Why you've been so rude?

Чимин едва волочил ноги, сгибаясь под натиском невероятной по силе усталости. Он едва справлялся с тем, чтобы ровно стоять, но таксист, как назло, не смог подъехать к нужному корпусу больницы, и теперь он был вынужден самостоятельно искать его в черноте безлюдной и почти полностью пустой парковки. Таких тяжелых смен в его практике выдалось немало, но каждая из них до сих пор оставляла на сердце свой неизгладимый след. Очередная смерть, которую он принял на своих руках, навалилась на него всем своим весом, едва не придавливая к земле непосильной тяжестью. Сегодня истек жизненный срок юной девушки, ушедшей слишком рано, слишком ужасной смертью. Любая болезнь уродлива, но не было большего уродства, чем тело человека, отмиравшее день за днем еще при жизни своего владельца. Ее тело покрывалось струпьями и гнилостными нарывами, превращая прекрасную, совсем недавно походившую на сказочную принцессу красавицу в иссохшую мумию. В глубине души весь персонал надеялся на то, что она уйдет во сне, успокоенная морфином. Однако их тихим мольбам было сбыться не суждено. Сколько бы они ни уговаривали ее такого же юного и совершенно растерянного мужа смириться и достойно попрощаться, тот совершенно не хотел отпускать жену и принимать ее скорую кончину. Он настоял на реанимации. Они честно боролись за ее жизнь до конца, но сердце встало, а они не были богами, чтобы ее воскресить. Чимин не смог себя заставить даже переодеться из несвежего хирургического костюма, решив, что проще будет лишний раз выстирать и погладить его после хорошего сна. Он провел в больнице на пять часов дольше положенных суток и был благодарен хотя бы тому, что ночную поездку на такси ему возместят в полном объеме. В нынешнем состоянии он не справился бы даже с нахождением нужной остановки, от которой отходили немногочисленные автобусы. Он чувствовал себя невероятно паршиво, хвала небесам, что пока только от усталости. Осознание очередной потери пока не настигло его в полном объеме, хоть Чимин и знал — завтра утром он выплачет все глаза, лишь бы избавиться от раздирающей душу боли несправедливости. Сеул по-прежнему не спал. Пестрые вывески слепили глаза даже через тонированное стекло. Чимин бы предпочел вообще ничего не видеть, но адреналин до сих пор стучал в ушах, и он не мог спокойно просидеть с закрытыми глазами и минуты. Только когда пришло время расплачиваться с таксистом, он обнаружил в строке уведомлений целую вереницу непрочитанных сообщений. Он совершенно забыл предупредить Юнги о том, что задержится. Чимин готов был биться головой о двери лифта, пока тот неторопливо вез его на пятый этаж. Он прекрасно знал, что Юнги ни за что не смог бы лечь спать, не убедившись в его благополучии, особенно после такой продолжительной смены. — Я дома, — Чимин на всякий случай понизил голос почти до шепота, замирая в дверях и молясь, чтобы его опасения не подтвердились. Но уже через секунду раздался торопливый стук кружки о столешницу и суетливый топот, приближавшийся прямиком с кухни. Юнги влетел в коридор, тут же включая свет и взволнованно оглядывая вздрогнувшего от слепящей яркости Чимина. — Чимин? — голос Юнги охрип так, будто бы он не пользовался им ни разу за прошедшие сутки. — Боже, я так испугался, — его слова больше походили на мольбу, смешанную с ужасающей по силе тревогой. — Иди сюда, прошу тебя, — Юнги развел руки, стискивая Чимина в своих объятиях так крепко, будто бы тот мог развалиться и исчезнуть в ту же секунду, как он разожмет пальцы. — Почему не написал? — Юнги отстранился только чтобы внимательно рассмотреть чужое посеревшее от усталости лицо. Он как мог вцепился в плечи Чимина, держа его едва не на весу, пока тот по-прежнему дезориентировано пытался сообразить — где была вешалка, а где полочка для обуви. — Прости, — Чимин устало выдохнул, уводя взгляд. Он не хотел смотреть Юнги в глаза, не хотел видеть этот страх и беспокойство, которого попросту не заслуживал. — Я был в реанимации весь вечер. Юнги понимающе кивнул, продолжая осматривать его со всех сторон. С каждой молчаливой секундой он хмурился все сильнее. Он ненавидел работу Чимина, хоть поначалу восхищался каждым его словом о ней. Пак уже несколько лет работал в кардиологии клиники при СНУ, и если раньше, когда Юнги только узнал о профессии своего парня, он мог лишь гордо выкатывать грудь, зная какое чудо ему удалось заполучить, то теперь был готов отдать очень многое, лишь бы вытащить Чимина из этого непрекращающегося ада. — Сегодня снова? — Юнги должен был спросить, он должен был успеть хоть как-то подготовиться к тому, что ждало его в случае, если он распознал настроение Чимина верно. — Д-да, — голос дрогнул, как бы сильно ему ни хотелось выглядеть сильным. — Ладно, мы справимся с этим, пойдем я отведу тебя в душ. Юнги только кивнул сам себе, боясь, что Чимин заметит, насколько болезненно были стиснуты его челюсти. Эти дни были худшими. Порой Юнги казалось, что он нашел верный метод, какую-то науку, как правильно подобрать слова, нужный вкус успокаивающего чая, как выбрать достаточно сладкие конфеты и дорогие бумажные салфетки, чтобы те не раздражали и без того убитую солеными слезами кожу. Но это срабатывало едва ли через раз. Чимин зачастую был абсолютно безутешен в своем горе, и Юнги не мог осуждать его, хоть и не понимал, как можно работать в такой сфере с открытым нараспашку сердцем. — Я сам, — Чимин дергано выбрался из объятий, стоило только Юнги распахнуть дверь в ванную. — Чимин, ты устал, тебе нужна помощь, — он постарался, как мог, придать голосу строгости, но уже знал, что никакие уговоры не возымеют должного эффекта. — Я в порядке, иди ложись, я скоро приду. И Юнги ничего не мог поделать с этим. Чимин не давался, не позволял ухаживать за ним, не позволял видеть его обнаженным даже спустя почти восемь месяцев их отношений. Он не видел разницы между таким смущающим его интимом в постели и обычной человеческой помощью, заботой. Они до сих пор даже сексом ни разу не занимались, и Юнги от этого порой было готов на стенку лезть. С таким отношением чудом было даже то, что Чимин когда-то согласился переехать к нему и начать жить вместе, но Юнги и по сей день лелеял надежду, что у них все наладится, ведь многим порой нужно было гораздо больше времени, для того чтобы довериться, открыться. Время было позднее даже для легкого ужина, так что Юнги смирился с тем, что Чимина придется кормить ужасающе сладкими протеиновыми батончиками и молоком. У них всегда валялись какие-нибудь быстрые калорийные снеки как раз на случай вроде сегодняшнего, но Юнги просто терпеть не мог такие вечера, когда вместо нормальной еды приходилось впихивать в младшего хоть что-то. Юнги едва успел застелить постель, как в ванной перестала литься вода. Он поспешил выключить свет и улечься под одеяло, зная, что Чимин будет долго ворчать, если лишняя лампа убьет весь его сон. Не прошло и двух минут, как щелкнул замок, и Чимин тихой поступью прокрался в их общую спальню под покровом привычной темноты. — На, съешь хотя бы один, а то утром будет болеть голова, — Юнги протянул Чимину первый попавшийся батончик, укутывая их в общий кокон одеял. Юнги никогда не терпел наличие еды в постели, особенно если та могла оставить после себя мелкие крошки, но с появлением Чимина ему пришлось научиться идти на многие уступки. Он готов был мириться и с ужином на простынях и с отсутствием света перед сном, хоть раньше ему с трудом удавалось уснуть без чтения какой-нибудь книги. Со временем он стал видеться с друзьями только в те дни, когда работал сам и мог позвать их посидеть на обеденном перерыве у себя в мастерской, потому что все свободное время он стал посвящать тем редким моментам, когда Чимина можно было застать дома. Раньше их компания была заядлыми гуляками. Они могли порой сходить в бар и развлекаться там допоздна, пока не опустеют кошельки, но Чимин на дух не переносил алкоголь и любое его нахождение в крови Юнги, так что такой вид досуга тоже стал едва ли не исключением. Теперь все посиделки сводились к тому, что друзья заглядывали к нему на чай, пока он в отсутствии Чимина коротал дни перепачканный глиной и подсохшим гипсовым раствором. Но он был убежден, — все эти мелочи стоили того. — Спасибо, спокойной ночи, — Чимин суетливо бросил обертку на прикроватную тумбу, без разбору клюя Юнги куда-то в щеку и тут же отворачиваясь, сжимаясь в привычный комок. — И тебе спокойной ночи, — Юнги притянул его к себе, нисколько не удивляясь дурацкой пижаме, покрывавшей Чимина с головы до ног даже в самую душную ночь.

