Солнце гарема

      Завтрак в гареме всегда проходил тише других приёмов пищи. Неспешность утра, мягкие солнечные лучи и лёгкий тёплый ветерок располагали к такой же медленной беседе, неторопливости движений. Ильяс витал в своих мыслях, которые тянулись так же медленно, как и всё вокруг.       — Ильяс, — тихо, чтобы не нарушать царившую вокруг обстановку, обратился к нему Талгат. — Правда ли, что тебе лично поручили заниматься новеньким?       В глазах омеги блестел острый интерес, который ничем больше не проявлялся на его точёном лице. Талгат как достойный фаворит своего господина умел держаться.       Ильяс вздохнул. Сплетня, попавшая на благодатную почву, так быстро перерождалась, что уследить за ней было никак нельзя — Ильяс ничего другого и не ожидал.       — Нет, ничего подобного мне не поручили.       Ильяс испытал досаду от того, что его действия разворошили осиное гнездо ещё сильнее. Габи практически ничего не ел, без интереса смотрел на тарелку и уходил, оставив её почти нетронутой. Будто ни аппетитный вид, ни ароматы еды его не привлекали. А вчера и вовсе не пришёл на завтрак. Вечером Ильяс заволновался, думал послать Вафира, но хотел ещё и поговорить с омегой, вдруг ему вновь удалось бы его убедить. Так что пошёл сам.       И сегодня Габи действительно сидел за столом, даже ел. Но в гареме любой шаг отдавался эхом, и оно долетало до каждого обитателя. Знал ли сам Габи, как взволновал гарем? Фавориты, не чувствовавшие в Габи опасности, углядели её в повышенном внимании Ильяса. Должно быть, решили, что он знает больше, чем другие.       — Зачем же ты ходил к нему?       — Неужто нам запрещено общаться? Я почувствовал с ним близость духа, всего лишь, — как можно безразличнее ответил Ильяс.       Было трудно сказать, поверил ли Талгат, он смотрел так же ровно, огонёк интереса всё ещё горел в его глазах, бровь была приподнята. Такой расклад не должен был его насторожить, всё же Ильяс никогда не стремился общаться только с теми, с кем полагал статус.       — Что же, понятно, — наконец сказал Талгат и развернулся.       Ильяс надеялся, сплетня не поползёт дальше, а ограничится тем, что Ильяса сочтут чуднЫм — а это было не в новинку.       Но если за свои поступки Ильяс отвечать мог, то вот за то, что творил Габи — нет. А тот привлекал внимание не только отказами, но и бездействием.       — Вы наконец почтили нас своим присутствием, но не удосужились даже коснуться инструмента. Не соизволите ли продемонстрировать то, на что вы способны?       Габи смотрел в окно, не обращая внимания на упражнения и на занятие в целом. Ильяс мельком огляделся — все омеги затаились, предвкушая наказание от учителя. Редко бету в годах можно было вывести из себя, но пренебрежение Габи к музицированию его задело.       Когда Габи повернулся к ним, Ильяс безмолвно шевельнул губами «пожалуйста».       Габи поймал его взгляд, плавно огладил лютню, приподнял, прижимая к груди, упёрся мизинцем в деревянный бок и ласково щипнул струны. Ильяса бросило в жар, он не мог оторваться от движений пальцев, которые становились всё быстрее. И только потом осознал, что за надрывная, трепещущая мелодия наполнила комнату.       «Песнь о связанной птице» — пронзительна и сложна в исполнении, Ильяс слышал, что когда-то учитель получил своё место во дворце благодаря ей. И сейчас Габи играл, на первый взгляд, не отличаясь ничем в мастерстве. Всё замерло, даже слабый ветерок из окна — всё сосредоточилось вокруг Габи и его игры. Пальцы перебирали струны, пробирались в душу, мелодия расцветала в сердцах слушателей.       Кто-то позади судорожно вздохнул, скрывая слёзы. Ильяс гордился новеньким, тепло наблюдал за движениями, надеясь, что его выходка не заденет честь учителя.       — Мастер Аббир, мне больно смотреть, как неумелые пальцы терзают струны. Слышать, как плачет живое дерево под ними. Мне никогда не постичь вашего терпения и вашей стойкости, лишь потому я не в силах сосредоточить внимание на ваших уроках.       