Солнце гарема

      Они вернулись ранним утром, когда небо было ещё нежно-розовым, а меж колон царил полумрак. Габи тихонько пробрался в комнату, чтобы не разбудить Ильяса. Он уговорил Вафира, что справится сам, и даже не разрешил заносить свои вещи в комнату, боясь потревожить сон омеги.       Ильяс уснул одетым на самом краешке кровати — наверняка хотел дождаться. Габи ласково улыбнулся, на цыпочках подбираясь ближе, чувствуя, как тепло разливается внутри от одного только взгляда, от осознания, что он здесь, рядом, и его можно коснуться. Габи сел рядом с ним, отвёл от лица упавшую прядь, раздумывая, стоит ли будить, чтобы уложить поудобнее — Ильяс лежал без подушки, подобрав под щёку ладони. Но он не успел ничего сделать, Ильяс проснулся сам.       Он сначала удивлённо моргнул и вздохнул, словно пытаясь разобрать, снится ли ему сон, а потом кинулся Габи на шею.       — Габи! Вы задержались, вас ждали ночью! Ох, как я скучал и переживал! Всё ли прошло хорошо? Что с твоей рукой? Что ты молчишь?       Габи рассмеялся, пытаясь поймать беспокойно мелькающие перед ним ладони. Ильяс то гладил его щёки, то щупал за плечи, как будто пытался понять, не изменилось ли в нём чего.       — Ильяс, да ты и слова не даёшь мне сказать! Подожди, успокойся. Дай я тебя поцелую.       Габи шутливо чмокнул его в нос, пытаясь остановить суету, и только потом коснулся губ, плавно утягивая в поцелуй. Ильяс наконец-то притих в его руках, прижался крепче. И Габи вдруг чётко осознал: нигде больше и никогда он бы не увидел Ильяса счастливым. Вдали от альфы, который мог защитить, который мог простить Ильясу что угодно и позаботиться должным образом — никогда.       Габи прижался к его виску и сбивчиво зашептал, не обращая внимания на липнущие к губам светлые пряди:       — Я так благодарен Каруфу за тебя, за это место и за твоё счастье. Я рад вернуться, и мне… мне действительно здесь хорошо.       Ильяс судорожно выдохнул, вцепился в его руки.       — Я не смел об этом мечтать, Габи, — он развернулся, сам коротко поцеловал и прижался щекой к щеке.       Они замолчали, только трогали друг друга за руки и не могли отодвинуться.       — Так значит, — тихо заговорил Ильяс. — Всё решено? Тебе разрешили быть мужем нашего альфы?       Габи усмехнулся, сел прямее, не отпуская его руки.       — Да. Но знаешь… даже если после этой поездки во дворец мне бы отказали, я всё равно был бы счастлив вернуться.       Ильяс снова вздохнул, быстро смахнул слёзы и улыбнулся.       — Тогда с возвращением домой, Габи.       Они уснули, не раздевшись, лицом друг к другу, держась за руки. Габи поначалу смотрел на расслабленное лицо уснувшего омеги, не в силах согнать улыбку до тех пор, пока не уснул сам.       Утро, наступившее для Габи ближе к обеду, началось с суеты. Его разбудил Ильяс, сияющий и полный сил. Он велел Габи перелечь в его собственную постель, чтобы слуги могли принести его вещи. Габи сначала послушался, но понял, что уснуть больше не сможет. К тому же скоро пришли другие слуги — принесли еду, сообщили, что купальни готовы. Следом пришёл и Вафир, принесший новые одежды. А затем явился глава гарема. Он поинтересовался самочувствием Габи, сообщил, что ему отдано распоряжение подготовить торжество в кратчайшие срок, потому уже сегодня прибудет портной, чтобы завершить начатый ещё до поездки во дворец наряд. А завтра с утра прибудет лучший в стране мастер, чтобы украсить тело Габи искусными рисунками хны — он сделает намётки, чтобы в день церемонии работа заняла меньше времени.       