***

Глубокая тьма так плотно укрыла их, что Юнги едва различал в ней отголоски чужого хрупкого силуэта. Ему хотелось быть жадным, хотелось заявить свои права на чужое время, но работа отбирала Чимина даже у него самого, хоть тот и вовсе отказывался признавать сложившийся график жизни ненормальным. Он спасал жизни, порхал по палатам между койками и был полностью окружен своей стихией. Как тут можно было сопоставлять добродетель с личной жизнью. Этот вечер должен был стать таким же, как и десятки других вечеров до него. Юнги состряпал простенький ужин и собирался слушать бесконечные истории, которые выдавал Чимин на, как ему казалось, совершенно непонятном человеческому уху эльфийском наречии. На кухонном столе так и стояла забытая, никем нетронутая бутылка красного вина и два пустых бокала. Юнги лелеял надежду вновь попытаться настроить Чимина на романтический лад, немного расслабить его алкоголем, чтобы помочь раскрепоститься. После долгих смен наступали те единственные моменты, когда трусость Чимина сама поджимала хвост, и Юнги, как мог, старался пользоваться предоставленной возможностью. Уставший, разморенный душем и сытным ужином, Чимин куда спокойнее принимал ласку, ненадолго отвлекаясь от своих комплексов, но сегодня был по-настоящему дерьмовый день для любой романтики. Юнги вел неравный бой от самого начала их отношений, если не дольше. Впервые он увидел Чимина на своей выставке скульптур вместе со взбалмошным, помешанным на искусстве другом, не замолкавшим даже на долю секунды. Прекрасный, совершенно нереальный юноша покорил его влюбчивое сердце. Да и был ли шанс у Чимина не стать для него музой, истинным вдохновением, искомым каждым творцом до последнего вздоха? Еще тогда Юнги знал, что с Чимином не будет просто, стоило ему только увидеть узкие зажатые плечи и зашуганный взгляд, смягчавшийся только при виде улыбки друга. Он был прекрасен, как весенний талый ручей — робкий, мягкий, в струящейся многослойной блузе, превращавшей его в поистине магическое существо. Юнги еще в тот миг был готов пасть ниц, расцеловать изящные лодыжки, лишь бы ему было позволено хоть ненадолго лицезреть неземную красоту. Чимин же не оценил сладостных речей ни в тот день, ни во многие последующие дни. Однако судьба-злодейка продолжала сводить их, будто бы уже и не могло быть иного исхода. Они сталкивались в метро, кафе, неподалеку от больничного комплекса, внезапно пересеклись даже на дне рождения для обоих в равной мере малознакомого приятеля. При должной настойчивости и ласке, Юнги удалось поставить вопрос ребром, и их отношения стали только вопросом времени и терпения. Оглядываясь назад, за восемь месяцев они с Чимином достигли невероятных успехов, и, конечно, до сих пор одним из главных достижений Юнги приписывал себе переезд. Он мог гордиться собой, пусть даже весь их интим сводился к неловким ласкам под одеялом в полной темноте. Все же Чимин позволял. Канючил, краснел, но позволял аккуратно коснуться, пусть и без возможности зайти дальше, увидеть смущенное лицо. Долгое время Юнги думал, что попросту имеет дело с девственником, невинным до мозга костей. Он принимал страх за неловкость, совершенно не понимая, природы чужих переживаний. Он обещал быть самым нежным и внимательным, но Чимин даже слушать его не стал, всячески придумывая отмазки. То больная голова, то он устал, то настроение не то. Чимин придумывал всевозможные дела и планы прямо на ходу, стоило только языку Юнги чуть более настойчиво огладить чужой. Порой это доходило буквально до абсурда, но Юнги понимал, по крайней мере старался понять. Он присматривался, следил за каждой эмоцией на лице Чимина, когда во время просмотра фильмов как бы невзначай ронял руку то на полуголое плечо, то на внутреннюю сторону бедра младшего. Вывод напрашивался сам собой. Он был куда проще и очевидней, чем Юнги мог бы предположить. Чимин просто стеснялся своего тела. Осторожно, при полной темноте, он и вовсе не возмущался, если пальцы Юнги куда интимнее обычной случайности разминали изящную шею. Хватило простого изучения дозволенного и вот Юнги уже знал, где были все строжайшие запреты и табу. Не прикасаться к животу и ногам выше щиколоток, не трогать даже во время объятий все что ниже поясницы. Паззл сложился, и Юнги начал замечать очень многое. Он понял, что с самого первого знакомства ни разу не видел Чимина в открытой одежде, тот даже не носил футболок, что уж говорить о чем-то более вызывающем и откровенном. Он зачастую отказывался от вредной пищи, оправдываясь тем, что врачу негоже даже прикасаться к подобному. Рецепт спокойствия был прост — комплименты, настойчивость и в равных пропорциях с ней уступки. Юнги знал, когда нужно было остановиться, но продолжал день за днем ломать выстроенные Чимином стены. Однако, его стратегия не была панацеей. Чимин с неприкрытой брезгливостью опасливо трогал чужое тело. Отсутствие света не могло скрыть его реакцию, и это Юнги понимать был вовсе не готов. Он пытался гадать, спрашивал напрямую, но Чимин как упертый баран продолжал ломко улыбаться и настаивать на том, что все в порядке и старшему просто показалось. Показалось, конечно. Юнги может и был в чем-то наивен, как говорил Намджун, немного оторван от мирского быта, но он не был глупцом. Он готов был полагать, что от него неприятно пахло мелом и пылью, а может и того хуже пóтом, вот только никакие сладкие гели для душа не спасали его от дрожащих совершенно не желавших прикасаться пальцев. Юнги даже подсовывал младшему статьи об асексуалах и прочих людях с нестандартными предпочтениями, но тот только воротил нос и неестественно смеялся, говоря, что никогда за собой никаких особых предпочтений не замечал. И как бы Юнги ни старался твердить себе, что все наладиться, что Чимину просто нужно немного больше времени, чем другим людям, что он все же справится и найдет нужный подход, — руки опускались. Он все реже настаивал, меньше обнимал, перестал давить и без удивления обнаружил, что Чимину от этого стало только легче. Вот только он не смирился, потому что не раз примечал чиминов утренний конфуз, торопливые убегания в душ и явное отсутствие мастурбации судя по тому, как скоро тот вылетал из ванной, забираясь под их общее одеяло с неестественно ледяными конечностями. Юнги абсолютно разбито рыдал над комом глины, зная, что ни сегодня, ни завтра не получит ласки, зная, что его вновь не сочтут достаточно важным человеком хоть для каких-то объяснений, потому что на правду он не надеялся уже очень давно. Чимин был его болью, самой страшной сердечной раной, но он никогда не стал бы утверждать, что полюбил зря. Чимин был прекрасен, ладен, очаровывал собой, заставлял благословить небеса за шанс лицезреть его мягкое румяное лицо. Юнги любил той самой чистой искренней любовью, пусть никто из его окружения и даже друзья не одобряли его выбор. Намджун жалостливо качал головой, а Хосок и вовсе при каждом удобном случае пытался убедить его в том, что Чимин не стоил и грамма усилий. Но для Юнги Чимин стоил всего мира. Он стоил каждой пролитой слезы, каждой бессонной ночи и волоска, выпавшего на нервной почве после очередной его неудачной смены. Юнги восторгался его бескорыстной жертвенной добротой, его преданностью работе и каждому пациенту, пусть те порой и были грубы и невежественны. Он не понимал лишь одного — отчего именно он был обделен? Разве он не был достоин хоть капли заботы и ласки? Он умолял, выпрашивал даже самые невинные объятия, зная, что никогда не получит в них искреннего тепла. Любое проявление «инициативы» Чимина заканчивалось бездвижной настороженностью и