Why you've been so rude?

Чимин не помнил, как уходил из дома, не помнил, как собирался и о чем тогда думал. Все что осталось в его памяти — это пустые невидящие глаза Юнги. Единственное, за что он мог быть благодарен своему воспаленному мозгу, так это схваченная с тумбочки у двери банковская карта и пара купюр. Оставаться в Сеуле и садиться на шею Тэхену он не собирался. Вбежав в первый попавшийся автобус, Чимин только по дороге осознал, что едет к вокзалу. Уже сидя в поезде, он взял отпуск с работы, понадеявшись, что о нем не подумают слишком плохо, ведь обычно он никогда не поступает так опрометчиво, да и отдыхал последний раз еще года четыре назад. Должно быть в последнюю смену он выглядел по-настоящему плачевно, ведь разрешение от начальства он получил в тот же час. За окном мелькали сменяющиеся пейзажи — горы, реки и бесконечные поля. Он проезжал город за городом, не видя идущих по пирону людей. Они не сделали ни одной остановки до самого Пусана, но Чимину это было только на руку. Находиться в Сеуле он больше не мог. Мысли путались, сплетаясь в клубок непосильно тяжелый для его плеч. Он бы хотел забыть произошедшее, вычеркнуть этот день из своей памяти, но мысли услужливо продолжали подкидывать картины минувшего утра. Его до сих пор трясло, спина вся вспотела и взмокла, а футболка прилипла к коже, неприятно душа. Не стоило заходить так далеко, теперь Юнги наверняка окончательно разочаруется в нем. Абсолютный неумеха, который не может сделать даже самого банального, самого простого для своего мужчины. Он должен был суметь сдержать эмоции, должен был контролировать себя, справиться с такой мелочью. Все вышло так глупо, что теперь в это было тяжело поверить. Прошло уже так много времени. Чимин был уверен, что преувеличивает, сам себя накручивает на ровном месте, а когда все дойдет до дела, то он просто, как это обычно бывало, улыбнется, солжет и покажет все, на что был способен. Все шло как нельзя лучше, Юнги ведь было хорошо, он был так рад, а Чимин даже здесь умудрился все испортить. И чего только стоило Мину полежать подольше с запрокинутой головой? Впрочем, теперь жалеть было поздно. Время не повернуть вспять, и Чимин мог только надеяться на то, что сегодняшнее утро не станет для них последним. Он молился, чтобы мама не пошла именно сегодня на встречу с какими-нибудь подругами и впустила его в дом, хоть Чимин и приехал, когда его не ждали, совершенно без предупреждения. Отец, должно быть, как всегда, пропадал допоздна на работе, и оставалось только надеяться на то, что в его графике с годами ничего не изменилось. Чимин толком не рассказывал ему о своей личной жизни, тот бы и не понял в силу своего возраста и воспитания. Но он и не искал его понимания или принятия, достаточно было и того, что знала мама. Когда Чимин первый раз пришел от Минхо заплаканный и совершенно разбитый, она не осудила, не стала упрекать. Она позволила лечь на свои колени и плакать так долго, как было нужно, пусть он и вернулся с очевидным ароматом чужого мужского одеколона, осевшего на струящейся ткани любимой рубашки. Ей не составило труда сложить два и два, а потому она очень скоро сама начала расспрашивать Чимина о том, подходящего ли мужчину он для себя нашел. В тот день Чимин впервые познал благостность освобождения. Она перебирала его волосы, нежно оглаживая кожу головы, не перебивала, слушала до самого конца с легкой, неизменной улыбкой, полной понимания и доброты. Она не пыталась его переубедить или отвадить от человека, заставившего его познать первую влюбленность, а за ней и настоящую, неподдельную любовь. Оглядываясь назад, Чимин бы предпочел, чтобы она тогда на него накричала, молила бы прекратить свои детские игры, силой, но заставила бы остановиться. Но никто из них и представить себе не мог, чем обернется ее немое одобрение. Чимин до сих пор стыдился своего поступка. Он так погряз в слепой любви, что вовсе перестал замечать жизнь за пределами этого дивного чувства. Он потерял почти всех своих друзей. Единственным, кто остался, был Тэхен. Чимин до сих пор не знал, чем заслужил его ангельское терпенье и веру в то, что лучший друг одумается и рано или поздно все же придет к нему, вернется. Он ждал почти два года, не ставил ультиматумов, лишь горестно вздыхал, когда Чимин в очередной раз стыдливо отказывался от встречи, неловко ссылаясь на какие-то неотложные дела, лишь бы не признавать очевидного. Так же, как и друзей, он забросил своих родителей, свою единственную настоящую семью. Он не приезжал на праздники, а порой и вовсе сбрасывал звонки. Чимин ненавидел свое поведение, понятия не имел, чем вообще тогда думал, но до сих пор знал, что всему виной было самое коварное на земле чувство — любовь. Он любил, любил так искренне и беззаветно, что ослеп, не смея даже помыслить о жизни до или, чего хуже, после. Для него существовало