Cyber Pleasure

Боль напоминает нам, что мы живые.

Перенести спинной и головной мозг в синтетическое кибернетизированное тело. Звучит как фантастика, правда? Но это реальность, с которой изо дня в день сталкивается Чон Чонгук.

Эксперимент под номером 7.

Пометка: «успешный».

Один из… одного.

Знал ли он, что разобьётся в тот злосчастный день, да так, что его и под микроскопом не соберёшь? Скорее, нет. Любил ли он экспериментировать? Скорее, да. Просто так вышло, что два этих условия встретились, и получилось то, что получилось. Это произошло холодным январским вечером. Ничего запрещенного, никакого алкоголя или телефона за рулем. Снегопад, пьяный водитель фуры. Пару условий — один конец. Когда его машину сначала промотало кубарем по скользкой дороге, отбив огромным колесом фуры, Чонгук всё ещё был жив. И даже когда на всей скорости эта фура прижала его к бетонному ограждению и наехала сверху, сминая металл вместе с костями, Чонгук… был всё ещё жив. Но мало что осталось от нижней части его тела. Совсем ничего, если быть точнее. Только разорванная плоть и осознание того, что земля под ним пропитывается кровью быстрее, чем он успевает это понять. Нейрохирурги «Системы: Возьми будущее в свои руки» постарались на ура. Собирать кости — не их удел. А вот извлечь из человека его «сознание» — совсем другое дело. Всё же прошлые эксперименты с пометкой «неудачно» чему-то их научили. Ему невероятно повезло, честно говоря. Остаться в живых, когда от тебя осталась лишь половина — это ли не чудо биоинженерии? Как это вообще работает? Он сам до конца не понимает. Каким образом пластик и какая-то странная жижа заменяют ему теперь всё: ткани, кровь, нейроны, благодаря которым он по-настоящему чувствует? Почему у этих странных нейронов иммунитет к определенным видам ощущений — они не боятся мороза или физического давления, — а к другим, таким как прикосновение человеческой кожи, наоборот, они чувствительны до предела? Как это, чёрт возьми, работает? Ощущать себя роботом первое время было, мягко говоря, странно. Первые месяцы его мозг пребывал в состоянии, называемым «анабиозом». Благодаря специальным стимуляторам последствия аварии не всплывали в сознании и продлевали состояние болевого шока, делая его тупым и далеким. Если бы врачи этого не предприняли, то первое время после пробуждения он бы стойко ощущал, как уже несуществующие конечности крошатся на части, как ломается позвоночник и как холодный металл входит в живое тело. Далее — этап «новорожденный». Всё еще пребывая в полусознании, не осознавая полностью ни себя, ни своего нового тела, ни мира вокруг, его нервная система медленно свыкалась с новыми условиями и принимала новые правила игры. Она училась взаимодействовать с сервоприводами вместо мышц, училась ползать по стерильному полу лаборатории, ходить, удерживая непривычный баланс, вспоминала, как говорить, используя синтетический модулятор. Поэтому, когда было принято решение прекратить «анабиоз» — а на это ушло около полугода, — Чонгук открыл глаза в своей новой реальности куда спокойнее, чем могло бы быть. Перед ним не было ада, была только новая оболочка. И новая жизнь, запертая в титановом каркасе. — Я умер? — бубнит он и жмурится от выжигающего света ламп. Всеми силами пытается сфокусировать взгляд, но видит лишь размытые очертания чьего-то туловища в белом халате. — Не совсем. Как вы себя чувствуете? — негромко звучит мужской голос, лишенный лишних эмоций. «Как будто я вчера пил бензин и закусывал батарейками. Из чего сделана эта кровать?» — задумывается Чонгук и прикусывает губу. — Меня сейчас вырвет от этой уродливой белой плитки, — выдыхает он, чувствуя, как тошнота уже подступает к горлу. — Вы осознаете, где находитесь? От этого сухого врачебного тона, кажется, тоже. — В больнице? Я вроде ехал домой... Ничего не помню. — Помните, как вас зовут? — Я… Н-ну… Да. Чон Чонгук. Ощущения были такими, словно после очень-очень долгого сна. Когда ты уже не можешь спать, но и вставать нет сил, а от избытка сна и голода виски сдавливает тупая боль. Странно, но физически он чувствовал себя вполне здоровым. И всё же что-то было не так. Какое-то чужое, неизвестное его памяти чувство боли, словно за тонкие невидимые веревочки, дергало всё его тело изнутри. А прикосновение пальцев к собственной руке и к грубым больничным простыням ощущалось абсолютно одинаково — никакой разницы в текстуре, никакой разницы в тепле. — Что-то не так… — он поднял растерянный взгляд на врача. Кое-что изменилось ещё: теперь он видел всё вокруг куда чётче, чем когда-либо раньше. Каждая пылинка в луче света, каждая ворсинка на халате доктора — зрение стало пугающе острым. — Вы сейчас в силах говорить со мной? Чонгук неуверенно кивнул. — Расскажите, что вы чувствуете? И, пока Чонгук делился своими путаными наблюдениями, врач беспристрастно записывал каждое слово на диктофон в своих наручных часах. — Со мной что-то произошло? Где я нахожусь? — Чонгук попытался опереться на локти, чтобы сесть, но, ощутив в плечах жуткую, неподатливую слабость, отложил эту идею на потом. Тело казалось ему чужим и слишком тяжелым. — Сейчас вы в центре кибернизации человеческого тела под руководством проекта «Система», в отделении нейрохирургии. Это вам о чём-нибудь говорит? — Система… система… — эхом отозвался он, пытаясь выудить хоть что-то из глубин памяти. — Помните ли вы, что заключали контракт о транссознании? — П-подождите… — его зубы внезапно задрожали, а по позвоночнику пробежал холодный разряд. — Да? — Я... что... умер?! — Совсем нет. Вы сильно пострадали, лишившись нижних конечностей, а также были повреждены жизненно важные органы. Даже замена их на кибернетизированные аналоги не помогла бы вам встать на ноги еще когда-нибудь. Чонгук округляет глаза и пытается сглотнуть, но в горле сухо до невозможности, будто он наглотался песка. — Кхм… Вы в порядке? Может, отложим диалог на потом? — врач наклоняется чуть ближе, его взгляд внимательно сканирует лицо пациента. — Н-нет… я хочу услышать… — Чонгук чётко понимает: это явно не первая его попытка пробудиться, но одна из самых удачных. Ждать следующей он просто не сможет, неизвестность пугает больше, чем правда. — Вам крупно повезло: нервная система не пострадала, и врачи успели сделать всё раньше, чем клетки вашего мозга начали постепенно отмирать. — И вы… пересадили меня… в киборга? — его голос звучит странно, слишком ровно для того ужаса, что поднимается внутри. — Можно сказать и так. Теперь вы — Этерна. — Я ничего не понимаю… Пересадили меня полуживого?! — Чонгук делает резкий вдох, и в груди что-то едва слышно гудит в ответ. — Если бы вы умерли, сделать ничего бы уже не вышло. Запуск даже частично мертвого мозга, лишенного кислорода и кровоснабжения на долгое время, превратил бы вас… в зомби. Безвольную оболочку без личности. В вашем случае прогнозы были достаточно положительными, поэтому мы пошли на риск и пересадили ваше сознание в новое тело. — Я не верю… — Момент вашей аварии и полная запись операции задокументированы. Хотите посмотреть сейчас или… «Он шутит?.. Хочет предложить мне попкорн и устроить семейный просмотр моего распада на атомы? Нет, мне правда интересно, но…» — Чонгук зажмуривается, пытаясь отогнать картинку того, как его собственное тело кромсают скальпелями, вынимая самое ценное. — Не надо, спасибо. А то увижу, что вы установили мне деталь не того цвета и размера, и начну требовать возврат по гарантии. Потом, может быть… Врач молчал, наблюдая, как зрачки пациента бегают туда-сюда в попытках наладить мыслительный процесс и уложить в голове масштаб катастрофы. Наконец Чонгук задал вопрос, который казался ему логичным: — А… ну, если бы мне заменили только половину тела? Оставили бы то, что уцелело? — Смешение синтетической крови и человеческой практически невозможно. Оно используется только в экстренных случаях, когда на проверку группы крови совсем нет времени. А чтобы полноценно питать кибертело, обычная кровь не подходит — она не дает нужного заряда системам. Отсюда вывод: или то, или другое. — А каким образом эта ваша «голубая кровь» питает сейчас мой мозг? — Всё дело в схожем строении веществ, находящихся в её составе. Главная функция крови — насыщение органов кислородом. Голубая кровь справляется с этим не хуже обычной, обеспечивая бесперебойную работу коры головного мозга. — Но... — Но смешение обоих типов нефункционально. Поэтому даже в наше время донорство всё еще так востребовано. Мы не можем просто влить синтетику в живого человека. — А почему… почему моё сердце не перенесли? — Мощность и срок службы человеческого сердца весьма ограничены. Наша задача — обеспечить вам если не вечную, но куда более долгую жизнь. Ещё в 2026 году средним показателем функционирования мозга в искусственной среде считалось двести лет. Сейчас, благодаря науке и медицине, этот показатель куда выше. Остальные же органы по-прежнему изнашиваются гораздо быстрее. — Да уж… теперь понятно, — Чонгук сглатывает, ощущая, как слова о «вечности» оседают внутри тяжелым холодным камнем. — Чувствую, моя страховка явно не покрывает этот ваш аттракцион… — Об этом можете не беспокоиться. Кажется, вы мало помните из того, что вам освещали при подписании контракта? Чонгук внезапно огрызается: — Я не помню, зачем в магазин захожу и куда ключи кидаю, а вы хотите, чтобы я цитировал вам условия превращения в Терминатора? — Простите за бестактность. Это тоже часть моего обследования, — врач ничуть не обижается, продолжая что-то помечать в планшете. — Там на обложке был красивый слоган «Возьми будущее в свои руки» и улыбающийся парень, — фыркает Чонгук. — Они забыли добавить звездочку и приписку: «Внимание, ваши руки теперь будут из титана, а ноги мы вообще выбросим». Напомните мне подать на вашу «Систему» в суд за недобросовестную рекламу. — Надеюсь, вы шутите? — Надейтесь, — наигранно улыбается Чонгук. Юмор для него всегда был единственным, что помогало не провалиться в панику. Но сейчас это не сильно помогает. Он хмуро смотрит в потолок, который уже начинает его бесить своей безупречной белизной, и прикрывает глаза. Тяжело вздыхает. Лёгкие, как и полагалось, послушно расширяются и сжимаются. Фантастика просто… имитация жизни, доведенная до абсолюта. — Хочу вас обрадовать и предупредить, — ободряюще тараторит доктор, явно пытаясь сменить тему на более позитивную. — Вы первый, кому удалось не только выжить, но и пройти почти полный курс реабилитации без особого вреда. — Без особого? — Чонгук открывает глаза, уловив в интонации подвох. — Первое время, пока вы не привыкнете, новое тело будет доставлять некий дискомфорт. Возможно, вы будете путаться в ощущениях и реакциях, но это дело привычки. Вы долгое время пребывали под сильными седативными препаратами, поэтому сейчас ваша нервная система перерабатывает слишком много информации за раз. Возможны галлюцинации и тревожное состояние, поэтому потребуется долгий курс успокоительных и искусственных гормонов сна. Поймите, сейчас ваш мозг — ваш главный враг. Не верьте всему, что он вам говорит. Чонгук на мгновение теряется. — Теперь он — всё, что от меня осталось? — Можно и так сказать. — Тогда с ним придётся подружиться… — тихо выдыхает он, чувствуя, как внутри черепной коробки ворочается та самая единственная деталь, заставляя систему жизнеобеспечения работать быстрее. — Вы куда более спокойны и рассудительны, чем кто-либо ожидал. — А вы ожидали другого? — Чонгук пытается усмехнуться, но губы слушаются плохо, превращая улыбку в некое подобие гримасы. — Один из наших пациентов не пережил «пробуждение». Новое тело казалось ему чужеродным настолько, что в итоге он впал в кому, из которой уже, к сожалению, не выбрался. «Позитивненько…» — мелькнуло в мыслях, но вслух Чонгук лишь бросил: — После таких историй мне прямо сразу захотелось встать и побежать. Мотивация — огонь. Теперь я просто обязан выжить, исключительно из упрямства и желания испортить вам статистику смертности. — Знаете, и чувство юмора у вас отличное. — Оно лезет в голову в самый неподходящий момент… А-х… Он вдруг почувствовал, как реальность начинает плыть. Стены бокса стали неестественно яркими, а звуки — слишком гулкими. — У меня очень болит голова. Мозг будто сейчас взорвется. После этих слов врач, не меняясь в лице, ткнул пальцем куда-то в прибор, подключенный через капельницу прямо в его руку. Чонгук завороженно наблюдал, как по тоненькой прозрачной трубке к его телу стала поступать жидкость светло-голубого цвета. — Через пару секунд вам станет легче. А сейчас… — А мне положена компенсация за моральный ущерб в виде бесплатного техобслуживания? Врач вздыхает: — Пожалуйста, закройте глаза и досчитайте до десяти. Чонгук послушно опускает веки. Темнота под ними не чёрная, а какая-то зернистая, цифровая. Один… два… — Если вы сейчас скажете, что я должен заплатить за эту подписку на жизнь, я отключусь навсегда… — бессвязно тараторит он, пока его сознание проваливается в мягкую, искусственную пустоту. Боль не исчезает, она просто становится неважной, отходит на задний план, уступая место гудящему спокойствию систем. Десять… Вечность…

