Солнце гарема

      Каждый в гареме аль Санни знал своё место, Ильяс тоже знал. И умирал со скуки. Прошло пять лет с его появления здесь, и лишь два последних года выдались самыми спокойными. Без новеньких омег.       Все уголки в саду осмотрены, опробована мягкость тканей в спальне, исследован аромат зажжённых палочек, прочитаны сотни книг. Он провёл множество вечеров с господином за разговорами и ласками. Пальцы изучили для него десятки мелодий, тело — танцы и ласки, ум — все связи в гареме. Ильяс не рвался вперёд. Ему не нужно заслужить любовь господина, карабкаться всё выше и выше, стать мужем и родить. Он отвоевал своё, уже получил уважение и понимание своего светлейшего господина. Жизнь предсказуемо текла и журчала как вода в фонтане, который усердно начищали слуги.       И всё же ткань обыденных дней неспешно колыхнулась: сначала благовония стали отдавать горечью. Потом Ильяс уловил шепотки:       — Провинившийся генерал… его сын… не стал мужем.       — Будет новенький?..       — Ох, к нам приведут!       — Почему господин согласился?       Змеиное шипение нарастало, волнения охватили гарем, больше вовлекая простых наложников и слуг, а Ильяс ощутил голосок любопытства. Кого примут в гарем? В последний раз так шипели на него самого: светлая чужеземная диковинка, которую из грязи притащил господин.       Ильяс тряхнул кудряшками, отгоняя воспоминания, и бережно достал из футляра тростниковую флейту, не боясь её простоты. Любовно провёл пальцами, приветствуя после разлуки. Когда он устроился в тени у фонтана, несколько слуг переместились к нему поближе, не отрываясь от работы в саду. Ильяс играл ради игры, а не ради слушателей, если среди них не было его господина.       Брызги воды сверкали искрами на солнце, плясали, подхватывая вопрос: кто? Кто же? Кто — в любопытстве вопрошала флейта, мягкой трелью оббегая сад. Ильяс мог с чужих слов разузнать всё: имя, внешность, историю новенького омеги, но вместо этого наслаждался томительным ожиданием встречи. Кого же приведёт в гарем солнце его души, его господин?       — Ильяс-бей, вы опять сидите под солнцем, — прервал неспешную мелодию Вафир.       Ильяс, погрузившись в свои мысли, нежно ласкаемые мелодией флейты, и не заметил, как солнце сдвинулось, и тень больше не укрывала от его лучей.       — Но ты ведь спасёшь меня, Вафир, дорогой? — улыбнулся Ильяс.       Слуга не раз ворчал на светлую кожу, так легко краснеющую на солнце, и наносил мази на кисти рук и лицо, чтобы те не отличались по цвету. У него уже наверняка была приготовлена очередная мазь, которую он выставил на столик у постели Ильяса, стоило только слуге заприметить, что омега пошёл в сад.       — И вы пропустили обед.       — Так вот куда все исчезли из сада, — усмехнулся Ильяс.       Он взялся за протянутую Вафиром руку и позволил помочь подняться. Они неспешно пошли вдоль раскидистых деревьев и цветущих кустов к внутренним залам дворца.       — Вы слышали новость?       — Слышал.       — Прибудет уже завтра, — шёпотом поделился Вафир.       Ильяс даже не удивлялся тому, как быстро новость, каплей упавшая на тихую гладь заскучавшего гарема, расходились по ней кругами. Как все ждали, жаждали увидеть того, кто нарушил привычный порядок. И как все будут разочарованы, окажись вдруг, что в том омеге ничего, что могло бы взволновать.       И вопреки своим мыслям весь остаток дня Ильяс полнился этими мыслями, даже снилось ему что-то приятно-тревожное, как бывало в детстве перед праздниками. На утро всё в гареме звенело, словно натянутая серебряная нить, казалось, даже подушки на тахтах лежали не так, как обычно, чуть тревожнее.       