только сейчас, только чужая ласковая рука, покровительственно ложившаяся на плечи. Она дарила ему все то, в чем он нуждался, заставляла чувствовать себя благословленным небом и проклятым самой преисподней. Те два года были для него всем, он и подумать не мог, что это было не навсегда, однако всему пришел конец одним днем. Это было ужасно, поистине невыносимо. Его ломало, будто от настоящей зависимости. Он оказался на улице абсолютно ни с чем. Неприспособленный к жизни, абсолютно беспомощный, растративший запасы терпения, казалось бы, всех друзей и родных. Но мама вновь приняла его. Впустила в дом даже тогда, когда он вел себя, как настоящий придурок. Он даже не поздравил ее с днем рождения, не прислал даже самой жалкой открытки и не явился на рождественский ужин, будто у него больше не было семьи, а она только уложила спать и заперла дверь на замок, спрятав ключи. Чимин бы не смог простить, да и не простил до сих пор. Его мама, добрейшей души человек, вновь не сказала ни слова и позволила остаться в детской спальне до тех пор, пока он не встал на ноги и не поступил в университет мечты. С тех пор многое начало меняться, налаживаться в его жизни. Он становился по-настоящему взрослым, учился самостоятельности и независимости с самых низов, будто бы не было всего того опыта, который он приобрел до встречи с Минхо. Чимин начал брать ответственность за себя сам, боясь вновь оказаться во власти чужих рук, пусть бы даже те руки принадлежали его родителям. Это было несложно, пока всю режущую боль можно было заглушать бесконечной учебой. Со временем даже душевные раны затянулись, стали терпимыми и лишь изредка болезненно ноющими о себе. И вот он вновь стоял на пороге родного дома, нисколько не изменившегося с годами. В последнее время он снова был ужасным сыном. Чимин был слишком занят работой, вновь утрачивая тонкую нить, связывающую его с родными. Он трусливо стыдился того, что до сих пор не мог найти в себе достаточно храбрости попросить прощения за всю боль и разочарование, которое им причинил, а потому принял решение попросту исчезнуть из их жизни, чтобы быть лишь призраком напоминания о всем том, чем он отплатил за бескорыстную любовь и доверие. Теперь же Чимин снова заявился на порог лишь тогда, когда что-то нужно было ему самому, даже не удосужившись узнать, уместен ли будет его визит. Он стоял под дверью не меньше получаса, роняя горькие слезы на цементную плиту дорожки, ведшей от забора прямиком ко входу, и не смея нажать на дверной звонок. — Чимин? — дверь открыла ухоженная женщина. Если бы не морщинки, скопившиеся в уголках искрившихся нежностью глаз, можно было бы принять ее за совсем молодую девушку. Она совершенно не менялась с годами и была просто прекрасна для своего возраста. — Привет, мам, — голос дрожал, он едва сдерживал новый поток подступивших к глазам слез, душивших его всю дорогу. — Боже, Чимин, на тебе же лица нет! — она захлопотала вокруг него, мигом заводя в коридор, а затем и на кухню. — Когда же я увижу тебя счастливым? — ее руки дрожали не меньше чиминовых, пока она ставила на плиту чайник и накрывала на стол. Как бы Чимин ни пытался ее отговорить, та все равно устроила настоящее пиршество и не успокоилась, пока не загромоздила все перед ним тарелочками с закусками, жареным рисом и свининой. Чимин был совершенно не голоден, ему казалось, что кусок в горло не полезет ближайший месяц, но он не хотел быть еще более неблагодарным и с вымученной улыбкой взял в руки палочки. Эта поездка стала для него настоящим глотком свежего воздуха. Он ужасно переживал и очень боялся того, что со временем их семейные отношения на порядок охладели, однако все его опасения были напрасны и абсолютно беспочвенны. Пусть они и общались совсем редко и, как оказалось, не знали о жизни друг друга почти ничего. Мама даже и не знала, что у Чимина появились новые отношения, он никогда не говорил ей о Юнги в их и без того коротких телефонных разговорах. Ему и в голову не приходило почему он этого делал, но теперь все казалось таким очевидным. Чимин попросту боялся осуждения, боялся вновь увидеть тот печальный понимающий взгляд. Она бы все равно ничего не смогла поделать, даже если бы попыталась его отвадить от Мина. Все же, как бы он ни пытался дистанцироваться от Юнги, не влюбляться раньше времени — это было бесполезно. Сердце не обманешь, не затормозишь, оно не перестанет биться загнанной птицей, вновь наивно уверовавший в светлое и такое лживое навсегда. Если бы мама вновь стала настаивать на отказе от отношений, он бы не смог остаться с Юнги, больше нет. Одного ее взгляда было достаточно для того, чтобы он больше никогда не посмотрел в сторону своего избранника, но его сердце было бы разбито, ведь избавиться от любви было не подвластно доводам разума. К его удивлению, мама даже бровью не повела, когда он за обедом