...

Massive Attack — Teardrop

Вернуться к обычной жизни ему удалось не сразу. — Я могу ходить? — Конечно, возьмите мою руку и попробуйте присесть. Чонгук не помнит ничего, что происходило в его так называемом «анабиозе». Не знает, насколько тяжело или легко его мозгу было свыкнуться с новым телом. И его, по правде говоря, это совсем не удручает. Прошлое осталось за запертой дверью, ключ от которой выбросили в океан синтетической крови. Несколько дней, проведённых в палате полностью прикованным к кровати, доставили ему не меньше дискомфорта, чем сама мысль о смерти. Руки были руками, ноги — ногами, но странная лёгкость и сверхчувствительность не давали ему покоя. Он стал другим. Ощущение собственного присутствия в пространстве изменилось: он больше не занимал место, он словно интегрировался в него. — Ноги ватные… почти не чувствую их, — он морщится, пытаясь уловить хоть какой-то сигнал от конечностей. — Это нормально. Иногда части вашего тела могут переходить в режим энергосбережения, функционируя только наполовину. Например, во время сна. Как только ваша нервная система пустит импульсы для задействования тех или иных конечностей, всё моментально придёт в норму. — Боже… Чонгук вновь пробует опереться на локти, замирая на пару секунд и вдруг ощущает, как по спине и рукам бегут волны чего-то тёплого. Словно под кожей включили обогреватель или запустили сотни микроскопических двигателей. — Теперь сядьте, подумайте о том, что собираетесь это сделать. — Я… — Чонгук выпрямляет руки и садится. Силы словно вливаются в каждую клеточку его тела, заполняя пустоты, оставленные анабиозом. — Вы уже делали это раньше, не бойтесь. Попробуйте пошевелиться пальцами ног. Чонгук не выполняет первичные условия. Терпение никогда не было его сильной стороной. Он сразу пробует спустить ноги с койки. Тяжелые, словно весящие целую тонну, они скатываются с постели и виснут перед ним. Слегка оттолкнувшись, он пробует встать. Но когда пятки касаются холодной плитки, реальность даёт сбой. Центр тяжести смещается слишком резко, и Чонгук с сухим и коротким звуком падает коленями на кафель. Врач не дёргается. Он лишь спокойно складывает руки на коленях и наблюдает. — Не дёргайтесь, подождите немного. К горлу подступает жгучий ком. Холод пола, кажется, проникает внутрь него, игнорируя датчики и синтетическую кожу. Чонгук зажмуривается, когда его губы дрогнут, а горло сжимается от подступающих слёз. Это не физическая неисправность. Это протест того, что осталось от человека. «Мне больно… и совсем не снаружи. Мне так больно…» «Внутри». Чонгук медленно, цепляясь за край койки побелевшими пальцами, заставляет себя подняться. Тело слушается неохотно, каждый шаг — это борьба с гравитацией, которая теперь ощущается иначе. Он доходит до окна, опираясь ладонью о холодное стекло. Серый, залитый бесконечным дождём и неоновыми огнями, мир за окном кажется декорацией. Чонгук смотрит на своё отражение и не видит в нем себя. Тихая, горячая слеза скатывается по его щеке, оставляя влажную дорожку на безупречной синтетической коже. Это единственное, что в нём сейчас кажется настоящим. Когда ещё несколько солёных капель срываются с ресниц и медленно ползут по щеке, Чонгук перестаёт дышать. Он чувствует это движение не как человек — кожей, а как датчик — через изменение поверхностного натяжения и температуры на сенсорах лица. Он зажмуривается, и из уголков глаз выталкивается ещё несколько капель. Это иррационально. В горле по-прежнему стоит пустыня, во рту сухо и стерильно, словно в вакуумной упаковке, но глаза… Глаза предательски мокнут. — Откуда это? — шепчет он, и его голос дрожит. — Вы же сказали, во мне больше нет… воды. Врач, не отрываясь от монитора, отвечает так спокойно, будто объясняет принцип работы тостера: — Это не совсем слезы в биологическом понимании. Ваша модель оснащена системой увлажнения слизистых и функцией «эмоционального отклика». Жидкость, которую мы называем кровью, способна перерабатываться в более простой синтетический раствор, который по составу близок к человеческим секретам. Он нужен для очистки линз и… для поддержания вашего психологического равновесия. Чтобы вы не чувствовали себя манекеном. Ведь, если бы вы испытывали те или иные эмоции, но не смогли бы их выражать полноценно — это было бы большим упущением. Чонгук касается пальцем мокрой дорожки. Раствор тёплый, почти горячий. Система имитировала даже его горе. Где-то внутри него стоит баллон с «жидкостью для печали», который открывался по сигналу. Но если во рту было сухо, то в других частях всё работало иначе. «Система», видимо, решили не экономить на удовольствии клиентов. Чонгук уже знал из технических спецификаций, что его модель способна выделять смазку — такую же синтетическую, идеально сбалансированную, предназначенную для того, чтобы делать близость «бесшовной». «Значит, плакать я могу по расписанию, а выделять смазку — по протоколу удовольствия», — горько думает он. Он вытирает щеку рукавом больничной рубашки. Слеза оставляет на ткани едва заметное пятно. Чонгук понимает: его тело теперь — это сложная гидравлическая машина, где каждая капля влаги имеет свою цену и предназначение. И только боль в груди, та самая, что заставляет эти резервуары открываться, по-настоящему его. Собственная. Не задокументированная ни в одном контракте. Глухо, почти безжизненно он шепчет: — Может, мне было суждено умереть? «Как и тогда, когда лишь я один остался в живых. Мама… папа… какой в этом смысл?» — эти мысли бьют сильнее любого тока. Вина выжившего, помноженная на холод металла в груди, душит его теперь ещё сильнее. — Это не первая ваша автокатастрофа, — говорит врач, будто читая его мысли. Он подходит ближе, но сохраняет дистанцию. — Мы постарались сделать всё, чтобы обезопасить вас от болезненных воспоминаний, но понимаем, что стереть память — это убить вашу личность. Никогда не забывайте, чего стоила ваша жизнь. Это самое ценное, что у нас есть. Чонгук молчит. Он смотрит на свои руки, которые теперь никогда не постареют, и пытается не думать о том, что те, кого он любил, давно превратились в прах. «Что же это такое… жизнь?» Голос врача перебивает его внутренний ад: — Возможно, это был ещё один шанс начать всё с чистого листа.

...

Так прошли месяцы с того момента, когда Чонгук осознанно встал на ноги. Компания выплатила ему огромную сумму, чтобы он долгое время ни в чём не нуждался, но к обычной жизни хотелось вернуться как можно скорее — так, словно скорость могла заглушить гул сервоприводов в ушах. Продав родительскую квартиру, он купил небольшой дом в Детройте и на пару месяцев закрылся в нём, пытаясь переварить своё новое настоящее в тишине, нарушаемой лишь звуками дождя за окном. — Этот шрам… Чонгук застывает перед зеркалом в ванной. Свет падает на лицо под углом, выделяя ровную полоску на коже. Он медленно проводит по ней кончиками пальцев. Всё ощущается ясно, как прежде. «Я уже и не помню, как было прежде». «Я всегда думал о том, что хочу его убрать, чтобы он не напоминал мне о том дне. Но сейчас… словно это всё, что у меня осталось». Шрам был единственной деталью, которую инженеры не стали полировать до идеала, оставив его как напоминание о биологическом прошлом. Процесс сращивания с новым собой был похож на попытку настроить расстроенный рояль. Чонгук неделями просиживал в своей берлоге, изучая возможности, которые врачи горделиво называли «функциональными особенностями». Первое время он пугался собственного зрения. Стоило сфокусироваться на книжной полке в дальнем конце тёмной комнаты, как зрачки с тихим шелестом расширялись, и мир заливал мягкий зелёный свет режима ночного видения. Он видел каждую ворсинку на корешке, видел пылевых клещей, танцующих в воздухе. Но потом он нашёл в этом свою прелесть: он мог часами сидеть в абсолютной темноте, наблюдая, как капли дождя медленно сползают по оконному стеклу. Это было… медитативно. Интеграция с «сетью» поначалу напоминала непрекращающийся мигренозный приступ. Информация лилась в сознание фоном: курсы валют, погода в родном Пусане, уровень радиации в почве. Но спустя месяц Чонгук научился сворачивать лишние окна. Он обнаружил, что может проигрывать в голове любую музыку, которую когда-либо слышал, причём в идеальном качестве, будто оркестр сидел прямо у него в черепе. Он мог смотреть старые фильмы, просто закрыв глаза, перематывая любимые моменты и замедляя кадры. Это было его личным кинотеатром, убежищем от реальности, где он всё еще был человеком из плоти и крови. Потом начались игры с «физикой». Чонгук обнаружил, что может контролировать температуру своего тела с точностью до десятой доли градуса. В один из вечеров он сидел на полу в гостиной и заставлял свою ладонь медленно остывать до состояния льда, а затем нагреваться так, что синтетическая кожа начинала едва заметно парить. Он тренировался переключать эти режимы за доли секунды. Это была его самая скрытая, почти интимная фишка: возможность имитировать лихорадочный жар или трупный холод по одному лишь желанию. Чонгук учился калибровать нажатие пальцев так тонко, что мог удерживать крыло бабочки, не повредив пыльцу, и в ту же секунду сминать стальную банку из-под газировки в крошечный комок. Он чувствовал вес предметов иначе: для него больше не существовало тяжелых вещей, были лишь хрупкие и прочные. Самым странным плюсом оказалась выносливость. Он мог выйти из дома в три часа ночи и бежать по пустынному шоссе со скоростью пятьдесят километров в час, не чувствуя ни жжения в легких, ни молочной кислоты в мышцах. Его тело было вечным двигателем. Он бежал, слушая, как ветер свистит в ушах, и чувствовал себя хозяином этого спящего мира. Ему не нужен был отдых, ему не нужен был сон в привычном понимании — только короткие циклы отдыха и дефрагментации памяти в нейрочипе. Но при всех этих бонусах, самым ценным для него оставалось то, что врачи называли «остаточным гуманитарным эхом». Способность чувствовать комок в горле при мысли о родителях. Способность злиться на самого себя. И способность... желать. Чонгук привык к тому, что в теории он может взломать любой замок в этом городе, просто приложив палец к сканеру. Но он всё ещё не знал, как взломать собственное одиночество, длящееся долгие годы.