Впервые за долгое время после утренних ритуалов Ильяс поймал себя на том, что не хочет идти на занятия, чтобы не отвлекаться от этого предвкушающего волнения, посмаковать его. Но всё-таки пошёл, лежать всё утро на тахте и предаваться мыслям было уж слишком большой блажью — Ильяс не привык позволять себе такого.       И будто гарем был поистине единым организмом, будто новости проносились по нему, как яд по венам, можно было точно угадать момент, когда новенький появился во дворце. Кто-то выглянул в окно, кто-то что-то прошептал, учитель, показывающий до этого, как стоит держать кисть, чтобы лютня издала нужный звук, чуть отвлёкся. И Ильяс понял: это произошло. Внутри зазудело, он начал считать секунды, всё поглядывая в сторону коридора. Ну же, когда?       Не его одного обуяло подобное нетерпение, взгляды всё невнимательней следили за движениями учителя, и, кажется, их отпустили с занятия раньше положенного. По дороге к своей комнате Ильяс уже узнал, что новенького увели в ванную комнату, что он строен и высок, что был одет в богатые одежды.       А стоило войти в комнату с радостным волнением, какое обычно ощущается после хорошей сплетни, туда зашёл Вафир.       — Ох, Ильяс-бей, я только что был в ванной комнате, заглянул туда за маслом, — поспешно добавил слуга, смущённо пожимая плечами, будто и без того не было очевидно, что пошёл он туда, только чтобы разузнать одним из первых как можно больше новостей. — Ох, какой там скандал!       — Скандал?       — Самый настоящий! Омега, тот новенький, чуть ли не дрался, когда с него стягивали одежду, можете себе представить? — сделал Вафир круглые глаза.       Ильяс удивлённо моргнул, чего бы омеге драться? Ведь в купальнях не было альф, новеньких готовили другие омеги, вовсе не нужно было защищать свою честь.       — Ещё и ругался, назвал Аяза-бея болваном, сказал, чтобы тот не смел к нему прикасаться. А потом и вовсе расплакался.       Ильяс приподнял бровь, молча спрашивая Вафира, сколько же времени он провёл там, что застал так много событий. А после нахмурился. Если новенький будет так себя вести, то несомненно попадёт в подвалы, заполучив наказание в первый же день. Ильяс не припоминал, чтобы подобное случалось когда-либо, но не сомневался, такого строптивца накажут со всей строгостью, чтобы знал своё место.       — И что же? Чем кончилось?       — О, я не знаю, Ильяс-бей. Аяз-бей разозлился и велел мне уйти. Ну, и молчать, — пожав плечами, добавил он.       — Я схожу, — немного подумав, решил Ильяс. — Узнаю сам.       То ли любопытство, то ли сочувствие играли в нём в тот момент, Ильяс и сам бы не разобрал. Но только чувствовал, что должен увидеть этого омегу, кажется, сполна оправдавшего то густое ожидание, которое полнило гарем несколько дней.       Ильяс шёл по коридорам гарема в ванную комнату, размышляя, что же это за удивительный омега, всполошивший дворец одним своим появлением, и намеренно ли он это делал. Быть может, он сразу хотел заявить о себе, показать, что не намерен тихо сидеть и ждать милости господина, а готов за неё бороться? Тогда Ильяс мог только пожелать удачи, он не раз видел, как гаремные интриги губили спесивых, чересчур уверенных в своих силах омег.       Мимо, по направлению к купальням, прошмыгнул слуга со свёртком.       — Постой, — окликнул его Ильяс, — ты несёшь что-то для нового омеги?       — Одежда, — кивнул омежка, — Аяз-бей просил принести.       — Давай я отнесу сам, а ты ступай, — улыбнулся Ильяс. Омега посмотрел на него с сомнением, но свёрток отдал.       