вскользь обмолвился о том, что больше не живет в съемной квартире, какой хвастался еще совсем недавно. Она только понимающе улыбнулась, прижавшись губами к фарфору любимой чайной чашечки. Она не стала вдаваться в расспросы о том, что именно привело Чимина домой после нескольких лет безвылазного пребывания в Сеуле, справедливо рассудив, что он должен сам созреть для того, чтобы поделиться своими переживаниями, а потому всецело увлекла сына в болтовню о своем маленьком садике, который теперь совсем поник к близившейся зиме. Вечером с работы вернулся отец. Уставший и совершенно измотанный. Они с мамой так заболтались, что совершенно забыли его предупредить о предстоящем семейном ужине. Чимин даже не знал, почему так сильно нервничал, но ладони предательски потели, пока отец оторопело раздевался, едва не роняя на пол пальто вместе с вешалкой. Он не мог собрать в голове подходящие слова. Какой родитель не стал бы переживать, когда сын приезжает домой без предупреждения ни живой, ни мертвый. Им всем понадобилось время, чтобы выстроить комфортную беседу, и Чимин ненадолго, но все же смог позабыть обо всех переживаниях, по-настоящему наслаждаясь атмосферой родного дома. Он был счастлив находиться здесь и ни на секунду не жалел о своем внезапном решении приехать, пусть с приближением ночи волнение в груди вновь разрослось с новой силой. Он боялся момента, когда вода перестанет течь из-под крана и придется убрать в шкаф последнюю вымытую тарелку, однако время невозможно остановить. Перед тем как разойтись по своим комнатам, они обнимались так долго, что Чимин понял — неприятного разговора утром не избежать. Впрочем, ночи он боялся куда больше, чем предстоящего за ней рассвета. Невыносимо было лежать одному на холодных простынях, пусть и таких родных. Ничто, даже развешанные по стенам любимые постеры и мягко светящаяся гирлянда, не могло его успокоить. Он бы хотел запереть под замок жадное сердце, закрыть собственные мысли, но он не мог не возвращаться в воспоминаниях к минувшему утру. Оно будто осталось в другой жизни абсолютно незнакомой, чужой. Перед глазами до сих пор застыло выражение лица Юнги, которое он хотел бы никогда не видеть, попросту забыть. Он выглядел таким убитым, разочарованным и безусловно винил во всем случившимся только себя одного, будто бы вовсе не Чимин полез к нему в штаны. Чимин безумно не хотел, чтобы все кончилось так. Он был абсолютно уверен в том, что настал тот самый момент, что справится со своими эмоциями, ведь Юнги, в сущности, никогда не был отталкивающим или неприятным, так что у него даже не могло возникнуть сомнений в успехе. Но все пошло не по плану. Он не знал, что всего лишь рука в собственных волосах воскресит в голове былые страхи, а Юнги останется еще достаточно вменяемым, чтобы отличить выражение ужаса на его лице. Они никогда не обсуждали секс, пусть Юнги пытался заставить его говорить об этом и не раз. Чимин просто не мог себя пересилить, будучи уверенным, что старшему его переживания ни к чему. Ложь вошла в привычку, въелась под кожу, будто бы сроднилась с его естеством. Он убедил себя в том, что так будет лучше, проще, легче забыть. Обсуждать свои прошлые отношения, выслушивать нравоучения насчет неправильности своего выбора уже осточертело. Чимин хотел оставить все в прошлом, больше не позволять ничему подобному случиться. Но он до абсурдного легко понимал тот факт, что Юнги был тем человеком, ради которого он снова мог бы, не задавая вопросов, начать переступать через себя, упиваясь тем, что из них двоих хоть кто-то будет счастлив. Чимин думал, что любил Минхо, думал, что любовь та была истинной и самой сильной, но до Юнги ему никогда не доводилось сталкиваться с партнером, которого хотелось бы уважать. Такому, как Юнги не сложно было подчиняться, его было очень легко любить. Любить до раболепного трепета, до замершего вздоха. Чимин стал строптивым, язвительным, а порой и банально грубым, однако все это могло предназначаться кому угодно, но не Юнги. Он оказался человеком, не видящим силы в громкости голоса, умеющим вызывать сомнения и дарить уверенность одной лишь спокойной интонацией. Это подкупало, пленило, завлекало в раскинутые сети. Юнги мог бы стать невероятно искусным манипулятором, однако не делал этого. Он продолжал прислушиваться к мнению Чимина во всем — от выбора блюда на ужин до глобальных взглядов на жизнь. Если бы Юнги хоть раз прошелся словом или делом по больному, Чимин бы не смог и дальше строить из себя нерушимую крепость. Вся его бравада кончалась там, где начинались хоть какие-то намеки на постель, а Юнги знай себе молчал, не просил, не требовал, только терпеливо целовал плечи, обещая, что они со всем справятся. Но это было единственным в его словах, чему Чимин не верил ни на йоту. Он никогда не стал бы обсуждать с Юнги секс, даже под страхом собственной