...

Первый выход в город стал для него настоящим цифровым адом. Раньше Чонгук и не замечал, как глубоко технологии проросли под кожу реальности. До аварии он видел просто город, а теперь он видел его структуру. Мир за последние годы сильно изменился: людей на улицах стало пугающе мало. Те, кто побогаче, заперлись в своих охраняемых пентхаусах, а остальные просто растворились в неоне, уступив тротуары тем, кто не знает усталости. Мичиган постепенно превращался в один из крупнейших центров проживания андроидов. Теперь они были везде: разносили почту, чинили дороги, стояли на кассах. И Чонгук, ставший частью этого нового мира, вдруг начал замечать детали, которые раньше просто проскальзывали мимо глаз. Он научился отчётливо различать девиантов в этой серой массе пластика. Обычные андроиды были скучными. Их движения — идеально выверенные, их взгляды — всегда направлены в пустоту или строго на цель. Они были фоновым шумом города. Но девианты... Они фонили иначе. Чонгук видел их в подворотнях или за рулём припаркованных авто. Он считывал их по микроошибкам в мимике: слишком долгий взгляд на заходящее солнце, нервное постукивание пальцем по рулю, которое не имело никакого функционального смысла. Или тот самый жёлтый свет индикатора, который мигал не по протоколу, а в такт какому-то внутреннему сбою, который все называли чувствами. Сравнивая этот мир со своим прошлым, Чонгук часто ловил себя на горькой иронии. Раньше он злился на пробки, на очереди в кофейнях, на шумных соседей. Теперь он отдал бы всё, чтобы снова увидеть очередь, состоящую из раздраженных, потных, живых людей, а не из застывших манекенов, ожидающих своей очереди на подзарядку. Мир стал тише. И эта тишина пугала. Он ещё помнил своё детство: запахи бензина, скошенной травы и дешёвого фастфуда. Теперь города пропахли озоном и стерильностью. Даже дождь, казалось, стал каким-то слишком чистым, лишённым запаха земли. Чонгук бродил по улицам, чувствуя себя единственным живым существом в этом музее восковых фигур, хотя технически он сам был экспонатом под номером семь. Он часто думал о том, что раньше не замечал главного — хрупкости. Люди были ценны именно потому, что могли сломаться. А андроиды были просто деталями, которые можно заменить. И Чонгук, запертый в своём неуязвимом теле, отчаянно искал в этом пластиковом океане хоть что-то, что могло бы напомнить ему о том, каково это — быть абсолютно смертным. Как только он переступал порог центра, в его голову вливался поток данных, который невозможно было остановить. Стоило ему взглянуть на проезжающее мимо авто, как перед глазами мгновенно всплывала марка, год выпуска, объем двигателя и даже уровень износа шин. Он не гуглил это — информация просто была там, вшитая в зрительный нерв, пульсирующая на периферии сознания. Улицы превратились в бесконечные экселевские таблицы. Каждое рекламное табло на улице пыталось подключиться к нему, предлагая скидки на синтетическое масло и обновление прошивки. Чонгук в панике прижал ладони к вискам, пытаясь выключить этот грёбаный интернет в своей голове, но пальцы лишь коснулись гладкого пластика там, где раньше была кожа. Внутри черепа что-то тихо зажужжало, калибруя фильтры, и поток данных наконец стал управляемым, превратившись в тихий шёпот на задворках мыслей. Но самым страшным было не это. Самым страшным были люди. Проходя через толпу, Чонгук впервые осознал свою нечеловеческую мощь. Он видел их — хрупких, мягких, сделанных из уязвимой плоти и ломающихся костей. Он слышал, как бьются их сердца: неритмично, слабо, по сравнению с его безупречным насосом. Случайный прохожий задел его плечом и тут же отпрянул, охнув: — Осторожнее, парень, ты как каменный! Чонгук посмотрел на свое плечо. Он едва почувствовал этот толчок. Для него этот мужчина был как бумажная кукла. Одно неосторожное движение, один слишком сильный захват — и он мог бы раздробить чужое предплечье в щепки, даже не заметив сопротивления. В этот момент его охватил первобытный ужас. Он был не просто «улучшенным человеком». Он был вершиной пищевой цепочки, хищником, запертым в оболочке жертвы. Он зашёл в ближайший переулок, тяжело дыша, — хотя лёгким не нужен был кислород, это была лишь старая привычка мозга симулировать панику. Чонгук ударил кулаком в кирпичную стену. Не из злости. Скорее из пугающего желания почувствовать хоть что-то, кроме цифрового отклика. Кирпич под его рукой хрустнул и рассыпался в пыль, а на костяшках не осталось даже царапины. Никакой боли. Только уведомление в углу обзора: «Критическое давление на правую кисть. Целостность — 99,9%». — Чёрт… — прошептал он, глядя на дыру в стене. — Я монстр... Люди вокруг — это мимолётные искры. Они болеют, стареют, истекают красной кровью и умирают от одного неудачного падения. А он? Он может стоять здесь вечно. Он может пережить этот город, эти здания и всех этих людей. Эта одинокая вечность показалась ему самой страшной пыткой. Именно тогда, стоя в тени переулка и глядя на свои неуязвимые руки, он ещё не знал: чтобы не сойти с ума, ему нужно найти что-то настолько же хрупкое, что заставит его снова бояться. Бояться за кого-то другого.

...