Маленькая победа успокоила сердце, Ильяс лёгкой бабочкой впорхнул в ванную комнату, поэтому Аяз заметил его не сразу. Он стоял над новеньким омегой, а тот забился в угол, сидя в одних штанах, уронив на колени голову. Чуть покачивался, но рыданий не слышно. Чёрные волосы обнимали плечи, частично скрывая узоры хной на спине. Аяз же ничего не делал, ни чтобы успокоить, ни чтобы приступить к выполнению своих обязанностей. Его едкая улыбка, насмешливый прищур и надменная поза кричали о том, что он наслаждается чужими страданиями. Представлял, как новенького запрут и накажут за непослушание? Будет меньше соперников. Поодаль стоял слуга, глядя на омег нерешительно и не вмешиваясь.       В Аязе не было ничего достойного, кроме его красоты, цепочка от носа до уха звенела его самодовольством.       Ильяс качнул головой, сердце сжималось от сострадания, хотелось заглянуть новенькому в глаза, хотелось заверить — всё будет хорошо, хотелось…       — Ильяс-бей, — Аяз кротко поклонился, погасив ликующие искры, прерывая мысли, а новенький вскинул голову. Подведённые чёрным глаза пылали гневом, но за ними, в глубине, распахивала свои объятия бездна какого-то надрывного чувства.       — Благодарю вас, Ильяс-бей, но одежда нам понадобится не скоро — Габи отказывается от омовения и всего остального.       — Не смей меня так называть, пёс! Сиди на своей золотой цепочке и молчи! У меня есть титул, у меня есть земли и имя, — новенький почти рычал, злые слёзы вновь заблестели, он стискивал пальцы на своих плечах, и Ильяс не мог допустить, чтобы тот навредил себе. Что скажет господин? Хотя в своём гневе Габи оказался красив, словно гордый скакун. Породистый и опасный.       Ильяс плавно уложил свёрток на полку, но не успел ничего сказать.       — Габи, в гареме нашего господина у тебя осталось только твоё тело, но и оно не принадлежит тебе, — тихо и даже скучающие пробормотал Аяз, и Габи прыгнул.       Аяз вился и кричал надрывно, словно его убивали, хотя Габи лишь повалил на пол и на том остановился.       «Кричит, чтобы сбежалась охрана», — понял Ильяс и стремительно упал на колени, одной рукой накрыв Аязу рот, а другой взяв Габи за плечо, потянул в сторону. Слуге кивнул не вмешиваться, тот посмотрел взволнованно на дверь, помялся и остался стоять на месте.       — Габи-бей, отпустите, — Ильяс обратился не по статусу, и тот отстранился, кривя губы. Аяз же покраснел лицом, но не от того, что не хватало дыхания, а от гнева и унижения.       — Успокойся, Аяз, ни к чему отвлекать нашего господина криками. Я помогу здесь, ты можешь идти. Позову, когда мы освободимся. И ты ступай, — кивнул слуге.       Аяз перестал мычать в ладонь, и Ильяс отодвинулся, не смея мешать. Он не мог взять новенького под свою опеку, не было у него для того ни статуса, ни распоряжения господина. Но он мог отсрочить появление Габи на празднике змей. Успокоить. Утешить. Узнать лучше. Внутри всё дрожало, ведь новенький мог кинуться и на него.       — Как скажете, Ильяс-бей.       Ильяс чувствовал спиной, как Аяз поспешно вышел, наверняка помчался доложить своему хозяину. А ведь у него могло получиться. Если бы Аяз был здесь один, если бы провоцировал и кричал — Габи бы навредили. Аяз мог рассказать что угодно, и ему бы поверили. Поверят ли теперь, когда Ильяс стал свидетелем?       Габи пусто смотрел перед собой, вновь стиснув плечи, и Ильяс мягко тронул за руку.       — Позвольте вам помочь.       — Помочь? Ты вернёшь меня домой? — Габи усмехнулся, всё ещё глядя куда-то вперёд, а потом едва слышно добавил: — Через две недели у меня должна была состояться свадьба. Чем ты мне можешь помочь, если теперь не будет ничего, не будет даже меня?!       Ильяс ощущал чужую боль, колкий гнев и холодное, густое отчаяние, и отчего-то это ранило его самого.       — Всё в ваших руках, Габи-бей, ваша жизнь и ваше же счастье.       — В руках твоего господина, — возразил Габи и глухо рассмеялся. Смеялся долго, мешая смех и слёзы, и Ильяс не прерывал его, осторожно касаясь и не пытаясь поправить как Аяз. Господин у них теперь был один.       Они сидели какое-то время в тишине, где было отчётливо слышно взволнованное гневное дыхание Габи. Ильяс не смотрел на него, чтобы не смущать и без того сбитого с толку омегу наблюдением его сильных эмоций. И заговорил, только когда Габи чуть успокоился:       — Габи-бей, позвольте вам помочь с приготовлениями.       — Приготовлениями к чему? — скривил омега красивые чётко очерченные губы.       Он был весь пружиной, готовой в любой момент оттолкнуть, но у Ильяса не было всего времени мира, чтобы ждать, когда он смирится.       — Вы ведь достойный омега, так выйдите отсюда достойно.       Габи посмотрел на лежащую подле них одежду, усмехнулся, кривя уголок губ.       — В этом нет достоинства.       И его глухой голос, тот тон, с которым были выплюнуты слова, не оставлял в этом ни капли сомнения.       — Достоинство есть в том, как вы принимаете испытания.       Ильяс говорил и себе не верил. Когда-то для него такой же в точности тёплый солнечный день, в который он появился в этом гареме, стал лучшим днём в жизни. Днём, когда его жизнь была спасена. Габи же выглядел как человек, чья жизнь кончена, и красные полосы от пальцев на плечах, и искусанная нижняя губа, и взгляд чёрных пугающе-отчаянных глаз — всё говорило об этом.       — Если вы не выйдете отсюда, как того от вас ждут, Аяз придёт узнать, как у нас дела. Это ведь его поручение — проследить, чтобы вы выглядели как следует. Габи-бей, я не смогу помешать ему доложить главе гарема, что вы ослушались наших порядков.       Габи всем видом показывал, что его не трогает эта речь, его отрешённый взгляд в сторону так и говорил: «Продолжай, говори что угодно, твои слова слишком далеки, чтобы тронуть меня». Лишь стоило Ильясу упомянуть наказание, тот вдруг взвился:       — Пусть, пусть! Лучше казнь, чем это, — он мотнул головой, указывая сразу на всё, что его окружало: и на одежду, и на бассейн, заполненный тёплой водой, на искусную мозаику на стене, на самого Ильяса.       Габи горел отчаянием, так очевидно и сильно, что самому Ильясу становилось жарко. И такое отчаяние было ему знакомо, и он знал, что можно много бедового натворить, если им руководствоваться. И не хотел этого позволить.       — Вас не казнят, нет. Вы можете выйти отсюда достойным омегой, гордо подняв голову. А можете отправиться в подвалы. Вас обнаженным протащат по коридорам под взглядом всех обитателей гарема, под взглядом Аяза. И запрут. А когда выпустят, сможете ли вы так же гордо взглянуть ему в глаза?       Габи насупился, но молчал, его нижняя губа подрагивала, что ровно могло быть как от поступающих слёз, так и от злости. Ильяс поджал губы, осторожно коснулся руки Габи и попытался заглянуть ему в глаза.       — Пожалуйста, — надрывно прошептал он. — Габи-бей, сделайте, как я прошу. Пожалуйста.       Габи посмотрел ему прямо в глаза. Он хмурился, уголки губ были отпущены, пальцы на плечах сжались ещё крепче. Но он не возразил. Окрылённый этим робким успехом, Ильяс положил ладонь на сжимающие плечо пальцы, чуть улыбнулся и потянул омегу за собой, зовя его встать.       