Габи послушно отвечал на вопросы, кивал на указания и ждал, когда же их с Ильясом наконец оставят вдвоём. Он вовсе не так хотел провести своё первое утро по возвращении! Он засыпал, думая, как проснётся чуть раньше своего омеги. Разбудит его поцелуем и ещё раз расскажет о своей любви. А после они ушли бы в купальни вместе, и Габи не выпустил бы Ильяса до тех пор, пока не испьёт его досуха.       Но их всё не оставляли в покое. Стоило уйти главе гарема, как в двери тут же зашёл чужой слуга. Вафир в возмущении замахал на него руками, но тот поклонился и протянул в одной руке корзину со сладостями и кувшином вина, а во второй — записку.       Габи увидел мелькнувшую на лице Ильяса надежду и понял её — вдруг это от их альфы? Но тот не стал бы посылать столь бесцеремонного слугу.       И всё же Габи принял записку, недовольно сводя брови. Писал Адар. Поздравлял, желал перемирия в честь торжества и нового статуса Габи. Звал на встречу не в вечернее время — днём. Габи улыбнулся слуге, потому что ему даже не пришлось придумывать причину для отказа.       — Передай своему господину, что я благодарен за приглашение, но у меня совершенно нет времени. Ты и сам видел Салим-бея только что. Ступай.       Вафир уже разбирал корзину, но Габи не спешил к ней. Он наконец запер дверь и обнял Ильяса, закружив.       — Если кто-то ещё дерзнёт постучать в эту дверь, клянусь, я воспользуюсь подарком Рамира!       Ильяс рассмеялся, покачал головой.       — И что же он подарил тебе?       — Кинжал. Ох, Ильяс, мне столько нужно тебе рассказать.       Габи заметил, что Вафир переставлял чаши на столике снова и снова, и хмыкнул. Пусть слуга на них не смотрел и никак не показывал своего любопытства, но он явно готовился подслушивать.       Ильяс поймал взгляд Габи и улыбнулся.       — Вафир, дорогой, найди лучших масел и мазей — день предстоит утомительный, вечером Габи следует расслабиться.       Вафир ничем не выдал своего расстройства, только ещё раз подвинул и без того идеально расставленные на столике чашки.       — А пока Габи будет на примерке, мы с тобой поболтаем, — продолжал улыбающийся Ильяс.       Увидев засиявшее лицо слуги, Габи с трудом сдержал смех. А как только дверь за Вафиром закрылась, вновь впился в губы Ильяса.       Он позволил уговорить себя поесть, хотя большую часть позднего завтрака проговорил. Он рассказал обо всём с самого начала, будто переживая это во второй раз. И о дворце, о прогулке по городу, об их с Каруфом близости, о Султане, его мужьях и в особенности о Рамире, про охоту и, конечно, про брата. Чтобы уместить свой рассказ в недолгое время обеда и принятия ванны, Габи говорил так быстро, что пересохло во рту, и то так много ещё осталось нерассказанным!       Ильяс слушал, иногда замирая — явно представлял широкие коридоры дворца, тесные улицы города и повозки, нагруженные дичью. Он не успевал спрашивать, только иногда задерживал дыхание, и тогда Габи понимал, что нужно рассказать подробнее.       — Ох, Габи, — сказал Ильяс, когда помогал ему одеться после ванны, — я так переживал за тебя, но теперь вижу, что зря! Не стоило и сомневаться в том, что ты понравишься Султану! Он без сомнения самый умный альфа в мире, разве бы он мог не увидеть, что ты достоин быть мужем господина?       Эта искренняя вера в лучшее поражала в Ильясе. Будто он не мог допустить мысли, что Габи не оценят.       — Он, бесспорно, мудрейший, но дело не в том, достоин я или нет. А в том, сколько проблем это может принести. Ему потребовалось слово Каруфа, взгляд Рамира и мой брат у него в гареме, чтобы посчитать меня достаточно верным. Понять, что я не стану мстить, — Габи покачал головой и в бесчисленный раз обнял Ильяса. — Я полюбил. Тебя и… Каруфа. Умей Султан читать в чужих сердцах, он знал бы точно, что я никогда уже не сделаю то, что вам навредит. То, о чём говорил мне Илам.       