вымученной улыбкой, выдаваемой за искреннюю. За восемь месяцев Чимину удалось до мяса оборвать собственноручно выращенные крылья. Теперь день ото дня Юнги мог жить лишь неосмысленной мечтой подкрасться, усыпить бдительность, показать, как бывает прекрасно любить кожа к коже, притиснувшись друг к другу сердце к сердцу. Чимин был для него недостижимым идеалом, музой, вдохновеньем. Он поселился в его мастерской, хоть и нисколько не был похож на свой прообраз. Чимин из мастерской был идеален ничуть не меньше, чем его прототип. Он был вылеплен в мельчайших деталях, вплоть до оттисков веснушек на бесцветном лице. Чимин из мастерской был полной копией того, что обитал в доме Юнги, однако Чимин из мастерской позволялся касаться своих щек и губ, не отстраняясь и не морща нос. Он разрешал огладить свои плечи, грудь и тело, он поддавался умелым рукам, тая, будто весенний снег. Это походило на одержимость, настоящую зависимость. Юнги спасала только занятость Чимина на работе, ведь если бы тому пришло в голову без спросу заглянуть к нему на обед, то увиденное вряд ли послужило бы твердой почвой для нового шага в их отношениях. С каждого угла на Юнги смотрели родные глаза полумесяцы, на столе красовалась отлитая, до сих пор до конца не просохшая изящная кисть, замершая будто приготовившись сжать пальцами чужую ладонь. Юнги чувствовал себя ужасающим извращенцем и циником, но не мог перестать глубокой ночью наощупь изучать каждый миллиметр успокоенного сном тела. Он не имел никакого права злоупотреблять чужой усталостью и пользоваться из личной прихоти тем, к чему его под страхом смерти не хотели подпускать. Но он попросту не мог совладать с собой, справиться с тем, что жил под одной крышей с мечтой, вот только даже коснуться ее под бдительным взором не смел. Чимин всегда находился под боком, совсем рядышком и даже под одним одеялом — только руку протяни, но знай, что счастье вновь ускользнет сквозь пальцы. Ночь была поистине долгой. Пережитое беспокойство возымело свой эффект вместе с выпитым на нервной почве кофе. Бессонница одолела Юнги очень некстати. Он так и не сомкнул глаз, убито глядя в потолок, грозивший растаять в темноте в бесконечным мрачным маревом. Грех было жаловаться на время подумать, но мысли в таком состоянии шли отнюдь не добрые. Сколько еще они протянут в таком подвешенном состоянии? Едва ли долго. Даже прошедшие восемь месяцев давно были должны извести их срок. Юнги не мог предположить, сколько времени им было отведено, но точно знал, что оно было на исходе. Не раз он спрашивал себя, было ли дело в отсутствии секса, но, сколько бы он ни крутил в голове эту мысль, ответ не менялся. Он был готов ждать вечность и не дождаться, он был готов и вовсе не возлагать надежд. Юнги понимал простую прописную истину — отношения годами могут жить без секса, но они не протянут даже краткий срок во лжи.

***

Чимин пожалел о пробуждении, стоило только первым лучам солнца коснуться его лица. Для него это утро наступило вновь, будто бы не было конца замкнутому циклу закатов и восходов, вот только перед глазами он по-прежнему видел ту, для которой небо больше никогда не обретет свою предрассветную лазурь. Ее образ отпечатался на внутренней стороне век, и если бы с ним это было впервые, то он бы непременно подумал, что он останется с ним навсегда. Умом Чимин понимал, что в произошедшем не было и грамма его вины, но именно он был последним человеком, передавшим пациентку по цепочке рук в костлявые лапы незваной смерти. Он был последним, кто, едва сдерживая слезы, командовал заряжать дефибриллятор. Снова и снова он подбрасывал в воздух мертвое тело, едва не выламывая грудину силой тока. Мертвые мышцы податливо сокращались, вздергивая ребра и сжимая сердце, но тщетно. Он бы и рад остановиться на положенных двух разрядах, но совесть не позволяла отпустить без боя, хоть он и знал, что вернувшемуся с того света человеку оказал бы медвежью услугу. Каждый раз он сам тащил себя за волосы из трясины неверия, чтобы в гнетущем молчании под писк кардиомонитора озвучить время смерти медсестре, ставящей последнюю точку в чужой медкарте на стороне живых. Теперь та отправится на планшете вместе с анамнезом на цокольный этаж, где находился морг. Чимин бы хотел уйти как можно раньше, не видеть участливые взгляды коллег и катящийся по коридору укрытый простыней труп измучанной пациентки. Он ненавидел работу в больнице за бесконечные требования и нормативные процедуры. Сразу из операционной тело направили на вскрытие, и он знал, что патологоанатом не обрадуется их решению пытать и без того изъеденное болезнью тело. Будет расследование, куча отчетов и разбор полетов от заведующего отделением, а у него был всего лишь день на то, чтобы осознать произошедшее и подготовить внятный доклад о случившемся для своей команды. Чимин до сих пор не мог отойти от душераздирающего крика совсем еще молодого парня, по всей видимости совсем недавно получившего статус мужа. Он привык к тому, что на нем срывали злость, ненависть, разочарование и горе утраты. Он привык получать оскорбления и проклятия, слезы и клятвы стереть его с лица земли. Люди имели право на непонимание, на отчаяние и мольбы. Он всегда стойко терпел любые бранные речи, достойно принимая на свои плечи чужую печаль. Но было то, что он не умел принимать. Он не умел держать спину ровной, когда люди, узнавшие о смерти своих близких, падали перед ним на колени, крошась и ломаясь так открыто и бесстрашно. Чимин боялся людей, которым терять больше было не чего. Они стирались в порошок, испуская дух вместе с теми, чья жизнь оборвалась в больничных стенах. Тот парень плакал очень долго, как маленький ребенок, впервые столкнувшийся с неподвластной его уму реальностью. Чимин еще днем говорил ему, что девушка обречена, но глупо было полагать, что за прошедшие часы тот смирится с ее кончиной. Он рыдал навзрыд, едва ли видя перед собой больничные стены, но даже в таком состоянии умолял Чимина немного побыть с ним, подождать лишь для того, чтобы высказать ему свою благодарность. Чимин не мог не чувствовать себя никчемным. Как может получать благодарность врач, отправивший молодую девушку на тот свет? Для чего нужны были все эти годы мучений на работе, в университете? Он пожертвовал многим, никогда не отлынивал от работы, и ему воздавалось за эти жертвы сполна, однако стоили ли они того, если он до сих пор не знал рецепта счастья? Он не мог по-настоящему спасти человека, он не мог исправить уготованную судьбу, сколько бы знаний ни впихивал день ото дня в свою голову. Он учился, учился и еще раз учился, хоть многие из его коллег предпочитали повышать свою квалификацию только тогда, когда начальство навязывало очередные курсы от спонсоров, оплачивавших добрую половину всего оборудования государственной больницы. Чимин всегда пытался прыгнуть выше головы, найти несуществующий элексир жизни, пусть столь наивные мечты покинули его еще в старшей школе. Он рано понял, что простого ответа не было, но даже это не могло заставить его свернуть с намеченного пути. Он хотел стать лучшим не для того, чтобы присвоить себе должность повыше и кресло помягче. Чимин до безумия хотел помочь, спасти, повернуть время вспять, пусть физически это и не представлялось возможным. Он был благодарен Юнги за «молчание», хоть и без слов знал, что было у того на уме. Какой нормальный человек пошел бы в медицину, так еще и в кардиологию, если каждая смерть непосильным гнетом ложится на плечи? Далеко не каждый врач с годами учится разделять работу и собственные чувства, однако, те, кто не справлялись с эмоциями, рано