Так шли месяцы, похожие на бесконечный день сурка: несколько раз в неделю уходили на долгие поездки в центр для обследований и «привыкания». Стерильные кабинеты, датчики на висках и холодные вопросы. — Всё функционирует исправно. Лишь нейросчитыватель показывает достаточно высокие показатели стресса. Мы можем об этом поговорить? — врач смотрит на него через планшет, изучая графики его нейронной активности. — Вы можете поговорить со мной, но не думаю, что знаю, что вам ответить, — Чонгук даже не шелохнулся. Он научился замирать так, как умеют только машины: абсолютно неподвижно, без микродвижений мышц. — Вам некомфортно в новом теле? — Я не особо вижу разницы. Врач поднимает на него долгий и проницательный взгляд. Он знает, что Чонгук лжёт. Каждая вспышка на графике нейрочипа кричит об обратном. — Но это ведь не так, верно? Чонгук наконец отводит взгляд от стены. В глубине его зрачков на долю секунды отражается холодный блеск ламп. — Да. — Что для вас на данный момент необычнее всего? Что вводит вас в стагнацию? — Н-ну… — он вдруг смягчается, а внутри расползается озорство. — У меня в голове сейчас открыто сорок вкладок, на одной из них играет джаз, и я не могу найти, на какой именно, — досадно вздыхает. — И как вам эти функции в целом? — Отлично. Если не считать того, что я теперь могу уловить вайфай соседа и слышу, как у вас в кармане тикают часы. — Что-то ещё? — О, поверьте, список бесконечный, — Чонгук досадно цыкает языком. — Например, я теперь знаю точный вес этой капельницы с точностью до миллиграмма. Зачем мне это? Понятия не имею. Но мой чип упорно выводит эту цифру прямо на сетчатку, стоит мне на неё посмотреть. Будто я не выжить пытаюсь, а работаю контролёром на складе. Врач сдержанно улыбается, делая пометку на часах: — Это базовая калибровка визуальных датчиков. Она скоро пройдет. Что со вкусовыми рецепторами? — Это вообще отдельная драма, — Чонгук хмурится, укладываясь на койку. — Вы оставили мне вкусовые сосочки на языке, спасибо, конечно. Но вчера мне дали ваш больничный бульон, и моя нейросеть выдала подробный отчёт: «Обнаружено 80% воды, 15% глутамата натрия и 5% уныния повара». Я теперь не могу просто есть. Я занимаюсь химическим анализом пищевых отходов. — Мы можем притупить чувствительность, если хотите. — Нет, не надо, — быстро перебивает Чонгук. — Оставьте. Хоть какое-то развлечение. Но вот с температурными режимами вы явно перемудрили. — Что с ними не так? — Позавчера я случайно чихнул — ну, точнее, мой мозг вспомнил, как это делается, и запустил аудиофайл, — и у меня на правой ладони включился режим «арктический лёд», а на левой — «жар преисподней». Я пять минут не мог понять, мне плед просить или огнетушитель. Системы охлаждения у вас живут какой-то своей, очень насыщенной жизнью. Врач тихо смеется, качая головой: — Ваша нервная система просто учится управлять сервоприводами. Она тестирует диапазоны. — Ну пусть тестирует потоньше, — ворчит Чонгук, косясь на свои безупречные пальцы. — А то я сегодня утром попытался почесать нос и чуть не сломал себе челюсть. У этих рук скорость отклика быстрее, чем у моих мыслей. Я сначала бью, а потом мой мозг получает уведомление: «Поздравляем, вы успешно почесались, целостность лица — 98%». Позитивненько, ничего не скажешь… — Хорошо, понял вас… — задумчиво чешет переносицу врач. — Ещё какие-либо странности вас волнуют? — Вчера ночью я решил посмотреть в окно. Ну, просто проверить, как там погода в этом унылом Мичигане. Фокусирую взгляд на дальнем небоскрёбе, и тут моя правая линза с тихим щелчком делает «вжух» и выдает тридцатикратный зум. Врач приподнимает брови: — И что же вы там увидели? — Я в деталях рассмотрел, как какой-то мужик в доме напротив ужинает лапшой быстрого приготовления. Я видел марку его соуса, док! Более того, мой чип тут же скачал из сети таблицу калорийности этой лапши и заботливо вывел мне её на сетчатку. Я не просил об этом. Я просто хотел посмотреть на дождь. Теперь я знаю, что у соседа дефицит витамина B и очень грустная жизнь… Доктор прячет улыбку в кулак, делая очередную пометку: — Автоматическое масштабирование и контекстный поиск. Полезная функция для сканирования пространства. — Очень полезная, — бурчит Чонгук. — Особенно, когда пытаешься уснуть, закрываешь глаза, а внутри черепной коробки начинается дефрагментация памяти. Мой мозг три часа подряд сортировал мои детские воспоминания по алфавиту. Вы знали, что у меня в третьем классе был синий велосипед? Теперь я знаю его серийный номер, вес и плотность резины на шинах. Зачем мне эта база данных в три часа ночи? — Нервная система упорядочивает архивные файлы, это нормальный процесс адаптации. А как обстоят дела с контролем силы? — Дивно, — Чонгук хмуро косится на прикроватную тумбочку. — Сегодня утром мне принесли пластиковый стакан с водой. Я просто хотел переставить его поближе. Мозг выдал импульс взять предмет, но сервоприводы сработали со скоростью гидравлического пресса. Стакан аннигилировал прямо в моей ладони. Вода залила мне всю грудь, и знаете, что сделала система? — Что? — Она выдала мне пуш-уведомление: «Внимание, обнаружена внешняя влажность. Рекомендуется воспользоваться полотенцем». И тихий такой внутренний писк, будто подо мной микроволновка отключилась. Я полчаса сидел мокрый и думал, имею ли я юридическое право ударить током инженера, который написал этот скрипт. Врач уже откровенно смеется, закрывая свой планшет: — Ну что ж, Чонгук. Динамика потрясающая. Вы адаптируетесь быстрее, чем мы планировали. — Да уж, — вздыхает он, потирая висок. — Передайте вашим программистам, что если они не отключат мне встроенный блокировщик рекламы, который принимает ваши белые халаты за баннеры стоматологических клиник, я устрою этой больнице персональный кибер-бунт. — Какие-либо ещё наблюдения? — Я больше не чувствую голода и жажды, но когда принимаю алкоголь, мой разум затуманивается, — Чонгук произносит это ровно, разглядывая свои ладони, которые больше не дрожат. Никогда. — Ваш организм по-прежнему способен воспринимать психоактивные вещества. Они так же влияют на центральную нервную систему. Это предусмотрено для того, чтобы не шокировать мозг в случае зависимости. В будущем мы планируем заменять «натуральные» вещества на синтетические, способные идентично повторять ощущения, чтобы устранить пагубное влияние на ваши живые органы. Также мы предлагаем помощь в полном отказе от всех зависимостей. — Кодировка? — Чонгук коротко усмехается. — Очень схожий процесс. — Интересно… — Вы часто принимаете алкоголь? — врач сделал пометку, не отрывая взгляда от монитора биометрии. — Я никогда прежде к нему не притрагивался. — Ваше эмоциональное состояние подтолкнуло вас начать? — Я решил… попробовать. Но понял, что бессознательное состояние не