Вместо слов Ильяс судорожно вздохнул и крепче обнял в ответ.       Когда Салим-бей послал за Габи для встречи с портным, расставание не вызвало огорчения. Теперь они наконец-то смогут засыпать вместе. Он попытался сосредоточиться на примерке, послушно застывал и поворачивался, когда говорили, менял украшения. Несколько из них отверг сам. Так тепло было после разговора с Ильясом, что Габи не испытывал никакого раздражения от того, что его рядили, как куклу. Он больше не был куклой. Он мог решать. Где-то принимать правила, где-то их менять, где-то обходить. У него было, ради кого наслаждаться как предстоящим торжеством, так и подготовкой к нему.       Теперь Габи мог взглянуть на свой наряд с предвкушением: понравится ли этот образ Каруфу?       Тончайшая ткань легких брюк и рубахи казалась и вовсе прозрачной, если бы не усеявшие её камни — они холодили кожу, едва касаясь её, и переливались так, что Габи стало страшно выходить на солнце. Его грудь была открыта широким вырезом, а лицо прикрывала невесомая вуаль — украшенная мелкими кристаллами по краям и двумя тонкими цепочками, крепящимися сзади к его причёске. Собранные вверх и закрученные в жгут волосы открывали шею и плечи. Там будет рисунок, который уже вскоре наметит мастер. Габи провёл рукой по своей обнажённой груди и улыбнулся. Он умирал от нетерпения показаться Каруфу и Ильясу. Скоро — оставалось набраться совсем немного терпения.       Вернувшись в свои покои, Габи застал Ильяса одного, и тут же запер дверь чтобы никто не вздумал вновь прийти. Слишком много лиц он увидел за этот день, когда хотелось смотреть лишь на одно.       — Габи, — встрепенулся Ильяс, разглядывающий баночки на столике — наверняка те самые мази, за которыми он послал Вафира. — Господин заходил, пока тебя не было. Он хотел узнать, как ты себя чувствуешь, но не застал. Кажется, твоя примерка затянулась?       Габи присел на тахту рядом с Ильясом и ухмыльнулся, разглядывая его припухшие зацелованные губы.       — Да, мастер сменил три вида ткани. Но, кажется, вы справились и без меня?       Ильяс смущенно улыбнулся и взял Габи за руку.       — Я лишь сказал, что ты в порядке. Господин спешил по делам. Но он ждёт тебя завтра вечером.       — Завтра? — Габи рассеянно скользнул взглядом по своей руке. К вечеру мастер уже наметит на нём узоры, и тогда Каруф лишится сюрприза. Впрочем, почему он решил, что альфа позовёт его для того, чтобы раздеть? Может, сообщили новости из дворца?       — Кажется, я становлюсь таким же жадным, как ты. Стоило подумать о вечере, и мне захотелось остаться с ним на ночь. Но, — Габи подался к Ильясу и коротко лизнул его губы, пытаясь уловить прикосновение Каруфа. — Эта ночь будет нашей.       Ильяс крепче переплёл их пальцы.       — Столько произошло, разве тебе не нужен отдых? — Ильяс не заигрывал, спрашивал серьёзно, и Габи вновь ощутил, как его наполняет тепло.       — Разве я устану, если ты будешь меня целовать? Может, ты прочёл что-то интересное, пока меня не было? Или что-то случилось в гареме? Я ведь больше рассказывал сам, чем слушал тебя.       Ильяс покачал головой и устроился у него под боком, показывая, что не намерен отпускать.       — Ничего особенного. Разве что Эсер прислал цветы, но я выставил их на балкон.       Они молчали, обнимая и поглаживая друг друга, но Габи не мог перестать думать о смущающих Ильяса вещах, поэтому заговорил вновь:       — Если в ночь после торжества Каруф позовёт нас обоих, ты хотел бы его удивить?       