или поздно оказывались на обочине профессии, выгорая, сжигая себя дотла. Чимин не хотел оказаться одним из них, но упорно продолжал верить в то, что, даже при таком отношении к пациентам, его не постигнет та же участь. И именно это в глазах Юнги делало его безответственным, сумасбродным. Он не просто не справлялся, а даже и не пытался научиться холодности в принятии решений. Для Чимина это было смерти подобно, пусть в действительности смерть и без того давным-давно увязалась за ним и только тихонько посмеивалась, наблюдая за потугами букашки, возомнившей себя вершительницей судеб. — Не хочешь еще немного поспать? — Юнги поплотнее укутал его в одеяло, хмуря свои густые брови, будто бы Чимин был тяжело болен. — Я в порядке, — голос сипел, но ему было все равно. Он мог бы прополоскать горло и выпить что-то успокаивающее, но не сегодня. — Ты работал больше суток, а проспал едва ли семь часов, Чимин, — Юнги говорил по-отечески строго, хоть в действительности любой сторонний наблюдатель заметил бы в строгости куда больше волнения. — Досплю ночью перед сменой, — у него не было сил даже пожать плечами, но то была не физическая слабость. — Они не посмеют вытащить тебя из дома завтра! Ты же едва соображаешь, кого ты будешь в таком состоянии лечить? Чимин, да даже если я попрошу тебя сходить на кухню, ты и с тем не справишься! — Юнги едва удерживал себя от того, чтобы не кинутся к телефону и не наброситься со звонками на чертового чиминового начальника, даже не замечая, сколь болезненно полоснули его слова по чужой израненной душе. И правда, на что Чимин был способен? Он был полон сил, работал свою привычную тихую смену, но даже так выпустил хрупкие девичьи пальцы, позволив пациентке уйти навсегда, когда уже пообещал приложить максимум усилий, когда взялся провести реанимационные мероприятия и стал спасать отказывающие органы. Какой толк был в нем теперь? Вымученный, безутешный своей личной трагедией, куда ему? Давно он не чувствовал себя настолько бесполезным и жалким. Как бы ему ни хотелось отрицать услышанное, Юнги был прав. Зачем он нужен был в больнице? Ради чего его там держали все это время? Едва ли он был полезнее любой из медсестер, что уж говорить о других кардиологах из его отделения. — Возьми выходной, Чимин, — Юнги пытался найти в чужом лице хоть что-то, что говорило бы о том, что Чимин все еще был здесь и слушал, но тщетно. Тот был далеко, не в их доме и точно не в постели их спальни. Юнги был уверен, что тот по-прежнему видел перед собой операционный стол и слепящую белым диодным светом лампу. — Я был ее лечащим, я не могу не прийти, — Юнги кивнул, хоть и нехотя. Он попытается отговорить его вновь, когда пройдет время и эмоции хоть немного отступят. Чимин отдал бы очень многое, чтобы иметь возможность просто не пойти. Он ненавидел приходить на «летучки», зная, что станет главным героем всех обсуждений и сплетен. Он не умел с достоинством сносить все замечания в присутствии коллег и подчиненных и знал, что в этот раз ему достанется сполна. Это было унизительно и лишало его всех остатков профессиональной чести. Последние крохи веры в себя гасли с каждым выговором, он просто не мог выдержать недовольства важных для него людей. — Главное, что сегодня ты наконец-то дома и мы сможем в этот день побыть вдвоем, — Юнги попытался улыбнуться, хоть от вида Чимина бросало в дрожь. — Хочешь куда-нибудь выйти или побудем дома весь день, м? — он осторожно заправил выбившиеся пряди челки Чимину за ухо. Волосы явно нуждались в том, чтобы их помыли, ведь минувшей ночью Чимину было явно не до них, но Юнги не чувствовал ни капли отвращения, лишь трепет перед чужой самоотверженностью. — Дома, — он вяло покачал головой. Ему было невероятно стыдно и перед Юнги. Он знал, что тот ждал этого дня и наверняка что-то запланировал, хоть сам Чимин вечно просил его не тратить понапрасну деньги и силы. Юнги ведь говорил про какой-то романтический ужин, и Чимин теперь мог только надеяться на то, что тот не стал тратить время на приготовление еды, не получив от него никакого звонка или сообщения. — Хорошо, только пообещай мне, что в следующий выходной ты позволишь мне вытащить тебя на свежий воздух, — Юнги согласно кивнул, осторожно приобнимая Чимина за хрупкие плечи, чтобы хоть немного приблизиться, коснуться носом чужих волос, почувствовать запах кожи, смешанный со сладковатой примесью геля для душа, не успевшего выветриться за ночь. — Ладно, но только если не на долго. Не хочу тратить свой отдых на то, чтобы еще сильнее устать, — он попробовал улыбнуться, хоть и знал, что вышло это, должно быть, крайне скверно. Дыхание Юнги на макушке сильно отвлекало от любых разумных мыслей. — Зато своим пациентам ты говоришь совершенно другие вещи, — Юнги недовольно цокнул языком, безвольно прижимаясь губами к забитой глупостями голове. — Ты не понимаешь, — Чимин устало вздохнул. Он не любил эти разговоры, пусть в глубине души не мог не согласиться с собственной непоследовательностью. — Так объясни мне, как ты можешь помогать людям, если не можешь помочь самому себе, — Юнги отодвинулся, чтобы иметь возможность заглянуть в чужие мутные, опухшие от усталости глаза. — Если я буду заниматься собой, то попросту растрачу силы, вместо того чтобы помогать тем, кто на самом деле нуждается в спасении, — Чимин видел, что Юнги даже на секунду не поверил его словам, пусть сам он считал, что аргумент был исчерпывающим. В действительности до появления в его жизни Мина, он никогда и не задумывался о том, что ему нужно как-то заботиться о себе. У него даже мысли не закрадывалось о том, что он заслуживал завтрака в кафе просто потому, что там продают свежую выпечку и десерты из свежих ягод, а не из-за того, что на календаре был обведен какой-то важный праздник. Юнги вообще приучал его к тому, что Чимин привык называть ничем иным как баловством. Они оба зарабатывали немалые деньги и имели для своего возраста и статуса крайне неплохие накопления, но Чимин до сих пор не мог смириться с тем, что Юнги мог направо и налево раскидываться деньгами ради сиюминутного удовольствия. Он запросто заказывал ужин с доставкой в дорогих ресторанах, не задумываясь, покупал вещь, если она ему приглянулась, и не заглядывал в ценники, выбирая продукты просто по внешнему виду и собственной прихоти. Чимин был совсем не так воспитан. С самого раннего детства ему никогда не позволяли покупать ничего лишнего, если он не мог достойно объяснить для чего именно ему нужна та или иная покупка. С возрастом он и сам понял, что в мире были вещи куда ценнее красивой шоколадки в золотой фольге, но Мин был совершенно другим, свободным от ощущения вечно давящего груза каких-то далеких обязательств и потенциальных трат в случае чего-то непредвиденного. Сам Юнги и его квартира полностью соответствовали образу творческого человека. Куда не посмотришь — везде стояли какие-то статуэтки, сувенирные книжки, странные растения и камушки. Чимин, честно говоря, до сих пор понятия не имел было ли среди них хоть что-то драгоценное, но это было и не важно, потому что ему безумно нравилось разнообразие всевозможного декора. Чимин и прежде съезжался со своим партнером, но тот был твердым поклонником минимализма в интерьере и никогда не позволял Чимину тащить в дом побрякушки, даже если речь шла о декоративной подушке. Все должно было соответствовать строгой цветовой гамме и симметрии, так что после пары ошибок он разумно принял решение доверить убранство дома его владельцу. К Юнги привыкать было тяжело. Он был полной противоположностью того, к чему Чимин был приучен. И порой он возвращался