смерти. Тот мог говорить, что только его душе угодно, уверять, что Чимину в этом что-то может понравиться, но он опоздал. Чимин вырос, он пережил многое, получил свой опыт и больше не хотел ввязываться в это дерьмо. Он был сыт по горло всеми этими сладостными обещаниями, вымаливаниями, просьбами простить, отнестись с пониманием. Это ведь естественно, секс — это всего лишь простая физиологическая потребность, а от Чимина требовалось всего лишь потерпеть, поверить, что в рассказах о неземном удовольствии была сокрыта хоть малая толика правды. Впрочем, Чимин достаточно глубоко опустился в пучине своего отчаяния. Он ведь и правда, не задумываясь, стянул чужие домашние штаны. Он был готов, он знал без преувеличений досконально как все будет, чего захочет Юнги, и даже предполагал, как быстро все кончится. Он учел все, удачно воспользовался подвернувшимся алкоголем, хорошим настроением Мина и собственной убежденностью в том, что дальше так продолжаться не могло. Но случилось то, что случилось. Кто бы мог подумать, что Чимин и вправду окажется так жалок, как ему это предписывали? Минхо всегда говорил ему об этом, пытался научить, заставить принять собственную глупость, а Чимин и рад был, чуть ли не в блокнот записывал все свои бесконечные недостатки в попытках перебороть их, стать лучше, стать хоть на малую толику более достойным партнером, за которого не нужно было краснеть в «приличном обществе». Чимин рыдал. Впервые за долгое время так протяжно и надрывно. Он срывал легкие, бился в истерике, путаясь во взмокших непослушных простынях. Все вокруг кричало о его глупости и беспомощности. Он снова крошился, стираясь в едва различимый человеческим глазом порошок. Хотел казаться взрослым, хотел быть достойным такого сильного и храброго Юнги, а сам валялся на своей пролежанной детской постели, затыкая углом подушки рвущийся из груди вопль. «Как ты можешь называть себя взрослым человеком, если все, что ты умеешь, так это прятаться под юбку своей матери, стоит только хоть чему-то в твоей жалкой, бесполезной жизни показаться слишком уж сложным…» Чимин слышал его издевательские интонации, каждую жестокую смешинку, будто голос и вправду звучал в его голове, да так ярко, словно время застыло в моменте их очередной ссоры. Память бережно хранила каждую реплику, и теперь услужливо подкидывала воспаленному сознанию давно канувшие в небытие слова. «Сколько тебе лет, что ты до сих пор считаешь, что все в жизни должно доставлять удовольствие и приносить радость? Отношения — это работа, а ты не можешь элементарно подставить свою чертову задницу, когда я возвращаюсь после дерьмового дня. От твоих поганых цветов в горшках и то проку больше, чем от тебя, Чимин. Не заставляй меня искать себе кого-то на стороне для нормального секса, я не хочу тратить свое время на чьи-то еще идиотские капризы. Я разочарован в тебе.» Чимин тоже был разочарован в себе. Слезы сменились истеричным смехом. Как так вышло, что он настолько поверил в себя? Смешно. Смешно до рези в боку. Кем он себя возомнил? Матерью Терезой, спасительницей жизней? Боже, да до тридцати уже рукой подать, а он лежал дома у родителей, обиженный, кажется, самой жизнью. Неужели он так и не сможет повзрослеть даже когда ему исполнится шестьдесят, а волосы порастут омерзительной сединой? Он пролежал без сна до самого утра, так и не найдя себе места ни в кровати, ни на мягком ворсистом ковре, ни на узком ледяном подоконнике. Всю ночь он слонялся по комнате, мотаясь из угла в угол в попытках найти себе место, но буквально каждая деталь только сильнее загоняла его в кокон ненависти к самому себе. Он мечтал раствориться, каким-то чудом просто исчезнуть, чтобы солнце не вставало из-за горизонта. Чимин не вынесет, не сможет вновь посмотреть в глаза матери, чтобы объясниться, попросить прощения. Сил подняться с пола не было. Он бы так и просидел, скрючившись под ножкой рабочего стола, если бы не грохот посуды на кухне. Испытывать судьбу и ждать, когда проснется и отец, он совершенно не хотел, а в том, что расспросов ему не избежать, сомнений не было ровным счетом никаких. Он так долго убивался и жалел себя, что вовсе позабыл придумать достаточно правдоподобную версию произошедшего для мамы, чтобы удовлетворить ее любопытство и не выставить себя еще большим идиотом. Смотреться на себя в зеркало в ванной было крайне дурной затеей. Он мигом пожалел об этой идее, стоило только столкнуться в отражении со своим мертвым взглядом. Видать он так много плакал и так старательно напрягался, чтобы не закричать от боли, что капилляры в глазных яблоках не выдержали и уродливо полопались, заливая кровавыми кляксами уголки белков, скрытые опухшими и раскрасневшимися веками. Давненько он не выглядел так отвратительно, впрочем, Чимину оставалось только радоваться тому, что Юнги сейчас рядом с ним не было, иначе тот