Бета задумчиво тёр бороду, но не пытался повысить голос или отчитать ученика за неуважение.       — Занятие окончено. А вы останьтесь, — он уселся рядом с Габи на подушки, и Ильяс всё медлил. Такое предложение могло бы показаться неприемлемым, если бы не стража.       Ильяс последним обернулся в дверях, пытаясь расслышать, что учитель так воодушевлённо объяснял Габи, используя жесты.       Тревога не отпускала ни за чтением, ни за прогулкой, ни за флейтой. Ильяс вслушивался в шепотки, всё ожидая весть о наказании Габи, но её не было, и он не выдержал — передал Вафиру записку. В ней он просил о вечерней встрече в саду, у фонтана, зная, что слуга сможет за оставшийся день её передать. Отчего-то сомнений в том, что Габи придёт, у него не было.       Ильяс кутался в накидку, стараясь слиться с вечерним садом, впервые чувствуя трепет, словно его почтил вниманием сам господин. Эта встреча… могла ли она стать чем-то большим, чем простое беспокойство?       Габи ждал его, усевшись на бортик, устроив на нём одну ногу, второй безмятежно покачивая и ни от кого не скрываясь. Ильяс опустился рядом, соблюдая приличия в расстоянии.       — Габи-бей… простите, что оторвал вас от отдыха, я не мог вообразить, как накажет вас мастер Аббир. И это не позволило бы мне уснуть. Мучило душу. А ваша игра! Я будто до сих пор слышу её в своём сердце. Хочу выразить вам восхищение так, глядя в глаза, — Ильяс порывисто коснулся его руки и тут же разорвал прикосновение — так оно взволновало его самого.       — Благодарю, но я с детства люблю этот инструмент и учился играть лишь на нём. Дай мне мастер Аббир что-то иное, и я опозорился бы, — Габи закусил губу, медля, и Ильяс не торопился повторить свой вопрос. — Он предложил мне не наказание, а… награду? Этим можно считать разрешение играть для господина, когда он посетит гарем? Для меня не награда, но возможное спасение. Если я останусь играть, он не подзовёт меня… ублажать его перед всеми.       Взгляд Габи вспыхнул, лицо исказила горькая усмешка, он сжал кулак.       Как бы Ильяс хотел убедить Габи, что ублажать господина не то, чего стоит избегать, это великая честь и не каждый омега её удостоен! Сколько их, мечтающих попасть на ложе к господину, чьим мечтам не суждено воплотится в жизнь.       — Это и вправду большая награда, — вместо этого сказал Ильяс. — Высшее признание вашего мастерства, Габи-бей!       Габи разжал кулаки, натянуто улыбнулся и отвёл задумчивый взгляд. Солнце садилось всё ниже над горизонтом, лёгкий ветерок больше не был солнечно-тёплым, и от его дуновения по позвоночнику пробегали мурашки. Габи в лучах солнца, обдуваемый этим ветром, выглядел утончённо и статно, как и полагает омеге его воспитания.       Ильяс восхищался им. Самому Ильясу пришлось потратить немало сил, чтобы научиться так держаться, и то выходило не всегда.       — Почему ты помогаешь мне? — спросил вдруг Габи, не глядя на Ильяса. Закатные лучи ласкали его профиль, и Ильяс загляделся, забыв считать время.       — Я… — Ильяс задумался и сам. — Вы кажетесь мне достойным… омегой.       «Достойным господина омегой» — хотел сказать Ильяс, но вовремя прикусил язык.       Габи хмыкнул, скривил в усмешке губы, но не повернулся к нему. Как будто Ильяс сказал какую-то глупость.       — Давно ты здесь?       — Уже шестой год, — улыбнулся Ильяс.       — Когда господин позвал тебя… к себе?       — Почти сразу, — нехотя ответил Ильяс. У него до сих пор от приятного волнения и радости при воспоминании о том дне бежали мурашки по коже. Однако вряд ли Габи воспринял эту информацию так же восторженно.       — А течка? — уже шёпотом спросил омега, косясь на Ильяса одним только глазом.       — В первую, — со вздохом ответил Ильяс.       