Щёки Ильяса тут же запылали, и Габи медленно прижался губами к правой.       — Ты… что-то придумал?       — Не помню, говорил ли об этом, — тягучим шёпотом отозвался Габи. — Но я хочу взять тебя вместе с ним. Хочешь, попробуем вместе с твоей штукой?       Ильяс шумно выдохнул.       — Габи, разве не должна эта ночь быть только вашей? Ты станешь мужем господина.       — Я говорил с ним, когда мы были вместе. Я сказал Каруфу, что мы кое-что придумали, и, поверь, его глаза горели такой жаждой, какую ни с чем не спутать. Он не будет против. А я — тем более.       Ильяс затих у него под боком, только шумно дышал, и Габи развернулся, зарываясь носом в его волосы.       — Я согласен на всё, что ты предложишь, ты ведь знаешь, — сказал Ильяс наконец. — На всё, чего захочешь ты или господин.       Ильяс плавно перетёк с кушетки на колени Габи, долго любуясь им и давая насмотреться на себя, прежде чем поцеловал.       — Когда мастер разрисует твоё тело, — шептал Ильяс в поцелуй, — я ведь увижу это раньше, чем господин. Как мне сдержать себя? Как не взять в день вашего праздника то, что предназначено твоему мужу?       Габи прижал его ближе к себе, сквозь тонкие слои тканей чувствуя, каким горячим и желанным было тело в его руках, и Ильяс завозился сильнее, стараясь притереться к нему, закусывая губы, чтобы не разрешить себе стон.       Он уже не выглядел так, будто переживает об усталости Габи. И Габи усмехнулся про себя, вновь ощущая, как же он скучал все эти дни, что они были порознь. И скучал не он один.       — Тогда возьми, — искушающе шепнул Габи, крепко сжимая его задницу и натягивая промокшую ткань. — Ты господин моего сердца. Хочешь приказать мне, Ильяс? Помнишь, мы тогда играли в купальне… тебе ведь понравилось быть моим господином?       Ильяс всё же не выдержал и застонал, тут же прижимаясь губами к щеке Габи. Его дрожь сладкой волной отзывалась в собственном теле, утягивая в чувственную бездну.       Если у Ильяса хорошо получалось писать порочные строки, то Габи больше нравилось говорить.       — Только представь, как ты натешишься со мной, а потом Каруф увидит, сколько следов ты на мне оставил. Какой его лучик несдержанный и страстный. Это ведь так прекрасно, когда ты течёшь, когда хочешь чего-то так сильно…       Габи всё шептал и шептал, а Ильяс мелко тёрся о него бёдрами, опаляя дыханием шею.       — Тебе невозможно противиться, — с придыханием признался Ильяс, и Габи рассмеялся, осыпая его поцелуями. — Раздень меня для начала.       Габи ссадил его с колен, а сам опустился на ковёр. Он гладил Ильяса, постепенно обнажая его тело. Легчайшие штаны, браслеты на руках — Габи снимал всё, не прекращая целовать нежную кожу, вызывая ответные мурашки. Он вдыхал аромат любимого омеги и ощущал перед Каруфом превосходство — как многого альфа лишался, проводя ночи вдали от Ильяса.       Он обязательно расскажет ему, как это прекрасно, засыпая, считать свои поцелуи на светлой коже, а просыпаясь — проверять, сошли ли следы. Как прекрасно иметь возможность коснуться его в любой момент. Пусть Каруф на своих скучных приёмах и в длинных походах думает о том, как он, Габи, ранним утром целует едва проснувшегося Ильяса, его губы, чуть румяные щёки и волосы.       Ильяс нахмурился, шутливо толкнул стопой плечо Габи.       — Вот, как ты дорожишь своим господином? Думаешь о чём-то ещё?       Габи перехватил его ногу и прикусил рядом с беззащитной косточкой, прервав притворные возмущения.       — Я очень тебя люблю, — с улыбкой признался Габи и ласково огладил аккуратную стопу Ильяса. — И я хочу, чтобы он знал, как тебе хорошо в моих руках.       