решает мои проблемы, — он поднял взгляд, и в нем промелькнула холодная осознанность. — Оно просто заставляет систему работать медленнее. — Всё верно. — Расскажите об ощущениях. Если я теперь из пластика и жижи, почему я чувствую прикосновение ткани? Почему мне... было вкусно, когда я пил воду? Врач делает шаг к терминалу, и на стене разворачивается 3D-голограмма нервной системы Чонгука. Она светится ядовито-синим. — Мы не просто заменили ваши нервы проводами, Чонгук. Мы интегрировали ваше сознание в сеть сверхчувствительных сенсоров. Ваши новые нейроны — это оптоволоконные нити с напылением, которое имитирует работу живой клетки. Они передают импульс в ваш мозг даже быстрее, чем это делала биология. Поэтому вкус, запах, тактильность — всё это сохранено и даже усилено. Для мозга нет разницы, пришел сигнал от белкового рецептора или от синтетического. — А боль? — Чонгук поднимает взгляд. — Вы сказали, что я не буду чувствовать, как мои кости крошатся. Доктор кивает, и часть проекции загорается красным. — Боль в привычном понимании — это деструктивный сигнал. В вашем теле она программно ограничена. Система фильтрует болевой порог. Если вы получите повреждение, вы не сойдете с ума от шока. Вместо этого ваша система начнет кричать об ошибке. Вы почувствуете давление, жжение или резкий холод — это интерпретация мозгом цифрового отчета о поломке. Это... информационная боль. Мозг будет знать, что рука повреждена, но он не будет умирать от муки. Мы оставили вам ровно столько чувствительности, сколько нужно для выживания. — Информационная боль, — эхом отзывается Чонгук. — Значит, если меня пырнут ножом, я просто прочитаю уведомление об этом? — Почти. Вы почувствуете вторжение в структуру, дискомфорт, но система купирует страдание. Однако... — врач делает паузу, — это касается только физики. Эмоциональную боль, ту, что рождается в самом сознании, мы заглушить не можем. Здесь ваш мозг по-прежнему предоставлен самому себе. Чонгук горько усмехается. Значит, его тело защищено от пуль, но его душа — та самая последняя деталь — по-прежнему открыта для любого удара. — Получается, я могу чувствовать вкус вина, тепло чужой кожи и нежность поцелуя в полной мере, но если меня попытаются убить — я просто получу отчёт об ошибке? — Именно так. Мы оставили вам всё лучшее от человеческих ощущений, убрав то, что делает вас слабым. — Даже не знаю, стоит ли мне отблагодарить вас... — внутри Чонгука становится настолько пусто, что даже на малейшие эмоции не хватает сил. — В прошлый раз вы заявили, что готовы отказаться от последующих сессий с психотерапевтом. Вы по-прежнему уверены в своём выборе? — Совершенно. — В таком случае мы сможем прекратить сессии и отстать от вас на некоторый период. Главное условие остается прежним: вы обязаны связаться с нами, если почувствуете изменения или странные ощущения. А также обязаны оставаться на связи, если того потребует протокол «Системы». — Я помню. — Что вы планируете делать дальше? Чонгук на мгновение замолкает, прикусив губу. Старая привычка, одна из немногих, что не стёрлась за ненадобностью. — Сейчас я бы очень хотел по-настоящему вернуться к нормальной жизни. И меньше вспоминать о том, что я уже совершенно другой… — он запинается, подыскивая слово. — Человек. Вы человек, Чон Чонгук. Никогда не забывайте об этом. Уголки губ Чонгука неожиданно приподнимаются. Он усмехается: — Вы же прекрасно понимаете, что создали сверхчеловека? Почти биологическое оружие… и всё равно так легко меня отпускаете? — Чонгук пристально смотрит на врача, пытаясь уловить хоть тень сомнения в его взгляде. — То, что мы создаём… — врач делает паузу, поправляя очки. — Можно ли считать это опасностью, когда обычные роботы, полностью подчиняемые и управляемые дистанционно, куда сильнее вас? Вы — личность, Чонгук. И в этом ваша главная ценность и главная сложность. Он подходит к окну, за которым виден бесконечный город. Шумный, но пустой. — Ваш нейросчитыватель для нас — не больше чем сборщик данных. То, что позволяет вам быть частью системы и видеть мир иначе, — лишь бонус вашего сознания. Если хотите, называйте это встроенной VR-линзой в ваших глазах, не более. А позднее мы в любой момент сможем его извлечь, если вы того пожелаете. Врач оборачивается, и в его глазах вспыхивает холодный блеск фанатизма. — Если в будущем вы увидите в новостях, что половиной министерства обороны заправляют Этерны… — он смакует это новое название, — просто поверьте: это лишь их выбор или стечение обстоятельств. Мы ни в коем случае не станем отбирать жизнь у здорового тела ради эксперимента. — Что будет со мной дальше? — О чём именно вы спрашиваете? — Как долго я буду вашим исследовательским образцом? — Недолго. Не беспокойтесь, ваша личность засекречена. Также вас не станут трогать и показывать публике как новую игрушку, если вы, конечно, сами не захотите об этом рассказать. Наше дело всё ещё экспериментально, и мы точно не можем гарантировать человечеству успех. Не хватало ещё подстроенных трагедий или прочего рискового внимания к нам. «Да, здесь не может быть ошибки…» — проносится в голове. Чонгук осознает, что текст в контракте — не просто буквы, но больше всего его успокаивает статус «первого». Быть первопроходцем — значит быть самым ценным и самым охраняемым активом. И всё же... Всё не может быть так просто? Верно? — Это будущее, Чонгук. И оно уже наступило. Мы просто делаем свою работу. Нашей целью никогда не было создавать монстров. То, что вы сильнее и неуязвимее — это нормально. Человеческое тело куда хрупче, чем материалы вашего нового каркаса. И чтобы мозг мог управлять такой мощью, нужны крепкие, идеальные соединения. Доктор на мгновение замолкает, и его голос становится тише, человечнее. — Моя дочь умерла от рака. Метастазы разрушали её органы и кости один за другим. И, поверьте, если бы тогда я мог помочь ей… Мог подарить ей хотя бы шанс прожить дольше, увидеть еще один рассвет… Я бы сделал это. Даже ценой собственной жизни. Поэтому я здесь. Чонгук долгое время молчит. Этот аргумент бьёт под дых сильнее, чем любой технический отчет. — Знаете… Если бы я знал, что меня заставят смотреть на эту уродливую плитку, я бы не подписывал никаких контрактов... Врач отворачивается и еле слышно бубнит: — Вы до безобразия ворчливый, но чертовски обаятельный паршивец… — Я всё-ё слышу-у! Позже, покидая кабинет, он медленно прогуливается по длинным, стерильно-белым коридорам клиники. Мимо снуют врачи в бесшумной обуви и андроиды-санитары с пустыми лицами. В центральном холле Чонгук замирает. Вдоль стены выстроены шесть пьедесталов. Шесть пустых оболочек, замерших в вечном покое. На каждом из них — гравировка с зашифрованными именами тех, чьи нейроны не выдержали, чье сознание не смогло принять новую реальность.