бы раз и навсегда выставил бы за дверь такое чудовище. Холодная, даже ледяная вода, совершенно не помогала. Он пытался поливать ей лицо так долго, что пальцы одеревенели и начали мелко трястись. Серые щеки раскраснелось, но даже слепой вряд ли спутал бы эту красноту со здоровым румянцем. Все без толку. Как бы он ни пытался заставить свой организм прийти в себя, тот попросту исчерпал оставшиеся ресурсы. Переодевшись в свои старые вещи, он осознал, что те давным-давно ему перестали подходить. Юнги, как и всегда, был очень внимателен и не раз говорил ему, что он до жути исхудал, но Чимин предпочитал отрицать очевидное, пока оно не врезалось в его сознание вместе с болтающимися до колен шнурками на пижамных штанах. Он хмыкнул, пройдясь пальцами по выступившим тазовым косточкам и посеревшим синякам на ставшей пергаментной коже. Мысленно похвалив себя за предусмотрительность, Чимин, наверное, впервые так ярко осознал правильность того, что старался все время прятать тело от старшего. Впрочем, это делало его только большим трусом. Чимин долгие месяцы избегал всех острых углов, старался не портить очаровательные заблуждения Юнги на свой счет хотя бы такими простыми вещами. С кухни вновь донесся звон тарелок. Он не мог позволить себе распускать сопли дольше. Глупо было предполагать, что мама не заметила всего произошедшего с ним. Пусть они и не виделись тысячу лет, оттого эффект становился только сильнее. Она не заслуживала очередной нервотрепки, хоть Чимин и понимал, что своим же трудом и отсутствием звонков самолично заставил ее позабыть покой. — Доброе утро, — он откашлялся, привалившись к дверному косяку, прежде чем подать голос, но женщина все равно крупно вздрогнула, машинально хватаясь за сердце. — Чимин, боже мой, как ты меня напугал, — она замахала руками, буквально приказывая ему усесться хоть куда-нибудь и дать ей закончить незамысловатый завтрак. — Отец еще спит? — он спросил это просто на всякий случай, прекрасно зная, что тот вряд ли заставит себя выбраться из кровати в такую рань, пока еда на столе не будет готова, как и излюбленный крепкий кофе. — Конечно, милый, — она обернулась, поджав свои тонкие, усохшие с возрастом губы. — Молю тебя, скажи, что ты пришел поговорить? — ее брови беспокойно сошлись на переносице, оголяя глубокие морщины, совершенно не идущие до сих пор пышущему молодостью совсем девичьему лицу. — Я бы и рад не говорить, но раз уж я здесь, скрывать все и дальше просто не имеет смысла, — Чимин тяжело вздохнул с силой массируя свои брови. Он пытался настроиться, придумать с чего начать, в конце концов найти хоть что-то в родной кухне, за что мог бы зацепиться взглядом — лишь бы не смотреть в опечаленные тревогой глаза. — Это Минхо? — ее голос надорвался так ломко, что Чимин готов был упасть на колени, просить о прощении столько, сколько потребуется, лишь бы вытравить из чужой головы страх, сковывающий по рукам и ногам и его самого. — Нет, мам, — он вновь вздохнул, набираясь сил, будто перед самой кошмарной битвой. — У м-меня новые отношения, — Чимин нерешительно поднял взгляд, словно все еще был несмышленым подростком, боящимся гнева родителей, как самой ужасной кары. Мама своего взгляда с него не спускала и только судорожно поджала губы плотнее, готовясь к худшему. — Н-не подумай, он н-на самом деле замечательный, — Чимин горестно усмехнулся, невольно представляя перед глазами полюбившуюся ласковую улыбку, нисколько не походящую на издевательский оскал. — И в этом, наверное, моя главная проблема. Я очень не хочу его терять, — глаза защипало, правда была куда больнее лжи и недомолвок. — Ох, милый, что же у вас случилось? — она прижала хрупкую ладонь к губам, будто один ее вздох мог разрушить интимность момента. — Это все я, — сокрушенно прошептал Чимин, стыдясь неловкой истины. — Он ждал восемь месяцев, так старался. Как я мог и дальше пользоваться его добротой? Он скульптор, мама. Ему все вот это нужнее многих, — нос задрожал, а остатки пересоленных слез покатились по щекам. — Ну, он же понимает, правда? — она с надеждой посмотрела ему в глаза, будто бы до сих пор верила, что убитый вид сына роковая ошибка, а не следствие взаимосвязанных событий. — Я не смог, — Чимин не уточнял, чего именно, однако распознать двоякий смысл его слов не составило большого труда. Он не смог довериться ни разумом, ни телом. — Минни, — она болезненно выдохнула, несдержанно бросаясь к нему с самыми крепкими объятиями, какие только можно было себе вообразить. — Ты не должен так сильно переживать по этому поводу. Если ты говоришь, что он и правда настолько хороший, то он поймет. Тебе нужно научиться говорить об этом. Как бы сильно мы ни любили тебя, мы не сможем понять твоих переживаний, пока ты ими не поделишься. Разве твой скульптор не заслуживает в первую очередь знать правду? — она гладила короткие пушистые