Оказавшись в этой же ванной комнате впервые, Ильяс всё вертел головой по сторонам, его захватывала и разноцветная мозаика на стене и краях бассейна, одежды омег, которые помогали ему, изящные, вышитые и полупрозрачные — такие красивые! Тёплая вода, которую лили так, будто в ней не было ничего особенного, ничего ценного. Он не знал тогда языка и не мог спросить, но совал нос в каждый флакончик, какой оказывался поблизости, пытаясь понять, что это такое. Ароматное, пряное или сладкое, слишком резкое или едва уловимое.       Ему казалось, он спит. Ему будто снилась вся эта красота, осторожные руки других омег, ароматы, что витали вокруг. Ильяс закрывал глаза и чуть не плакал, боясь, что стоит их открыть, — и ничего этого вокруг уже не будет.       Всё те же процедуры Габи выносил как пытку, сжав зубы. Он отмахивался от рук Ильяса, не давая прикоснуться к себе больше, чем необходимо. Да и красота убранства и изысканные запахи бальзамов и масел его очевидно не волновали и, конечно, не удивляли.       Надев на себя предложенную одежду, Габи тяжело вздохнул и прикрыл глаза, будто один вид себя, облаченного в тонкую голубоватую ткань с полупрозрачными вставками, причинял ему боль.       — Спасибо, — улыбнулся Ильяс.       Габи впервые посмотрел на него без тех чёрных, тяжёлых эмоций, что были во взгляде с самого начала. Он растерянно моргнул, кивнул и у самого выхода тихо ответил:       — Спасибо.       Оставшись один, Ильяс обратил внимание на себя: вот уж где достойный вид оказался немного потрёпан. До этого момента он смотрел лишь на Габи или же в сторону, чтобы не смущать, поэтому не заметил ни своей промокшей одежды, ни неуклюжих масляных пятен на ткани. Если он доберётся в таком виде до своей постели, то Аяз обязательно прошипит, что Ильяс сам прислуживает кому попало. И что теперь? Он распахнул дверь, отгородившись от этих мыслей.       — Ильяс-бей, позвольте, — Вафир поспешно протянул накидку. Лёгкая ткань не согревала, но могла скрыть все следы. Ильяс с облегчением распахнул руки. Его верный слуга обладал прекрасным умом и умел оказаться вовремя в любой части гарема.       — Мой спаситель.       — Вас не было так долго, и вы вновь пропустили обед. Я взял на себя смелость принести вам в спальню несколько блюд на свой выбор, — Вафир не спрашивал прямо, но в любопытстве вытягивал шею, одёргивал рукав и потирал пальцы. Ильяс смягчился и в своём ответе понизил голос.       — Уверен, Габи-бей заслужит своё место здесь. В нём столько силы, величия и красоты! — Ильяс вспоминал его профиль, стиснутые пальцы и горящие живые глаза. Господин непременно оценит. Но сможет ли сам Габи оценить господина? Даже мысль об этом казалась странной для Ильяса, но наверняка столь естественной была для Габи. Как можно не уважать их господина? Он заботился о них, он давал им защиту, свою благосклонность — всё. Кроме полной свободы.       — Я слышал, Аяз-бей вылетел горящей стрелой из купален. Почему?       — Потому что я его отослал, — Ильяс не стал делиться своими предположениями по поводу охраны и криков. Своими домыслами он мог навредить Габи. — Полагаю, Вафир, ещё в большем бешенстве он будет, когда увидит, что я справился с тем, с чем он совладать не в силах.       — Ох, Ильяс-бей, стоит ли палкой играть с ядовитой змеёй?       — Он всегда таким был, — Ильяс поднял руку, прерывая разговор, возвращаясь к мыслям о Габи — как тот справится с другими испытаниями своей гордости? Хотелось сделать для него больше, гораздо больше, оградить от чужой ненависти и зависти, а главное — от собственной боли.