«Во имя будущего».

«Во имя науки».

«Во имя памяти».

«Во имя мира».

«Во имя жизни».

«Во имя нового шанса».

Чонгук смотрит на них и ощущает, как в его груди нарастает гул. Шесть неудач, которые проложили дорогу для него — седьмого. Он единственный, кто смог не просто проснуться, а сохранить в себе человека.

«Во имя любви».

...

Слова врача о том, что он человек, может, и звучали правильно, но на деле ощущались как плохо подогнанный протез. Чонгук вышел из здания «Системы», впервые не чувствуя привычного конвоя из санитаров. Солнце Детройта слепило, но он не жмурился — его зрачки просто мгновенно сузились, подстраиваясь под освещение. «Нормальная жизнь...» Он долго бродил по пустым комнатам своего дома, слушая тишину, и пытался понять, зачем ему на самом деле эта вечность, если он всё еще чувствует себя тем самым парнем из разбитой машины. — Я ведь даже не предполагал, что могу умереть так скоро… — хмыкнул он, пиная жестяные банки. — Ладно, по-крайней мере я не просто чип, вставленный в какого-то андроида… Позже тем же вечером он наткнулся на объявление о наборе персонала в «Кибер Наслаждение». Иронично. Место, где грань между человеком и машиной стиралась в неоновом дыму, казалось ему единственным честным местом во всем городе. Там не нужно было притворяться нормальным. Там он мог быть тем, кто видит всех, но сам остаётся в тени.

...