мыслями к самому началу их отношений. Если бы не настойчивость старшего, Чимин бы никогда в жизни не стал встречаться с ним. Они были из очень разных миров и, пока Чимин вел жизнь добропорядочного гражданина, работая врачом, Юнги по молодости ввязывался в плохие компании, курил, до сих пор не брезговал плотно выпивать и занимался тем, что в голове Чимина по определению не могло приносить достойный доход. — Хочешь я наберу тебе ванну? — Юнги порой чувствовал, что силы куда больше покидали его самого, чем Чимина. Он понятия не имел, кто заставил Чимина считать, что все его жизненное предназначение — это работа ради других. У него будто и не было собственных амбиций, а каждый шаг в жизни совершался по принципу принесения максимальной пользы обществу. Юнги иногда думал, что, если бы законно было отрезать свои пальцы для пересадки, Чимин бы пошел и на это. Он относился к своему телу и жизни абсолютно потребительски, будто бы сам был обычным товаром, разменной монетой для блага других людей, и эта черта была единственной, какую Юнги искренне и от всего сердца терпеть не мог. — Не стоит, ты же наверняка хотел провести время вместе, так что будет глупо потратить несколько часов впустую на то, чтобы я в одиночку полежал в горячей воде, — Чимин пожал плечами, слегка разминая затекшие ото сна мышцы шеи. — Глупости, к тому же, кто говорил, что я не могу посидеть с тобой в ванной? — Юнги постарался отодвинуть все мысли, назойливо крутящиеся в голове, и хоть немного придать своему голосу игривого настроя. — Исключено, — Чимин фыркнул, едва заметно ежась. — Брось, я налью в воду столько пены, что она не сойдет и к завтрашнему утру, — он подмигнул, поддаваясь порыву и торопливо целуя Чимина в сморщенный от недовольства очаровательный нос. — Ты же знаешь, что я не люблю такое. Как кому-то вообще может нравиться наблюдать за мытьем человека? — он невольно засмеялся, едва удерживаясь от того, чтобы не чихнуть от влажности чужих теплых губ так скоропостижно отстранившихся от его лица. — Я бы наслаждался целыми днями даже тем, как ты кривляешься, пока чистишь уши, — Юнги расплылся на этот раз в абсолютно искренней улыбке. Он совсем размяк, а ведь Чимин только невзначай опустил руку на его плечо, увлекшись их шуточной перебранкой. — Фу, ты просто отвратителен, Юнги, — он страдальчески простонал, раздраженно отпихивая от себя привалившееся еще ближе пышущее жаром тело. — Возможно, но из нас двоих, уж прости, моему экспертному мнению о прекрасном можно доверять больше, — Юнги обольстительно ухмыльнулся, все же притягивая ускользавшего Чимина обратно к себе под бок. Он давно научился тонко чувствовать те редкие моменты, когда младший по-настоящему расслаблялся в его присутствии и позволял куда больше вольностей, чем обычно. — Ну же, Минни, соглашайся, я вчера купил просто умопомрачительно дорогое вино и свечи, так что мы просто обязаны найти им применение, — Юнги знал на что давить, и одного слетевшего с губ ласкового прозвища хватило, чтобы Чимина окончательно разморило. Мин до сих пор не догадывался почему такое простое прозвище вгоняло младшего в краску. Он всегда буквально расцветал от этого обращения, а Юнги совершенно не понимал, отчего его так пробирало. — Черт возьми, еще только утро, Юнги, — Чимин не удержался от короткого мычания, когда пальцы Мина сладостно зарылись в пряди волос, разминая слишком чувствительную к ласке кожу головы. — И что с того? — он не мог сдержать клокочущее в груди счастье. Он знал, что все эти препирательства для вида, он слышал в интонации то, чего сам Чимин, должно быть, не осознавал. — Еще даже не полдень, а ты собрался выпивать при свечах? — он поддался чужой руке, настойчиво прижавшей его к крепкому торсу. Даже сквозь плотную ткань Чимин чувствовал бешенное сердцебиение. Он так боялся обжечься, но не мог придумать достаточно вескую причину, чтобы не верить такой неподдельно искренней реакции. — Разумеется, ведь вечером ты скажешь, что не будешь пить из-за утренней смены, — Юнги хмыкнул, торопливо прижимаясь к расслабленным пухлым губам. Чимин охотно ответил на поцелуй, пусть и немного лениво. Он обожал поцелуи Юнги, их неторопливость и сладостное тепло. Тот никогда не напирал и не пытался подавлять Чимина своей настойчивостью. Наверное, именно их первый поцелуй на морозном воздухе возле ларька с карамельными яблоками и заставил Чимина поверить в возможный успех в то время только-только зарождавшихся отношений. Еще тогда он едва сумел вспомнить как дышать, почувствовав сквозь обветренные губы невысказанное трепетное уважение, робость, страх навредить и надежду на большее. Юнги умел быть потрясающе нежным и тактичным партнером, пусть в обычной жизни его друзья только сочувственно хлопали Чимина по плечам, желая ему сил и терпения с таким невыносимым грубияном. Возможно, колкости и вредный характер были для Юнги обыденностью, однако Чимину не доставалось даже малой крохи сквернословий, запасом коих старший обладал в невероятном объеме. — Пойду наберу воду, ладно? — Юнги потерся носом о щеку Чимина, стараясь изо всех сил наполнить легкие родным запахом, и буквально выскочил из-под одеяла, уносясь в ванную. Чимин мог только покачать головой. Ему совершенно не хотелось вылезать из постели, пусть и перспектива полежать в горячей воде казалась ему крайне заманчивой. Он бы ни за что не позволил Юнги настоять на своем, если бы не взгляд. Он мог противостоять чему угодно, даже самым отъявленным угрозам и мольбам, но стоило ему увидеть, как загорались неподдельным счастьем чужие глаза, как вся выстроенная им оборона рушилась. Кто бы мог подумать, что Мин Юнги, самый заядлый любитель поспать до полудня, будет буквально порхать по квартире только потому, что Чимин согласился на совместные посиделки при свечах. В такие моменты Чимин мечтал раствориться и попросту исчезнуть. И что только Юнги в нем нашел? Он не мог дать этим отношениям ничего, он говорил об этом с самого начала, рыдал на чужой груди и молил оставить его, забыть, перестать бороться за бесполезную выжженную пустышку. Юнги его и слушать не стал. Он только глупо улыбался и перебирал шелковые пряди волос, будто бы даже не представлял, что слезы младшего могли быть не напрасны. Чимин пытался вразумить его, днями и ночами набирался сил и смелости, чтобы рассказать, объяснить. Он едва не умер от волнения, пока судорожно полушепотом пытался внушить Юнги, что с ним ему интима в жизни не видать. Чимин был уверен, что Мин отвернется, уйдет, примет неприятную правду и наконец сдастся, оставит его поломанной куклой, пока разбитое сердце не начало понапрасну отбивать ритм. Но Юнги только вновь и вновь мягко улыбался. Для него это не имело значения, ему было абсолютно все равно на все переживания Чимина. Он искренне проникся его словами, выслушал, но нисколько не утратил веры в то, что и из таких отношений может что-то выйти. Чимин же ему не поверил, он знал, что рано или поздно Юнги устанет ждать. Он будет упрашивать, умолять, настаивать, брать силой, в надежде, что покажет, насколько секс приятное занятие. Чимин не лелеял ложных надежд. Взрослый мужчина не может играть в подростковые поцелуи и ужимки, однако и здесь Юнги удалось его удивить. Долгое время он и в правду даже не заикался о сексе. Никаких пошлых шуток, намеков или залезающих невзначай в трусы рук. Они вели себя, словно старая супружеская пара, изредка нежась под одним одеялом в объятиях, коротко целуясь, будто бы вкус чужих губ с годами приелся, и иногда ночуя друг у друга дома. Чимин оттаивал день за днем, чувствуя, что бесповоротно влюбляется в самого галантного