнулся только шире.        — А чем больше будет ошибок, тем медленнее он будет идти.        — Да тебе лишь бы поспорить. — В глазах мужчины плясали веселые огоньки. Антон рассматривал чужое красивое лицо, понимая, что если спорить, то только с Арсением. — Ты играть-то собираешься сегодня? А то станешь прав, и никакого прогресса тебе не видать. Что там с твоей малой формой?        У Антона уже болела челюсть улыбаться. Расправив плечи, он коснулся клавиш, все еще думая о том, что у учителя музыки слишком красивая, характерная улыбка.        Да, эта вторая часть — совсем как Арсений. С таким же хитрым взглядом, критикующее, но наставляющее на путь истинный, и с таким постоянным надменным видом, от которого внутри поднималось что-то трепетное и восхищающееся. Такое же теплое и непонятное, внятное но спутанное, красивое и будто совершенно не земное. Потому что люди не бывают такими красивыми, сложными, потому что людей невозможно любить так сильно.        К моменту, как Антон заканчивал первую часть, в груди уже бушевало что-то теплое, такое, что в горле стоял ком. А к середине второй, он практически плавился от внезапной, всепоглощающей любви к этому звучанию. Заледенелые пальцы горели огнем, когда он точно, колко но аккуратно бил по клавишам. Последний аккорд был как глоток воды после долгой речи: Антон замер, тяжело дыша, и чувствуя, как все горит под воротом толстовки. От воодушевления его едва не подкидывало в воздух.        Антон медленно повернул голову, как раз, чтобы встретиться со взглядом преподавателя. Лицо Арсения Сергеевича выражало его эмоции лучше всяких слов.        «Ты — мое восхищение.» — Подумал Антон, почти захлебываясь эмоциями.