В «Кибер Наслаждении» всегда пахнет одинаково: стерильностью, дорогим парфюмом, синтетическим мускусом и едва заметным озоном от работающих повсюду проекторов — всё это смешивается в душный, тягучий коктейль, который его новые рецепторы считывают с пугающей точностью. Он смешивает напитки, глядя на андроидов-моделей, которые танцуют для богатых клиентов. Они совершенны, но пусты. В их движениях нет ни грамма лишнего, ни одной ошибки — только выверенные алгоритмы грации, за которыми ничего, кроме программного кода. Среди этого царства идеального пластика Чонгук чувствует себя шпионом. Его кожа выглядит так же, его движения такие же четкие, но внутри него горит пожар, который не может затушить ни один охладитель. Он протирает стаканы, вслушиваясь в гул голосов, и вдруг ловит себя на забытом ощущении. Это не техническое уведомление от нейрочипа, а нечто... из прошлой жизни. Предвкушение. Его мозг вдруг начинает жадно впитывать хаос этого места. Он ощущает, как вибрация басов отзывается где-то в глубине его титанового каркаса, и это не раздражает — будоражит. Пока один случайный импульс не заставляет его систему сбиться окончательно. Сначала он слышит голос. Среди приглушенного смеха и низких басов он звучит как-то неправильно: немного низко, бархатно, с отчетливой дрожью неуверенности. Чонгук поднимает взгляд и замирает. Мужчина стоит у стойки администратора, неловко кутаясь в пальто. В этом месте, где всё — от улыбок до стонов — товар, где каждый андроид спроектирован, чтобы соблазнять, а каждый гость — чтобы потреблять, он выглядит как случайный пришелец из другой эпохи. Он какой-то... настоящий. Живой человек, в голову которого не залезть, не отсканировать его мысли и чувства. «Необычно...» Чонгук выводит зум на максимум, и его зрачки с тихим шелестом фокусируются. Он видит всё: как мелко подрагивают его ресницы, как он закусывает губу, и как на его щеках расцветает густой, искренний румянец от стыда. Видит, как вздымаются его плечи под тяжелым пальто, как он испуганно оглядывается на полуобнаженных андроидов, словно ища путь к отступлению. В его взгляде нет желания обладать — там только бескрайняя, оглушающая пустота. — Здравствуйте, я Ким Тэхён… — доносится еле различимо. Чонгук ощущает, как внутри его титанового каркаса что-то сжимается. Он настраивает слуховые фильтры, отсекая шум толпы. Теперь он слышит каждое слово так отчетливо, будто этот Тэхён шепчет ему прямо в ухо. — Мне... мне нужен кто-то... — Тэхён мнётся, избегая взгляда девушки-администратора, и Чонгук слышит, как сбивается его дыхание. — Какие у вас предпочтения? — буднично спрашивает администратор, перелистывая голографический каталог. — Модели, андрогины? Возможно, вас интересуют специфические практики? Осознание, в каком месте они сейчас находятся, ударяет по нейронам так резко, что индикатор на виске Чонгука на долю секунды вспыхивает тревожным красным. Он смотрит, как чужие, холодные глаза администратора сканируют Кима, оценивая его кошелек и потребности, и ему хочется перепрыгнуть через стойку, чтобы закрыть этого человека от всего мира. «Он пришел за машиной, потому что ему слишком больно быть с людьми?» «Дерьмо, это мой последний рабочий день, правда… Я больше не могу на всё это смотреть…» Лязг металла в голосе андроида перебивает его мысли: — У нас есть модели для любых сценариев. Вы хотите чего-то пожестче или предпочитаете мягкую эмпатию? — Я... я не знаю. Кого-нибудь... спокойного, — Тэхён почти шепчет. Чонгук видит, как пальцы Тэхёна нервно теребят пуговицу пальто. Ему становится невыносимо от мысли, что сейчас ему предложат одну из тех пустых кукол, что стоят в зале. Внутри возникает жгучее, почти физическое желание уберечь. Невыносимо от того, как легко эта машина препарирует одиночество Тэхёна, предлагая ему «сценарии» вместо тепла. В груди Чонгука поднимается глухая волна протеста, которую он сначала принимает за ревность, но быстро понимает — это тревога. Этот человек пришел сюда за спасением, не понимая, что в этом месте спасения нет — только имитация. «Он же разобьётся об них, — проносится мысль. — Они же просто куклы, они оставят его еще более пустым, когда наступит утро». Тэхён проходит внутрь зала и оказывается в паре метров от барной стойки. Чонгуку даже на секунду кажется, что тот бросает на него взгляд, но, увидев привычно сияющий индикатор, смущенно отворачивается. Администратор тем временем звонко перечисляет модели: — Модель 04-V, маскулинный тип, высокий уровень эмпатии... Чонгук сжимает в руке полотенце так сильно, что ткань жалобно трескается. Его взгляд прикован к профилю Тэхёна. Он изучает изгиб его шеи, родинку на носу, то, как он растерянно оглядывается по сторонам. Он впитывает в сетчатку то, как Тэхён нерешительно заправляет прядь волос за ухо, как его взгляд задерживается на андроидах-куклах, и видит в этом взгляде не похоть, а крик о помощи. В этот момент Чонгук чувствует ещё кое-что, чего не чувствовал уже очень-очень долго. Любопытство. Не то научное любопытство, с которым врачи ковырялись в его нейронах, а человеческое, жгучее желание узнать: о чём думает этот парень? Какая на ощупь его кожа? Будет ли она такой же теплой, как та, что была у Чонгука до аварии? Его системы выдают короткий сигнал: пульс участился. «Биологический стресс», — услужливо подсказывает чип. «Нет, — понимает Чонгук, не отрывая глаз от Тэхёна. — Это жизнь». Он видел многих клиентов, видел тысячи лиц, но это лицо... оно словно выдернуло его из анабиоза окончательно. Тэхён растерян, он кажется таким хрупким в этом мире хрома, смотрит на сверкающие вывески с такой неприкрытой, глубокой тоской, что у Чонгука на мгновение перехватывает дыхание. Настоящее, живое дыхание, а не просто цикл вентиляции. И Чонгук вдруг понимает, что готов отдать все свои годы «бессмертия», чтобы просто заставить этого человека улыбнуться. Да, вот так… Просто. А с кем не бывает? Интерес, вспыхнувший минуту назад, сменяется какой-то щемящей нежностью. Ему хочется подойти и просто сказать: «Уходи отсюда, это место не для тебя». Но тут же по голове, словно жирным цифровым шрифтом, бьёт отрезвляющее: «А чем я лучше?» Чонгук смотрит на свои руки. Безупречные, синтетические, созданные по образу и подобию. Он стоит здесь, такой же эксперимент, такой же результат биоинженерии. «В любом случае, я… Не знаю… По крайней мере, я еще помню, каково это — быть на его месте. Помню, как это — когда внутри всё ломается от пустоты в сердце». Он видит, как Тэхён нерешительно забирает чек, как он сжимает его в пальцах, словно свой последний шанс на жизнь. Чонгук понимает, что не может позволить системе выдать ему «Модель 04-V» или любую другую пустую оболочку. Что кто-то другой, чей-то чужой бездушный код будет касаться этой чистой души, этого сердца. Тэхён уходит, скрываясь в неоновой дымке, но Чонгук продолжает смотреть в ту точку, где он стоял. «Это будет неправильно. Настоящим преступлением», — но он уже не слушает ни чип в своей голове, ни здравый смысл. «Я не дам им превратить твою грусть в очередной отчет о прибыли, — думает он, провожая силуэт Тэхёна взглядом. — Если ты ищешь кого-то в этом пластиковом аду… пусть это буду я. Хотя бы я смогу почувствовать твою боль, а не просто задокументировать её». Чонгук проводит ладонью по стеклу витрины, отделяющей его стерильный, вечный мир от этого одинокого, живого человека. И в ту минуту в его голове, среди гигабайтов данных, созревает план, граничащий с безумием. Он понимает: Тэхён ищет не просто секс, он ищет спасения от того же одиночества, которое грызёт Чонгука всю его жизнь. И если для того, чтобы коснуться этой души, нужно на одну ночь снова стать «моделью», вещью из каталога — он это сделает. Пока андроид занята, он тихо прошмыгивает к стойке администрации. Его пальцы находят панель управления заказами на служебном терминале. Чонгук точно не знает, как работает сеть. Он не знает, как перехватить входящий запрос, как подменить серийный номер и как заставить систему аннулировать услугу для корпорации, оставив её реальной только для двоих. Всё, что он додумывается сделать, это перенести запись на пару часов позже. Если Тэхён просто не откроет андроиду дверь — услугу аннулируют. Это риск — может произойти всё, что угодно: этот долбанный чип в его мозгу может выдать критическую ошибку, он может случайно навредить Тэхёну, врачи могут заметить всплеск активности... Тэхён может раскрыть обман раньше времени, и тогда всё точно будет кончено. — Плевать... сейчас это не имеет значения. Только что он нашёл в этом огромном мёртвом городе единственную живую искру и решил, что не даст ей погаснуть. Он не просто хочет быть «секс-андроидом» для Тэхёна. Он хочет стать его личным девиантом. Тем самым, кто нарушит все законы робототехники, чтобы просто согреть его руки своими, специально настроенными на 36,6 градуса. «Я найду его». Он стягивает с себя барменский фартук, чувствуя, как внутри всё вибрирует от предвкушения и… страха. Правила... правила... Чонгук всю жизнь жил по правилам. Может, это именно тот самый день, чтобы нарушить их все. — Чистейшее самоубийство? Абсолютно. Мне не привыкать. В эту ночь «Кибер Наслаждение» доставит клиенту нечто большее, чем просто программный код. Оно доставит ему жизнь.

...