Габи выпрямился, сжал челюсти так, будто пытался не вскрикнуть от боли, и посмотрел вслед почти скрывшемуся солнцу. Наконец сказал:       — Должно быть, ты очень нравишься своему господину.       Ильяс не обратил внимания на то, с какой злобой Габи выплюнул последнее слово, будто оно жгло язык.       — Я был бы рад так думать.       — Где ты жил до того, как попасть сюда? Ты, кажется, иностранец? Я слышу в некоторых словах акцент.       — Всё верно, я родился далеко от здешних мест. Я не люблю вспоминать то время. Мне было нечего есть, нечего носить, было не у кого просить защиты. Я был… Я был одиноким юным омегой, и мир жесток к таким. Господин спас меня, взял к себе, хотя в то время, поверьте, другой альфа бы и не взглянул. О, вы даже не представляете, Габи-бей, сколько змеиного шипения это повлекло! — усмехнулся Ильяс, вспоминая свои первые дни, хотя тогда это вовсе не казалось забавным.       — Тогда, должно быть, тебе повезло.       — Вы даже не представляете, как сильно, Габи-бей.       — Ты один меня так называешь, — улыбнулся вдруг Габи, и Ильяс вздрогнул от этой улыбки. Не такая бесцветная и мёртвая, но и не колкая усмешка — это была улыбка, какая появляется на лице у человека, когда его сердце трогает радость.       — Хоть я не могу называть так вас при посторонних, но наедине ничего не мешает высказать вам уважение, Габи-бей. Моё происхождение не сравнится с вашим, будь я хоть самим мужем господина.       И хоть больше они не сказали ни слова и разошлись едва ли прошло десять минут молчания, Ильясу казалось, что плечи Габи были по-настоящему расслаблены, а лицо разглажено, как у человека, не ждущего неприятностей.       — Случилось что-то хорошее? — спросил в комнате Вафир, когда Ильяс вернулся из сада.       — Может быть, — улыбнулся Ильяс — или ещё случится, кто знает.       После встречи с Габи все тревоги отступили, и потому Ильяс уснул легко. С этой же лёгкостью он встретил Габи во сне — тот вновь играл, на этот раз неторопливо и нежно, и только для него.       Одежда казалась непривычной, ни за что бы Габи в этом не вышел выступать. Он выглядел как прилежный наложник своего господина: глаза подведены, украшения подчёркивали его красоту, ожерелье лежало на обнажённой груди, почти касаясь сосков, браслеты и цепочки обнимали руки, а штаны и вовсе оказались полностью прозрачными. Ильяс присел рядом, всем сердцем любуясь его красотой, и встретил игривую улыбку, от которой бросило в дрожь. Эти губы просили поцелуя, Ильяс потянулся к ним, прерывая мелодию, но вместе с ней оборвался и сон.       Он выдохнул шумно, вкладывая всё своё разочарование. Станет ли прекрасный сон явью хоть в чём-то? Ильяс прокручивал его в голове раз за разом, а потому был рассеян, даже Вафиру на вопросы отвечал невпопад, когда собирался на завтрак.       Талгат незаметно оказался рядом к концу завтрака и тихо бросил ему, небрежно поправив прядь, прикрыв в этом движении рот:       — А со мной ты отказался проводить вечера в саду.       Ильяс вздрогнул, ощутив в его шёпоте отголосок боли, вскинул взгляд для ответа, но увидел лишь ровную спину.       — Талгат…       Он прошёл дальше, оставив Ильяса позади в растерянности и в нахлынувших воспоминаниях. В то время Талгат был ещё наложником, а не фаворитом, и они вместе ублажали взор господина. Поначалу это был лишь чувственный танец, откровенные прикосновения. Позже — первый поцелуй перед господином, полуобнажённое тело под ладонями, нетерпеливые взгляды Талгата, одобрение господина… Ильяс вспомнил даже аромат розового масла, которое нравилось Талгату.       Со временем Талгат стал приходить к нему в течки. Любил дразнить, мучить, потом щедро гасил этот жар, а ещё обожал поцелуи. Ильяс ощущал себя опьянённым от запретных прикосновений другого омеги, прислушивался к своему телу и возвращал всю ласку в ответ.       