волосы, будто бы те принадлежали маленькому ребенку, а не измотанному жизнью мужчине. — Заслуживает, но я не смогу ему ее дать, — Чимин обессиленно замотал головой, едва сумев ей пошевелить в стальной хватке ласковых рук. — Восемь месяцев — немалый срок, родной. Думаю, он тоже безумно за тебя переживает, пусть и не знает за что именно должен переживать в первую очередь. — Я не смогу, — он протестующе замычал, будто даже сама мысль о признании доставляла ему адские муки. — Почему ты считаешь, что он не имеет права знать? Не все, но хотя бы что-то, — она немного отстранилась от лица Чимина, пытаясь выискать в нем проблески разума, среди пучин иррационального кошмара, пожирающего ее ребенка изнутри. — Тогда я точно его потеряю. — Он делит тебя с работой, по всей видимости с пониманием относится ко всем твоим переживаниям и, как ты сказал, он хороший. Думаешь он и правда только и ищет повода, чтобы тебя бросить? — Я не могу быть в этом уверен. — Тогда расскажи мне свой план. Хочешь просто вернуться в его жизнь, будто бы ничего не произошло? Бьюсь об заклад ты даже не предупредил его об отъезде. — Ты слишком хорошо меня знаешь, — Чимин ломко улыбнулся, пусть эта улыбка и была абсолютно искренней. — Поверь мне, старой женщине, наши с твоим отцом отношения не протянули бы и года, если бы мы оба жили в сплошных недомолвках. Разве ты смог бы жить с ним, если бы видел, что и он скрывает от тебя что-то очень значительное? — Не знаю, — он устал. Так сильно устал, что не мог заставить себя даже немного подумать, над заданным ему вопросом, пусть тот и укоренился в его мыслях явно надолго. — Как его зовут? — Юнги, Мин Юнги.

***

Дни неспешно сменяли друг друга, как и противная холодная погода, однако скучать Чимину вовсе не приходилось. Совесть едва ли напоминала о себе, когда он в очередной раз продлил свой затянувшийся отпуск, благо начальство отнеслось к его просьбе адекватно. Заведующий отделением справедливо решил, что его ценнейший сотрудник нуждался в заслуженном отдыхе на фоне пережитой потери, в лице такой непростой пациентки. Будто бы смерть не преследовала их всех каждый божий день. Чимин знал, что ему прощали хандру только из-за того, что сам он был на хорошем счету. Вряд ли в отделении был еще хотя бы один врач, которому готовы бы были простить так многое. Он терпеть не мог фаворитизм и необходимость выслуживаться, однако теперь был вынужден признать болезненную необходимость в неположенных поблажках. Напряжение в отношениях с родителями прошло не сразу. Они справедливо отвыкли от жизни друг с другом и теперь отчаянно нуждались во времени на притирку, которого у них и без того было мало. Как бы Чимин ни настаивал на том, что не нуждался в компании, мама ни в какую не хотела его слушать. Как бы там ни было, их разговор по душам явно не прибавил спокойствия ее и без того седым волосам. Так что буквально тем же вечером она поставила их с отцом перед фактом — ее отпуск на работе продлится столько же, сколько Чимин будет у них гостить, пусть даже придется взять целый месяц отгула за свой счет. В конце концов, когда последнее слово сказал отец, спорить становилось совершенно бесполезно. Чимин мечтал о хорошем сне и вкусной домашней еде, об одиночестве и возможности собрать свою прежнюю маску, вот только мама сразу раскусила все его самоуничижительные идеи. Ее было попросту не отговорить от бесконечных прогулок вдоль пляжа, походов по ресторанам и ярмаркам. Чимин бы и рад был ненадолго погрузиться в спасительную тишину, но женщина явно вознамерилась загрузить каждую секунду его свободного времени своим излюбленным активным отдыхом. Поначалу было тяжело, тяжело до безумия. Невыспавшееся истощенное нервными срывами тело совершенно не желало участвовать в ежедневных восьмичасовых прогулках чуть ли не по всему городу, однако по прошествии недели Чимин осознал, насколько должен был быть благодарен своей матери. Она умудрилась вытащить его из цикла порочных мыслей, позволив выветриться самым острым эмоциям. Когда Чимин впервые за долгое время оказался совершенно один в своей маленькой уютной комнате, то осознал, что едва ли мог вспомнить все то, что так сильно беспокоило его буквально несколько дней назад. Страшные кадры заменились в памяти морскими пейзажами, а тревоги радостным, немного тоскливым спокойствием. Он страшно заскучал по Юнги. Впервые с начала отношений они находились порознь столь длительное время. Да, для них было нормой не видеться сутками, забывать ускользающий запах чужого тела и терпеливо ждать, однако каждый рабочий день сменялся выходным, а жизнь вместе в одной квартире всяко сталкивала их по меньшей мере каждое второе утро. Домашняя еда была просто потрясающей, однако Чимин не был бы до конца честен с собой, если бы не признал то, что просто не мог жить без ужасно сладких круассанов из булочной, находившейся