и искреннего мужчину в своей жизни. А Юнги встречал его с работы, готовил простенькие обеды на смену и заказывал еду на их редкие совместные приемы пищи. Он вел себя, как до крайности заботливая домохозяйка, никогда не требуя от Чимина ничего взамен оказанной заботы. И лучше бы все было наоборот. Если бы Чимин хотя бы немного меньше уставал на работе, он бы предпочел при любой возможности готовить для Юнги, устраивать романтические сюрпризы, убираться в приютившей его чужой квартире, мыть посуду и стирать вещи. Он знал, что Юнги его не хватало. Он как мог пытался отучить себя вздрагивать от прикосновений, улыбался через силу, пока руки Юнги блуждали по плечам, оглаживая голую кожу. И это было одной из главных проблем, настоящим камнем преткновения. Чимин с самого начала понимал, что, будучи скульптором, Мин не может любить без рук. На самом деле язык прикосновений был самым важным для Юнги, и не почувствовать это было попросту невозможно. Он всегда стремился к прикосновениям, будто бы весь мир для него существовал наощупь. Чимин не раз присутствовал в процессе создания очередной скульптуры, сидя на испачканном известью диванчике в углу студии. Одного этого хватило бы любому человеку, чтобы поистине осознать всю ту невысказанную страсть, что хранилась в чужих пальцах. Юнги оглаживал глину любовно, превращая даже самые грубые срезы в мягкие изгибы. Он трепетно впитывал ощущение новых текстур, оглаживая ткани, камни, дерево. Чимин подозревал, что тот мог лишь раз подержать в руках лимон, а после до мельчайшего бугорка воссоздать всю поверхность цедры. Разве имел Чимин право удерживать его подле себя? Он ненавидел себя за бессилие. Чимин влюбился так быстро, что уже не мог заставить себя уйти. Он должен был сделать это еще очень давно, если не в самом начале их знакомства. В последнее время он вновь начал страдать от вернувшейся бессонницы, пусть и отказывался признаваться в этом даже самому себе. Его сжирала собственная ненависть, решившая поселиться под сердцем и омрачить все то светлое, что успело в нем прорости. Разве было иное название его поступкам, если не потребительство? Он пользовался чужим безумным, до сих пор непонятным ему обожанием. Разве это была не чистой воды подлость? Чимин никогда не сможет расплатиться с Юнги за подаренную безмятежность и комфорт. Он никогда не сможет в должной мере отплатить ему вниманием и заботой, в силу банальной нехватки времени в выматывающем графике. Он никогда не сможет по-настоящему захотеть заняться сексом с ним, не сможет искренне ответить на осторожные, опасливые прикосновения к собственному паху через двойной слой одежды. Чимин вряд ли, даже спустя несколько лет, научится варить хотя бы вполовину такой же вкусный кофе, как варил его Юнги, а что уж говорить про навыки приготовления вкусной пищи. Он был бездарем и настоящим неучем по части бытовых наук, ведь толком и не успел пожить самостоятельно, то в силу учебы, то в силу работы даже стирку отправляя сумками в родительский дом. Юнги стал для него всем — луной и солнцем, звездами и чистым небосводом, дождливым хмурым утром и проблеском карминовой зари. Он холил и лелеял его, будто Чимин был самым редким в мире цветком, нуждавшимся во внимании и заботе. Юнги укрывал его одеялом от холода, пусть сам почти никогда не мерз и предпочитал спать едва ли не голым. Он плотно завешивал шторы, только чтобы Чимин не чувствовал себя лягушкой, препарируемой под лампой сумасшедшим герпетологом. В конце концов именно Юнги сейчас как ужаленный носился из ванной на кухню и обратно, гремя посудой под шумный плеск воды. В такие моменты Чимин как никогда сильно хотел вернуть все назад и никогда не появляться на злополучной выставке, да и в чужой жизни. Юнги ни разу не упрекал его в этом, но Чимин прекрасно видел по поведению друзей Мина, что и их уклад он успел нарушить. Он только мешался, отнимал кучу времени и сил Юнги, которые тот мог бы и дальше вкладывать в свое поистине невероятное творчество. Он был на грани того, чтобы позорно разреветься, когда Юнги наконец закончил со всеми приготовлениями и пришел в их спальню немного взмыленный, но невероятно счастливый, будто кто-то успел сказать ему, что Рождество наступит на месяц раньше положенного. — Все готово, — возвестил он с улыбкой, взволнованно усаживаясь на край кровати возле ног Чимина. — Хорошо, тогда идем, — он старался не встречаться с Юнги взглядами, пока влезал продрогшими ногами в не менее холодные пушистые тапочки. Чимин был твердо намерен хотя бы сегодня по-настоящему отблагодарить Юнги чего бы ему это ни стоило. Чимин наскоро сложил пижаму на стиральную машину, пытаясь как можно быстрее оказаться в пышных облаках мыльной пены. Та, как и обещал Юнги, горками возвышалась над водой на добрых сантиметров десять, отчего при всем желании невозможно было бы разглядеть под водой хоть малейший участок голой кожи. На душе было неспокойно, пусть купание и являлось приятной отсрочкой. Никакие сладко пахнущие свечи и выключенный повсюду свет не могли его расслабить, как бы сильно ни дурманили разум своей атмосферой. Если бы Чимин так сильно не нервничал, то обратил бы внимание на то, как невероятно красиво Юнги разложил полотенца, свечи и фрукты на небольшой тумбочке, в которой они хранили новые зубные щетки и всякую бытовую химию. Сейчас его волновало только то, успеет ли он вовремя скрыться до возвращения Мина, пока тот заканчивает на кухне с откупориванием бутылки вина. Горячая вода с непривычки обожгла кожу. У Чимина не было лишних минут на плавное погружение, и, по правде говоря, заслышь он шаги Юнги минутой ранее, прыгнул бы хоть с головой в кипяток. За собой Юнги притащил целый поднос, заставленный закусками, и два неприлично полных бокала вина. Он не произнес ни слова, лишь закрывая за собой дверь и окончательно прерывая попадание внутрь хоть какого-то дневного света. Огоньки свеч волнительно затрепетали, отбрасывая на стены причудливые тени, но даже они сумели успокоить свой пугливый нрав, стоило Юнги опуститься на махровый коврик, расстеленный прямо перед ванной. Щеки обдало жаром, пусть к вину Юнги еще даже не притронулся. Даже сидя в паре сантиметров от Чимина, Юнги до сих пор не мог поверить в свою удачу, ведь тот справился с собой, доверился, разделся догола и сидел теперь совершенно обнаженный как телом, так и душой, а большего ему было и не нужно. Он искренне ценил даже самые маленькие шажки младшего, ведущие к их сближению. Пусть тот до сих пор не желал открыться, поделиться наболевшим, тревожащим его день ото дня несчастьем. Юнги гордился им, хоть многие над такими достижениями стали бы смеяться. Его не волновал их путь, тернистый, долгий, таящий в себе множество опасностей и тупиков. Если им уготовано с кровью и слезами продираться сквозь трудности, то Юнги был готов первым принять удар на себя, лишь бы ненамного сократить дорогу к счастью. — Выпьем? — Чимин приподнял бокал, по крупицам теряя сиюминутно обретенную уверенность под чужим задумчивым невидящим взглядом. — Разумеется, — Юнги тут же ответил на жест, прислонясь губами к прохладному стеклу. Терпкий вкус алкоголя отвлекал, заставлял ненадолго позабыть обо всех тяжелых думах. Но разве Чимин имел право в полной мере наслаждаться им, особенно сегодня, когда родные даже не успели оплакать смерть погибшей на его руках девушки? В иной раз Чимин бы ни за что не принял бокал, не стал бы злоупотреблять дарованной ему жизнью вслед за уходом человека, не заслужившего наказание смерти. Однако вино было ему сейчас нужнее воздуха, без него ему банально не хватит силы воли и