Только Талгат хотел большего: прогулок в саду, встреч каждый вечер, устраивать представления перед господином лишь вместе, но Ильяс не мог этого дать. И отказал. Потом Талгат упорно стал добиваться статуса фаворита и преуспел, хотя они с Ильясом отдалились. Теперь же заговорил о прошлом и… неужели он до сих пор всё помнил? И кто ему донёс о встрече с Габи?       Ильясу стало дурно, он отпил воды, стараясь не поддаться панике, удержать лицо и дрожащие руки, ведь он всё ещё был под огнём множества глаз, а не у себя в комнате. Захотелось спрятаться ото всех, запереться, сказаться сегодня больным и никуда не выходить, но он не мог себе этого позволить. Вдруг Габи понадобится его помощь? Если из-за Талгата поползут слухи… нет-нет, Талгат не был таким.       Но если знал Талгат, мог знать и кто-то ещё. Будто мало было в гареме глаз и ушей, которым нельзя было доверять, так что Ильяс наказал себе быть осторожнее.       И не справился со своим наказом в тот же день — пошёл на урок литературы, вопреки обыкновению. Когда-то, только научившись читать, Ильяс обожал эти уроки, книги с пожелтевшими страницами и голос пожилого учителя омеги, который рассказывал интереснее, чем порой писал автор. Теперь же уроки не будили в нём прежнего интереса — всё, что преподавали, было давно прочитано, а тех книг, что читал Ильяс сейчас, учитель не обсуждал. Что там, за некоторые книги Ильяса вполне могли бы выпороть…       Но вот спустя долгое время Ильяс вновь слушал тихий голос учителя, поглядывая то в книгу, что лежала на коленях, то в сторону Габи. Они читали историю о воине, и Ильясу она особенно нравилась раньше, потому что воин напоминал господина. Однако Габи выглядел скучающим, взгляд его был рассеян и расфокусирован, он будто только для вида водил пальцем по строкам. Должно быть, он уже читал эту книгу, и она ему не нравилась? Габи повезло, что учитель не обратил внимания на его рассеянность, пренебрежения к своим урокам он не любил.       После урока Ильяс незаметно прошмыгнул сквозь омег так, чтобы будто невзначай оказаться рядом с Габи.       — Вам не нравится эта книга? — спросил он.       — Это ведь детская книжка, меня учили по такой читать, — скучающе ответил Габи.       — Вы можете брать другие книги, в гареме их много.       — И все они о военных походах и о том, как прекрасен ваш господин?       Ильяс улыбнулся, большинство книг были, действительно, об этом, и тем нравились Ильясу, но, конечно, не Габи.       Кинув по сторонам пару быстрых взглядов и понизив голос так, чтобы шептать, Ильяс сказал:       — У меня есть и другие книги. Я могу передать вам.       Габи удивлённо посмотрел в ответ, и Ильяс жестом показал молчать.       — Вечером в саду, — только сказал он и ушёл, чувствуя на себе взгляд Габи.       Время до вечера тянулось как мармелад, чем бы ни пробовал себя занять Ильяс, а внутри билась смутная тревога, какая бывает перед важным событием. Ильяс несколько раз перебрал свои книги, силясь понять, какая больше понравилась бы такому омеге, как Габи. Наверняка что-то дерзкое, и у Ильяса была одна такая книга. Переведенная с иностранного языка, книга про омегу, который будто альфа путешествовал в одиночку и побеждал врагов. Достав её из тайника, Ильяс прижал книгу к груди и улыбнулся, думая, что она не может Габи не понравиться. Габи сам был будто тот омега из книги — мятежный, сильный и упрямый.       Они встретились в саду на закате, когда Габи освободился от своих дел — сегодня ему поручили помочь с чисткой ковров, и проходящий мимо Ильяс видел, как сжимал челюсти омега в попытке ничего не сказать, и загордился им за сдержанность.       Ильяс вновь сел рядом на край фонтана на приличном расстоянии, оглядел сад, желая убедиться, что на них не смотрят лишние глаза, и быстро сунул по каменной глади фонтана свёрток с книгой. Габи прижал его к себе, убрал под лёгкую накидку и с любопытством взглянул на Ильяса.       — Что это за книга? Где ты её взял?       — Эту книгу мне принёс Вафир, мой слуга. Вафир может достать что угодно, — ласково улыбнулся Ильяс, искренне испытывая всеобъемлющую благодарность к своему слуге, который был ему не только слугой, но и другом.       — Вот как, — в голосе Габи было слышно любопытство, а на губах лежала мягкая улыбка. Глядя на неё, Ильяс уже мысленно перебирал, какую книгу дать Габи следующей. — И много у тебя таких?       — На самом деле, нет. Я не все держу при себе, только самые любимые. Некоторые книги Вафир уносит обратно, как только я их прочту — хранить много книг опасно, могут заметить.       Габи хмыкнул, а потом вдруг фыркнул со смешком и помотал головой.       — Что? Что смешного? — оживился Ильяс, впервые видя Габи таким.       — Кто бы мог подумать, такой прилежный питомец гарема, фаворит своего господина, а нарушает одно правило за другим!       Ильяс смутился, сердце билось сильнее то ли от этого замечания, то ли от звука смеха Габи.       — Я ведь ничего такого… — забормотал он в оправдание. — Господин и сам дарил мне книги, которые просил никому не показывать.       — Брось, — Габи повернулся к нему с лёгкой улыбкой, в которую Ильяс тут же впился взглядом. — Я шучу, мне нравится, что ты такой.       Со словами Ильяс не нашёлся, воздух в груди замер и начал жечь, будто раскаленный — хотя сегодня вовсе не было жарко. Но горели и щёки, с ужасом Ильяс подумал, что должно быть, залился румянцем, будто впервые услышав комплимент от своего господина, и неловко отвёл взгляд.       Хотел ответить что-то, но момент был упущен, и они вдвоём погрузились в тишину. Ильяс вдыхал аромат цветущего сада и смотрел на закат, когда хотелось смотреть на Габи.       — Значит, ты любишь читать книги? — спросил Габи.       — Очень! Пожалуй, больше всего остального.       — И господин поощряет твой интерес?       — Да. Вы ещё убедитесь в том, что господин достойный человек, Габи-бей.       — Не хочу говорить о нём, — скривил Габи губы, будто ему на язык попало что-то кислое. Ильяс не стал настаивать, вместо этого он спросил, какие книги любит Габи, и они разговаривали до самой темноты.       Из сада Ильяс будто не шёл, казалось, он не касался пола, таким лёгким и наполненным пузырящимся счастьем он себя ощущал. Всё вокруг выглядело по-другому, будто начищенное и отполированное в два раза усерднее и оттого сияющее как никогда. Даже пахло ещё ароматнее, чем обычно — робким счастьем, надеждой и цветами.       Ильяс споткнулся под внимательным взглядом Аяза, который тут же его отвёл, как понял, что замечен. Он стоял у самого выхода в сад.       — Тоже решил прогуляться перед сном? — спросил Ильяс.       Аяз тряхнул головой, цепочка зазвенела, а в глазах блеснуло что-то неприятное.       — Да, Ильяс-бей, так крепче спится. Вы тоже гуляли, и не один?       Ильяс вздохнул и понизил голос:       — Иногда лучше спрятать подальше своё любопытство, — сказал он и пошёл дальше, оставляя Аяза за собой.       Оставалось лишь надеяться, что Аяз не подслушивал, и тишина ночного сада не донесла до него обрывки разговора. Теперь уже наказание грозило не только Габи, но и самому Ильясу.       Вафир встретил его понимающий улыбкой.       — Как прошла беседа, Ильяс-бей?       — Много будешь знать, плохо уснёшь, — хмыкнул Ильяс и расплылся в улыбке.       Он только сейчас обратил внимание, что рядом с Вафиром на столике стояли баночки с кремами, раза в два больше, чем обычно, Ильяс вопросительно приподнял брови.       — Ильяс-бей, завтра господин посетит гарем.       Ильяс был так увлечён своей встречей с Габи, что пропустил такую новость! Он сперва радостно ахнул, а после вспомнил о Габи, и на место радости пришло беспокойство.       Сможет ли Габи обуздать свою гордость и отдаться музыке? Сможет ли кротко смотреть в пол, не показывая ненависть к господину? Ильяс с тревогой думал об этом, пока Вафир заботливо втирал масла, пощипывал кожу и делал лёгкий массаж, чтобы завтра он мог усладить взор господина.