на первом этаже их с Юнги дома. Мин частенько приносил оттуда свежий завтрак для них обоих, и вкус приторной сахарной пудры быстро стал ассоциироваться с ласковыми поцелуями и ленивым просмотром глупых дорам на экране небольшого кухонного телевизора. Оказавшись так далеко от места, которое привык считать своим новым убежищем, Чимин просто не мог перестать скучать. Ему до жути захотелось вновь улечься на чужую грудь и слушать, как панически часто в ней билось сердце. Он даже представить себе не мог, насколько ужасно чувствовал себя Юнги в эти дни. Из них двоих тому всегда было куда тяжелее выносить разлуку и сутки дежурств Чимина на рабочем посту. Он очень сильно хотел вернуть все на круги своя, пусть в последнее время в их отношениях все чаще стали возникать трудности и недопонимания. Однако Чимин даже не представлял, как должен был справиться с возникшим между ними враньем. Ему было просто необходимо прекратить все это, пока его собственные ложь и ужимки не выкинули с ними чего похуже неудавшегося первого секса. Пусть сообщения Юнги и выражали лишь сдержанное беспокойство, Чимин знал, что тот явно ожидает разъяснений, как ждал бы их любой другой человек. Впрочем, само то, что он писал и не забывал справляться о самочувствии Чимина, говорило о многом. По крайней мере, у него был шанс на еще один разговор. Чимин скучал по их отношениям, но не обманывал себя глупыми мечтами. Он больше не имел привычки носить розовые очки. Он скучал по бешенному стуку сердца, по первым удачным попыткам доверять, пришедшим в его жизнь со скромным, но оттого не менее родным для сердца конфетно-букетным периодом. Глупо было думать, что если сохранить все как есть, то они вернуться вновь в то волшебное время романтики. Юнги имел право знать, за что ему следовало Чимина по-настоящему невзлюбить, бросить. Он имел право расстраиваться и злиться хотя бы не беспочвенно, ведь у Чимина было предостаточно причин для него. Он не имел никакого морального права удерживать возле себя этого замечательного мужчину, в надежде, что тот никогда не заметит всего дерьма, что копилось между ними по вине только одного человека. Они оба начинали уставать, все меньше доверяли друг другу, общались совсем немного. Будто бы Юнги перестал быть для Чимина партнером. Он будто бы стал ему нянькой для противных дней после долгих смен, когда Чимин был не в состоянии позаботиться о самом себе. Это было неправильно, и это нужно было прекратить. Чимин просто знал, что он не сможет вернуться, все так же легко принимать все поцелуи, даже после случившегося с ними инцидента. Он больше не верил в то, что и дальше сможет сдерживать рвущиеся из груди всхлипы, когда Юнги в очередной раз, посчитав, что он уснул, полезет руками под одежду, чтобы хотя бы ненадолго утолить свое желание, свою потребность. Решение пришло само собой. Чимин только начал по-настоящему задумываться о предстоящих ему перспективах, как на телефон пришло короткое сообщение от Юнги. В последние дни они все больше переписывались, если конечно перепиской можно было назвать короткие вопросы о самочувствии и пустые ответы на них. «В эту пятницу я организовываю выставку. Тут приглашение на твое имя, на случай если ты захочешь приехать. Оно ни к чему тебя не обязывает, но все же я буду тебя ждать. Скучаю» Лучше повода для примирения и не придумаешь. Одно не давало покоя. Насколько сильно они успели отдалиться в последнее время, что Чимин даже не подозревал о том, что у Юнги в студии уже готова целая коллекция экспонатов. И ведь тот и словом не обмолвился. Только мычал что-то невразумительное и утверждал, что дела продвигаются не очень. Да и, по правде говоря, Чимин ни разу и не настаивал. Он не спрашивал слишком часто, а на посещение чудесной студии времени и сил не было от слова совсем. Он чувствовал себя теперь страшно виноватым перед старшим. Тот всегда как часы справлялся обо всех его злоключениях на работе, с удовольствием слушал даже самые нудные и непонятные истории, старался встречать из больницы, когда сам не задерживался допоздна и успевал хоть что-то кроме приготовления простенького ужина. А Чимин ведь даже не пробовал напроситься в гости, понятия не имел, что станет новой тематикой, и теперь со жгущей горечью рассматривал ничего не говорящие готические буквы «Аонида» на именном электронном билете. Как много еще он успел потерять за мраком собственных переживаний? Юнги ведь всегда был слишком сильно зациклен на нем, нисколько не заботясь о том, чтобы сам Чимин почаще его слушал. Невероятная и абсолютно несправедливая правда накатывала на Чимина волнами, будто кошмарное цунами. До этих дней, не имея возможности дистанцироваться, взглянуть на ситуацию со стороны, он не задумывался о том, насколько масштабными были проблемы, которые они успели нарастить. Когда он поделился этим с матерью, та только