расслабленности в теле. Он хотел подарить глоток жизни тому, кто отдавал ее безвозвратно каждый божий день, чтобы хоть как-то откупиться. Юнги ведь дарил ему всего себя, безбожно растрачивая силы и время. Чимин опустился в воду до самого подбородка, надеясь, что пена скроет его одеревенелое лицо. Юнги заслуживал большего, заслуживал любви и, в конце концов, заслуживал хоть изредка получать от своего парня хоть какое-то подобие секса. Чимин успел все хорошо обдумать, но так и не нашел по-настоящему достойных причин отказаться от своей задумки. Он делал это уже не раз и не собирался краснеть как девственница. Умение ублажать мужчин въелось в подкорку, и, при всем желании, Чимин никогда не забудет цены выученных уроков. Юнги не вызывал отвращения, он искренне стремился раз и навсегда избавиться от собственных потребностей, но Чимин не был дураком, он замечал бегло брошенные за спиной жадные взгляды. Он знал, как сильно Юнги хотел его и как сильно желал этот факт от него утаить. Чимин в последнее время страдал от бессонницы, и в глубине души он знал тому еще одну причину. Юнги был ужасающем лжецом, однако Чимин во лжи мог преподать уроки любому самому заядлому подлецу. Он чувствовал сквозь вялую неустоявшуюся дрему блуждающие руки, голодные, жадные до прикосновений. Когда это произошло впервые, Чимин был уверен, что это конец, что Юнги окончательно утратил над собой контроль и решил воспользоваться его бессознательным состоянием, но и тут он вынужден был признать, что недооценил терпение старшего и верность всего лишь такой глупости, как собственные слова. Чимин душил плач в подушке, отворачиваясь, будто в беспокойном сне. Он умирал от стыда и страха, каждое утро делая вид, что все было в порядке. Это было куда проще, чем он мог себе представить, ведь Юнги вел себя абсолютно по-прежнему: ласково целовал в щеку на прощанье, часами ждал его возвращения с работы и любовно готовил еду. Их разговоры и редкие выходы в свет нисколько не изменились, будто происходившие по ночам было лишь незримым призраком, преследовавшим одного лишь Чимина. Юнги нужна была близость, а Чимин не хотел терять такого человека просто из-за собственного страха, который на деле был не больше, чем прихотью. Разве он не мог перебороть себя ради Юнги в такой мелочи? Он просто потерпит, вновь стиснет зубы, но даст Юнги то, чего он заслуживает. Чтобы набраться смелости, ему было нужно по меньшей мере опустошить все вино в бокале без грамма ненужной для его целей еды. Руки трясло, но, должно быть, в столь мрачной темноте даже Юнги разглядеть это было не под силу. Тот с наслаждением пил, рассказывая небылицы, в надежде, что забавные истории смогут отвлечь Чимина от переживаемой трагедии. Он знал, насколько важно было увести мысли младшего в другое русло, а потому, не боясь, нарушал незыблемые в прочие дни границы, мягко обхватывая чужую ладонь. Если так он сможет сосредоточить Чимина на настоящем, на мыслях о себе, то он будет держать его выскальзывающие мокрые руки, сам будет мыть густую копну волос и вытирать полотенцем капли воды, падающие на лицо. Впрочем, сегодня Чимин позволял заботиться о себе куда спокойнее, чем обычно. Юнги был бы немало озадачен, если бы не пунцовый алкогольный румянец на чужих щеках. Так что он счел разумным пустить все происходящее на самотек, он не был глупцом и не собирался упускать возможность наконец-то сблизиться и продвинуться хотя бы ненамного. Все произошло само собой. Юнги даже не понял, когда они оба знатно напились. Должно быть водная рябь и перелив свечей возымели свой эффект не меньше алкоголя. Чимин робко давил улыбку и едва заметно, но все же сам первым тянулся за поцелуями, с каждой минутой все меньше напоминавшими те, к которым они привыкли. Языки против воли сплелись сами собой. Чимин охотно поддавался порыву, пусть и по выражению его лица любой бы заподозрил неладное. Юнги с восторгом вцепился в мокрые на загривке короткие пряди волос, едва не вгрызаясь в чужой рот от затопившей разум вседозволенности. Закрыв глаза, он мечтательно таял, думая лишь о том, как несказанно ему повезло быть обласканным при жизни настоящим божеством. Чимин в его руках был так мягок и податлив, как не был еще никогда. Он послушно открывал рот, заглушено постанывая, и тихо шептал имя Юнги, изо всех сил впившись пальцами в ткань домашней футболки, мешком висевшей на теле старшего. Происходившее было нереально, ведь едва ли для них такое воплощение мечт могло случиться наяву. Юнги боялся разрушить призрачную иллюзию, но не мог перестать выцеловывать чужое лицо: прикрытые веки, острые скулы и узкий подбородок. Моргнув лишь раз, он более не имел сил открыть глаза. Юнги боялся, как маленький ребенок. Боялся того, что ему привиделось, что он попросту уснул, напившись и отогревшись во влажном воздухе. — Пойдем в спальню, — голос Чимина дрожал, но он знал, что если так продолжится и дальше, то он ни за что не сможет довести начатое до конца. Уверенность ускользала сквозь пальцы столь же стремительно, сколь стремительно остывала в ванной вода. — Да, да, конечно, — Юнги тут же спохватился, по неосторожности сбив оставленный на полу пустой бокал. Тот звонко опрокинулся, разбиваясь о кафель на мельчайшие осколки, в отблеске свечей походившие на искры. — Вот черт, — неловко рассмеявшись, Юнги нахмурился. Сейчас он затеет уборку, и тогда Чимин, чего доброго, раздумает. Проверять на практике совершенно не хотелось, так что он просто задвинул осколки ковром и подхватил Чимина на руки. Тот издал испуганный визг, но все же даже не попытался обхватить его хотя бы за шею. — Ну-ка, давай, обними меня. Но Чимин не обнял. Он едва боролся с ужасом, сковавшим все его тело вдоль и поперек. Он знал, что не был готов. Да и смог бы подготовиться хоть когда-то? Но все же он даже представить себе не мог, как сильно ему придется пожалеть о своем решении в первую же минуту. Рука Юнги под ягодицами резала плоть будто каленым железом. Чимин оцепенел и едва мог дышать, но Юнги был слишком занят тем, чтобы затушить свечи и пробраться на выход, не насобирав на домашние тапочки битого стекла. Они ввалились в спальню и едва не ослепли от яркости света. Несмотря на то, что Юнги так и не расправил плотно задернутые шторы, солнечные лучи просачивались ото всюду, мучая глаза своими всполохами. Юнги повалил Чимина на постель, тут же укрывая обнаженное тело одеялом. Он побоялся, что Чимин вновь застесняется, запаникует, если он не позволит ему укрыться. И этого хватило. Этого было более, чем достаточно, но не для укрытия, а для того, чтобы Чимин по-настоящему вспомнил, для чего они здесь. Юнги закрыл дверь в комнату и прикрыл весь свет, какой только мог, пусть в разгар дня это мало чем могло помочь. Заминки хватило, чтобы Чимин, натащил на себя кокон из легкой ткани и изобразил на лице подобие обворожительной улыбки. Он не должен был дать Юнги понять, насколько все равно ему было на поцелуи и возбуждающие слова, они не возымели на него никакого эффекта. Чимин похлопал по пустому месту рядом с собой, пряча лицо от взволнованного нетерпеливого взгляда. Юнги едва ли не на бегу стащил с себя футболку и уселся на кровать, притягивая к себе дрожащий одеяльный кокон для нового поцелуя. Мокрые волосы Чимина лезли в глаза и противно липли к лицам обоих, но Юнги было все равно. Он так любил его, так мечтал дождаться этого дня, что вновь и вновь неряшливо скользил губами по чужим. — Обещаю, я буду нежен, мы не станем заходить дальше, чем ты захочешь, хорошо? — Юнги судорожно шептал, едва контролируя рваное дыхание. — Л-ложись, — Чимин едва ли его слышал, продолжая