Ильяс закусил губу, сверкнул взглядом, а его аромат стал ярче.       — Тебе по-прежнему нравится дразнить господина.       Габи усмехнулся, щекотно приласкал Ильяса под пальцами на ноге, заставив едва дёрнуться.       — Кто знает, может, это нравится и ему?       — Это нравится и мне... — выдохнул Ильяс, как самое сокровенное признание и положил стопу на плечо Габи. Тонкая кожа щиколотки прижалась к щеке, и Габи поцеловал её, а затем выше, до острой коленки.       — Что ты хочешь? Что мне делать дальше, мой господин?       Ильяс шумно набрал в грудь побольше воздуха и забегал глазами, будто не решаясь, чего же ему хочется больше. А потом съехал чуть ниже, наполовину ложась, его стопа соскользнула с плеча Габи ему за спину, а к щеке прижалось горячее бедро. Габи усыпал его поцелуями, а после прикусил — крепко, чтобы остался след, а Ильяс негромко вскрикнул, зажимая его голову меж своих ног.       — Хочу, чтобы ты приласкал меня, как будто я альфа.       Габи поднял хитрый взгляд, рассматривая раскрасневшееся от возбуждения лицо, и усмехнулся. Одной рукой он прижал лажащее на плече бедро покрепче, а другой скользнул к полностью возбуждённому члену.       — Разве я не говорил тебе, что по-разному ласкал альф?       Ильяс дёрнулся под внимательным взглядом, задохнулся и задышал чаще. А Габи не только видел, но и своей рукой чувствовал, как понравилось омеге то, о чём он подумал. Он ещё раз прикусил тонкую светлую кожу, с благодарностью принимающую любые следы, какие ему вздумалось бы на ней оставить, и прижался губами к члену.       — Расскажи мне... — всхлипнул Ильяс, когда Габи выпустил член изо рта, развязно облизываясь, — что ты хочешь сделать? О чём ты говорил? Про ночь после церемонии...       Габи окинул его цепким взглядом, запоминая очередную дрожь и предвкушение, погладил влажный след от смазки.       — Хочу, чтобы Каруф наполнил тебя, медленно и сильно. Хочу проникнуть в тебя пальцами вместе с ним, хочу растянуть больше, хочу тоже вбиться в тебя. Хочу, чтобы ты был между нами, чтобы чувствовал, что не один… чтобы сгорал в удовольствии и принимал от нас ласку. Чтобы был счастлив.       Ильяс всхлипнул, закусил губу и попытался снова сжать Габи бёдрами. Габи сглотнул, нежно погладил его напряжённый живот.       — Но сейчас я подумал: быть может, это хотел бы сделать ты? Взять меня с Каруфом, тереться с ним членами, быть во мне… быть вместе с ним на равных? Излиться в меня вместе с ним, разделить с ним укусы и поцелуи… чего бы ты хотел, Ильяс?       Ильяс застонал тонко и беспомощно, закрыл лицо ладонями и выгнулся. Габи удивлённо сморгнул, наблюдая, как любимый омега и без прикосновений изливался себе на живот. Такой чувственный.       Габи опустил его бёдра и прижался к ногам, лениво вылизывая испачканный живот.       — Ох, Габи! Что же ты такое говоришь, — Ильяс бормотал невнятно и хрипло, а когда отнял руки от лица, оказалось, его глаза были заплаканными от испытанного удовольствия.       Габи потянулся к нему, расцеловал лицо, щёки, трепещущие веки и наконец губы. Ильяс цеплялся за его плечи, всё ещё шумно и неровно дыша.       — Мой господин, — Габи чуть отстранился, прижался своим лбом к его, из-под ресниц заглядывая в глаза, — позволено ли и мне получить сегодня удовольствие?       Ильяс всхлипнул и молча потянул его к себе, усаживая на колени. Он нетерпеливо и небрежно отодвинул штаны, скрывающие под собой напряжённую плоть, и взял её в свою руку. Габи застонал, уткнувшись в плечо Ильяса, прижался носом к его шее, чтобы лёгкие заполнил запах любимого омеги. Но Ильяс поднял его лицо за подбородок и впился в губы — жадно, больше кусая, чем целуя.       — Каждую ночь я думаю о тебе. Когда ты рядом, и когда далеко. Каждое мгновение я пытаюсь поймать твой взгляд, — шептал он между поцелуями, продолжая двигать рукой в такт извивающимся бёдрам Габи. — Я хочу с тобой всё, что ты можешь предложить. Я стал так жаден, так дерзок, что хочу тебя целиком! Но разве кто-то может винить меня? Разве кто-то, глядя на тебя, сможет упрекнуть меня в этом?       Габи замер, выгнулся в его руках, как натянутая тетива, и сам впился в губы Ильяса так сильно, что почти почувствовал вкус крови.       — Ох, Ильяс, если бы ты знал, что твои слова делают со мной... Ты бы побоялся их произносить, — он с трудом сдерживал себя от того, чтобы повалить омегу на пол, сжать в своих руках так сильно, чтобы стало больно, целовать его, кусать и не выпускать до самой ночи, до утра, до тех пор, пока его силой не оттащат.       Они отправились в купальни, а после уснули рядом, ещё долго целуясь и глядя друг другу в глаза. Габи чувствовал себя восхитительно, так, словно ничего не могло омрачить его радости.       Потому, когда на следующий день с утра в коридоре ему встретился Адар, он не воспринял это как неприятность.       — Габи! Я рад тебя наконец видеть. Мне не довелось лично поздравить тебя.       Адар выглядел как и полагалось омеге, приветствущего младшего мужа.       Ничего в нём не выдавало настоящих эмоций: сдержанная улыбка, сложенные на животе руки, спокойный голос. Но Габи не дал себе обмануться. Такие люди, как Адар, не отказались от желаемого так просто.       — Да, в последнее время много забот.       — Но ты ведь найдёшь время, чтобы принять меня? Многие придут к тебе с визитом, чтобы поздравить, мне не хотелось бы оказаться последним.       Габи стиснул зубы. Адар не просто так встретился ему в коридоре перед главным выходом в сад, где перед обедом бесконечно сновали слуги и омеги. На них оборачивались, бросали взгляды исподтишка, их слышали десятки ушей. Отказать в подобном визите вежливости значило открыто обозначить конфликт со вторым мужем Каруфа. И Адар, с неизменно улыбкой ждущий его ответа, прекрасно это понимал.       — Конечно, я буду рад...       — Прекрасно! — всплеснул руками Адар. — Тогда я распоряжусь сегодня накрыть нам после обеда. Немного вина и фруктов и разговор двух мужей.       — Только помни, ради этой встречи я прерву подготовку к торжеству. Поэтому мы пробудем вместе недолго.       О том, что вечером Габи хотел увидеть Каруф, упоминать было незачем.       — Понимаю, но я доволен и этим. Мой слуга будет ждать тебя.       Габи сдержанно кивнул на его улыбку, и они разошлись. Стоило подготовиться к непростому разговору с Адаром и предупредить Ильяса, но как только Габи оказался в руках мастера, который принялся сосредоточенно наносить узоры, как он обо всём позабыл. Трудно было не любоваться точной кропотливой работой и тем, каким привлекательным становилось тело, когда его огибали узоры.       Будет ли Каруф выглаживать эту линию, в которую завернулся стебель лианы? Прикоснутся ли губы Ильяса к новому крупному бутону розы на ягодице? Станет ли чья-то рука сжимать орнаменты на бедре, крепче притягивая к себе?       Если бы Габи контролировал себя хуже, он бы уже благоухал, а смазка пропитала бы подушки, на которых он сидел или лежал, подставляя спину. Интересно, напишет ли Ильяс ещё тех историй, только чтобы у одного из омег было расписано тело? Вот бы самому нарисовать на нём солнечные узоры, а потом поделиться новостью с Каруфом… альфа, должно быть, воспылает желанием потрогать каждый из них.