Последние приготовления в коридоре отеля даются Чонгуку с трудом. Он стоит перед дверью номера абсолютно незнакомого человека, и его внутренние системы работают на пределе. Индикатор на виске то и дело вспыхивает жёлтым: нейрочип анализирует уровень возбуждения и страха, который Чонгук безрезультатно пытается подавить. Может, ещё есть время повернуть назад? «Нет, Чогнук... не в этот раз. Не в этот раз...» Он слышит всё. Его слуховые модули настроены так тонко, что тяжелая дубовая дверь для него — не толще листа бумаги. Он слышит сбивчивое, рваное дыхание Тэхёна, слышит, как тот мечется по комнате, шурша одеждой, и как его сердце колотится о ребра, словно пойманная птица. — Надо было всё-таки забаррикадировать стулом дверь! — доносится до него приглушенный, почти отчаянный шёпот. Чонгук невольно улыбается, и эта улыбка совершенно не программная. Она живая, ироничная и бесконечно нежная. «Забаррикадировать? От меня?» — проносится в мыслях, а по искусственным нейронам пробегает приятный разряд. «Боже, он ещё милее, чем казался», — думает Чонгук, поправляя воротник рубашки. Он знает, что Тэхён сейчас смотрит в глазок. Он чувствует этот взгляд, почти физически осязает его тревогу. Чонгук намеренно подается чуть вперед, позволяя камере зафиксировать свой «неисправный», пульсирующий жёлтым индикатор. Он хочет, чтобы Тэхён видел в нем не идеальную машину, а кого-то, кто тоже... нервничает. Внутри Чонгука идет борьба. Всё твердит о необходимости соблюдать дистанцию, но его вирус, жаждет просто войти и обнять этого растерянного парня. «Пока что вы не можете раскрывать свою личность... Если об этом узнают не те люди, быть беде», — словно из самого подсознания так невовремя в голову лезут слова врача. «Я никогда не действовал настолько безрассудно... Я что, правда словил вирус?» — Не хотел вас напугать. Вы можете не открывать, если ещё не время, — произносит Чон, и его голос звучит мягче, чем должен. — Конечно же, ещё не время! До назначенного часа ещё целых двадцать минут! — выкрикивает Тэхён из-за двери. Чонгук слышит, как тот бегает к зеркалу, как ругается себе под нос, и это вызывает у него новую волну тревоги. Он понимает, что делает всё неправильно. Перехватить заказ, обмануть корпорацию, явиться к человеку, который ждет бездушную куклу... Это ошибка. Огромная, фатальная системная ошибка. Но когда дверь внезапно распахивается, и Чонгук едва успевает отступить, используя свою нечеловеческую реакцию, все сомнения исчезают. Он видит перед собой Тэхёна — настоящего, растерянного, с расширенными зрачками и дрожащими губами. И в этот миг Чонгук окончательно понимает: он здесь ради этого взгляда. — Здравствуйте, моё имя Чонгук. Возможно, именно в тот самый момент началась история длиной в вечность.

…

«Я понимаю ваши чувства, Чонгук. Сейчас это кажется чем-то невообразимым, но поверьте: когда вы привыкнете к новому «Я», вы не сможете представить себе другой жизни». Чонгук тогда не был полностью с этим согласен, но молча кивнул. Он внушал себе это принятие долгие месяцы. А на самом деле — до дрожи боялся того, кем стал. Боялся, потому что теперь он был одним из тех, про кого в сети напишут пугающие расследования, настроят теории и будут шептать в спину: «киборг-убийца», «лишенный души», «кусок металла», «больше не человек». Выйти из тени было страшно. Открыться кому-то впервые за долгие годы — почти невозможно. Он жил всё это время в маске, отчаянно симулируя прежний быт, словно ничего не изменилось. Но для него изменилось всё. Правила его жизни были переписаны чужим скальпелем, и Чонгук прекрасно понимал: не каждый решится эти правила принять. И уж тем более — с ним делить. Когда он впервые увидел Тэхёна среди удушливого неонового полумрака «Кибер Наслаждения», в его груди столкнулись два полярных чувства: до безумия стирающий все тормоза интерес и включающий все запасные предохранители страх. Наверное, это была та самая любовь с первого взгляда. Хваленая, глупая человеческая классика, которую нейрохирурги так и не смогли выжечь из его лобных долей. Страх куда-то делся, когда он оказался в прихожей этого невероятно очаровательного, растерянного мужчины. Спрятался за ложью прямо в лицо и за актерской игрой в послушного «андроида из каталога». И вновь вылез наружу, наотмашь, стоило ему раскрыть утром глаза. Впервые за долгие-долгие годы Чонгук проснулся в постели, нагретой кем-то ещё. Живым. Настоящим. Чонгук повернулся на бок совсем чуть-чуть, плавно, чтобы не издать ни единого звука и не разбудить. Он долго и пристально смотрел на сопящее лицо рядом. «Что будет, когда он узнает? Стоит ли ему знать вообще?» Проведя так какое-то время, Чонгук медленно потянулся рукой к губам, которые так сладко целовали его этой ночью, и едва ощутимо коснулся их. Регулируемое тепло его искусственных рук окутало чужую кожу, имитируя те горячие поцелуи, которые они разделили совсем недавно. Мужчина перед ним не проснулся. Лишь чуть-чуть сжал губы и едва-едва улыбнулся во сне. Тогда Чонгук окончательно понял: пути обратно нет. Он лучше расскажет обо всём прямо сейчас, примет удар, умоляющий взгляд или пьяную ярость, чем сбежит как трус и будет жалеть всю оставшуюся вечность. Это была последняя ночь, когда ушей Тэхёна касалась ложь. «Притворяться» больше не было в перечне его функций. Он тихо вылез из-под шелкового одеяла, стараясь не потревожить спящего, тихо оделся и так же тихо устроил этот громкий, дурацкий сюрприз с хлопушкой и стрингами Санты. В первую очередь — потому что не хотел уходить иначе, а в последнюю — чтобы этой нелепостью хоть немного отвлечь Тэхёна от главного, сокрушительного сюрприза. От факта, что он совсем не тот андроид, которого Ким ждал. И только когда чужих, тэхёновых щёк коснулись слёзы, Чонгук по-настоящему понял, что натворил. Он обманул его. Потому что боялся. Боялся, что Тэхёну на самом деле нужен был кто-то на один раз, просто чтобы остудить горящую от алкоголя и одиночества голову. Ему не нужны были ни дурацкая, внезапная влюбленность бармена, перехватившего заказ, ни он сам уж точно. «Я всегда мечтал по любви, а не по пьяни» — Чонгук впитывал эти слова Тэхёна как чистый кислород, проживая и пережевывая их вместе с их владельцем. Потому что он тоже всегда мечтал по любви. Но заслужил ли он такого, как Тэхён? Такого чистого, открытого, по-своему красивого и невероятно влиятельного? Такого отчаянно живого? Такого настоящего? Нет, совсем нет. Себе Чонгук никогда не врал. У него не было ничего, что он мог бы предложить взамен. Даже собственного сердца. Но когда Тэхён ночью безропотно упал в его объятия, словно совсем не обращая внимания на пугающий серый пластик и прозрачную грудь, Чонгук вдруг почувствовал безмятежное, оглушительное спокойствие. Ту самую тишину, о которой так долго грезил в своём пустом доме. Его не боялись. Его принимали. И когда Тэхён, плача и смеясь одновременно, выслушал его сбивчивое признание о транссознании и работе бармена, когда он не прогнал его, а спустился на пол и крепко прижал к себе, Чонгук впервые за годы почувствовал, что его синтетическая кровь действительно греет. Тэхён не просто согласился быть с ним. Он выбрал его — поломанного, пересобранного, ненастоящего. — Быть твоим хочу, — прошептал тогда Тэхён, обводя пальцами бугристый шрам у его глаза. — Даже если на это уйдёт вся жизнь? — Даже если на это уйдёт вечность. Чонгук помнит, как шумно выдохнул в уголок чужих губ, утягивая Тэхёна обратно под одеяло. Панель его нейрочипа в тот момент, должно быть, сошла с ума, выдавая сплошные отчеты об ошибках из-за запредельного уровня эндорфинов. Но ему было плевать. — С твоим днём, Тэхён-а, — пробормотал он, позволяя Тэхёну в шутку натянуть красную новогоднюю шапку себе на самый нос. В темноте под этой плотной тканью Чонгук слышал только счастливое, сонное дыхание Тэ. Он лежал неподвижно, боясь шевельнуться, и розовый индикатор на его виске трепетно, медленно затухал, синхронизируясь с ударами человеческого сердца рядом. Чонгук уже знал, что впереди их ждет долгий, непростой путь. Знал, что «Система» не прощает ошибок, а реальный мир слишком тесен для человека, укравшего чужую любовь. Но смотря на то, как Тэхён засыпает в кольце его титановых рук, Чонгук впервые поверил врачу из клиники. Ему действительно повезло. Он выжил в той аварии только для того, чтобы стать самым лучшим, самым настоящим подарком в жизни Ким Тэхёна. И эту вечность они теперь собирались делить на двоих.