монотонно хлопать ладонью по постели. Он был не здесь, не с Юнги, он снова был в залитой светом комнате под взглядом, без слов говорившим о его предназначении. Но теперь Чимин знал, как его избежать, это был худший, но самый запоминающийся урок. Он больше не позволит никому взять инициативу, не позволит воспользоваться собой. Он сделает все сам, как нужно. Юнги совершенно не стал возражать против его напора. Он был счастлив любому проявлению желания со стороны Чимина, и готов был хоть на голову встать, если тот попросит. Чимин укрыл их обоих, пусть его голова все же до сих пор торчала из-под горы одеяла. Сердце колотилось как бешенное, будто хотело выпрыгнуть из груди и больше никогда не испытывать этих мучений. Но Чимин был глух к его прошениям. Он наклонился к резинке штанов и, не позволяя себе подумать дважды, стянул их вместе с бельем. Член Юнги уже был возбужден, пусть и не был в полной мере тверд. Он покраснел и покрылся липкой смазкой. Чимин чувствовал, как выпитое им ранее вино подступило к горлу. Его едва не тошнило от вида налитой плоти. И пусть от Юнги едва ли пахло хоть чем-то кроме запаха запрелой солоноватой кожи, его преследовала вонь, которую он вынужден был терпеть в силу собственных убеждений. Юнги всегда следил за гигиеной, пусть и не столь щепетильно, как сам Чимин, но и этого было достаточно, чтобы удивить его. Пожалуй, если бы не ровно выстриженные волоски на лобке и ухоженный внешний вид, Чимин бы точно не смог сдержать рвотный позыв. — Ох черт, только не торопись, — Юнги запрокинул голову, едва не задыхаясь от восторга. Он боялся посмотреть на Чимина хоть на секунду дольше, ведь тот выглядел невероятно восхитительно. Все еще мокрый, раскрасневшийся от вина и такой трепетно нежный. Юнги хотелось первым подарить Чимину удовольствие, уложить того в мягкую постель, зацеловать его живот и ноги, позволить себе наконец-то прижаться ртом к очаровательному небольшому члену, пройтись языком между ягодиц, показать, что он любит в нем каждую мельчайшую деталь, без каких бы то ни было вопросов и нареканий. Но и этот вариант был хорош. Ни в одном даже самом пикантном сне, он и представить себе не мог, что Чимин сам захочет сделать ему минет, и мешать ему Юнги совершенно не собирался. Чимин испытывал страшную головную боль, несравнимую ни с чем, из того, что ему приходилось чувствовать до этого. Все его естество протестовало, но он не намерен был отступать с намеченного пути. В последний раз сглотнув и смочив слюной губы, он наклонился к паху Юнги, на пробу прикасаясь к набухшей головке. Ничего страшного не произошло, лишь соль осела на языке неприятно покалывая. Юнги протяжно простонал, всем телом откидываясь на подушки. Блаженство, окутавшее его тело после столь долгого воздержания, было чудесно. Он безвозвратно отдавался чужим губам, молясь, чтобы не кончить в первые же пару секунд. — Я люблю тебя, я так чертовски сильно люблю тебя, — Юнги шептал слова словно в бреду, едва помня себя от ощущения влажного жара, теперь накрывшего его член целиком. — С-спасибо, — он чуть ли не плакал, запустив пальцы в отросшие мокрые волосы. Чимин старался изо всех сил. Его ногти буквально вгрызлись в кожу на бедрах Юнги. Он знал, что справится, даже если все пойдет не по плану, но умом Чимин понимал, — если Юнги начнет толкаться ему в глотку, то он просто не выдержит и вывернет все содержимое желудка на ковер. Эта пытка длилась совсем недолго, но он буквально чувствовал каждый миллиметр своей затекшей челюсти. Чимин не слышал ничего, кроме стонов. Сейчас важно было только одно — уловить ритм, глубину, как лучше всего обвести языком вену и пульсирующую головку, только бы ускорить процесс, заставить Юнги изнывать, а в конце избавить его от напряжения. Он был так увлечен своей идеей, что вовсе позабыл держать лицо. — Чимин? — Юнги размяк и все же решил проверить состояние Чимина, никак не реагировавшего на его слова, и увиденное повергло его в шок. Он и представить себе не мог, что кто-то может делать минет с таким выражением лица. Вот только ни о чем сексуальном и пошлом речи быть не могло. Чимин весь позеленел, от былого румянца не осталось и следа, а губы кривились от отвращения, будто он держал в руках не член, а вечность назад сгнившего слизня. — Чимин! — уже громче окрикнул его Юнги, отталкивая за плечи. — М-мне казалось, что тебе п-понравилось, — Чимин отскочил, как ошпаренный, будто бы Юнги плюнул ему в лицо. Он как мог утер рот от слюней, прячась целиком под слоями одеяла, еще не до конца понимая, что именно успело произойти. Юнги ведь так стонал, буквально задыхался, так почему теперь отталкивал и смотрел на него зверем. Тишина, нарушаемая лишь нервным дыханием, давила на обоих, убивая все зачатки возбуждения. — Зачем ты полез? — Юнги отполз к изголовью, неловко натягивая на себя штаны. — Чимин, я же никогда не настаивал, не просил, зачем? — его брови страдальчески сошлись на переносице. Он не понимал, что сделал не так? Где именно он оступился, если его хрупкий беззащитный Чимин решил, что он обязан жертвовать своим комфортом ради банального секса? Они ведь с самого начала все обговорили, и Юнги был убежден, что поняли друг друга. Он бы ни за что, никогда не стал бы принуждать, он едва ли делал первые шаги, всегда понимая, что для них секс это блажь. — В-все в порядке, мы могли бы продолжить, — Чимин уводил взгляд, стараясь не смотреть даже в сторону Мина. — Издеваешься? — Юнги схватил его за плечи, встряхивая будто неживую тряпичную куклу, совершенно не способную к сопротивлению. — О чем ты вообще говоришь? — он тряхнул Чимина снова, на этот раз сильно повысив голос. И это стало роковой ошибкой. Никто из них не понял, что произошло, но произнесенного хватило, чтобы Чимин весь сжался и зарыдал. Горькие слезы катились ручьями, пока Чимин, не осознавая себя молил, молил сам не зная о чем, не зная кого просил о милости. — Чимин? — руки Юнги тряслись, он не знал, что делать, как успокоить начавшуюся истерику. Это не был простой плач, но он понял это слишком поздно. Чимин вырывался, бился в неописуемом припадке и захлебывался слезами, которые больше не имел сил глотать. Лишь спустя несколько невероятно долгих минут он понял, что больше не мог оставаться наедине с Юнги, с его полуобнаженным телом, с их общей спальней и разбитым в ванной бокалом. Он собирался так быстро, будто за ним гналась сама смерть, пусть Юнги и продолжал неподвижно сидеть в постели, даже не пытаясь пошевелиться и остановить. Он весь одеревенел и только беспрестанно наблюдал за паникой, завладевшей телом и разумом Чимина. Юнги хотел отвести взгляд, дать ему шанс хотя бы одеться без пристальной слежки, но все это казалось таким несущественным. Юнги ничего не понимал. Не понимал, как вышло, что еще вчера вечером он засыпал с Чимином в одной постели, наслаждаясь его присутствием, а сегодня остался совершенно один, посреди разворошенной комнаты, не зная, имел ли право хранить надежду хоть когда-то увидеть Чимина вновь, услышать его ангельский голос, прикоснуться к бархатной коже. Как такой прекрасный человек мог настолько сильно сомневаться в себе, в своем теле? Как Чимин мог быть до такой степени бояться любых проявлений своей и чужой сексуальности? До какой степени нужно презирать человеческое тело и его желания, чтобы смотреть на него таким взглядом? Юнги не знал ответов ни на один свой вопрос, и только одно грело его душу, — Чимин спустя почти два дня тишины отправил ему короткое сообщение всего из трех слов, но этого было достаточно для того, чтобы начать хоть ненамного приходить в себя. «Я у родителей»