сочувственно покачала головой. Она даже слушать не стала его мысли о том, чтобы покончить со всем этим издалека, без мучений, и пригрозила силком выпихнуть из дома, если Чимин удумает и дальше прятаться в своей детской комнате. Впрочем, он и не хотел противиться зову сердца и искреннему желанию хоть раз побыть честным до конца с тем человеком, в которого успел влюбиться без памяти. Пообещав прислать фотографии с выставки, Чимин не без грусти покинул отчий дом, вновь успевший прорасти в сердце своими цветущими стеблями. За долгие годы вынужденной самостоятельности он успел позабыть это чарующее чувство. Семья дарила удивительное ощущение того, что его будут ждать, всегда накормят и обогреют, выслушают и поймут. Даже если он потеряет все, если вновь свяжется не с теми людьми и омрачит быт самых близких людей. Двери родного гнездышка в Пусане всегда будут доброжелательно открыты для него одного, что бы в его жизни ни случилось. Это было удивительно. Сидя в скоростном поезде по дороге в Сеул, Чимин вспоминал себя в тот день, когда точно так же ехал в неизвестность, боясь ругани и осуждения, что были бы в его случае вполне справедливы. Однако все, от наивных до самых страшных его опасений, оказались всего лишь ядовитыми мыслями, не обретшими в действительности даже маломальской почвы. Вновь тело сковывал знакомый неприятный мандраж. Он был одет совершенно неподобающе для важного вечера, но заезжать домой ему совершенно не хотелось. Чимин не мог себе объяснить, в чем был его столь сильный иррациональный страх перед квартирой Юнги, их общей квартирой, да и не собирался сопротивляться ему и вгонять себя в еще больший стресс. Время все стремительнее бежало, приближая неотвратимый час встречи. Несмотря на всю тоску, Чимин вовсе не мог назвать эту встречу долгожданной. Как бы он ни убеждал себя в правильности происходящего, перестать волноваться не мог. Кто знал, удастся ли им вновь воссоединиться, полежать на мягком диване в гостиной, осторожно касаясь губами чужих губ. Чимин не знал, что станет с его жизнью завтра, однако попросту был убежден — если они с Юнги сегодня расстанутся, то больше он никогда не сможет вновь довериться кому-то еще, будь этот человек хоть самым распрекрасным мужчиной на свете.

***

У входа в галерею столпилось немало народу. Пусть на улице было темно и прохладно, казалось, никого из пришедших это совершенно не волновало. В воздухе стоял приятный воодушевленный шум, будто бы простая выставка была по меньшей мери новым американским блокбастером. Улыбка сама собой невольно всплыла на лице. Он был так невероятно горд Юнги и тем, как многого ему удалось достичь в таком возрасте. До знакомства с ним Чимин был убежден, что современным деятелям искусства не добиться славы и известности, однако Юнги вновь удалось перевернуть его представления о мире с ног на голову. До открытия оставалось совсем немного времени, но Чимин просто не мог себе позволить нарушить традицию и заявиться без цветов. Поход за ними помог отвлечься, пусть и ненадолго, до той поры, пока не пришлось вслух озвучить свою просьбу для милой флористки. Голос не слушался, а потные ладони никак не хотели отсчитывать купюры. Его спасло лишь то, что девушка списала его поведение на волнение перед первым свиданием и принялась сама щебетать что-то о прекрасной счастливице и чудесном выборе букета. Ее работа выглядела прекрасно. Аккуратные лепестки обволакивали друг друга, мешая цвета в одну нежную розово-фиолетовую гамму. Чимин был рад покинуть возбужденную толпу хоть ненадолго, и теперь совершенно не мог заставить себя влиться в шумный поток вновь. Осознание того, что Юнги сейчас наверняка прихорашивался и раздавал последние наставления организаторам, вселяло и в Чимина легкое волнительное нетерпение. Руки у Юнги и правда были золотые, так что он ни на секунду не сомневался в том, что увиденное на выставке его попросту не может разочаровать. Он уже был влюблен, что бы старший ни придумал на этот раз. И отчего-то он чувствовал причастность к происходящему, будто бы он сам в какой-то мере приложился к созданию скульптур и теперь боязливо ждал одобрения пришедших. Чимин пробрался к началу очереди, теряясь среди других приглашенных вип-гостей. Он знал, что Юнги наверняка позвал и своих друзей, но столкнуться с ними ему не хотелось совершенно. Было что-то интимное в том, как должна была произойти их первая встреча после столь длительного расставания. Чимин готовил в голове подобие речи с извинениями, пытался придумать, как бы намекнуть на продолжение безумно неприятного разговора уже дома, когда они окажутся вдвоем и вся эйфория от успеха светского вечера спадет вместе с легким опьянением от пары бокалов игристого вина. Если уж быть до конца честным с собой, Чимин вовсе не хотел быть здесь, как бы сильно он ни гордился Юнги и как бы сильно ни желал ему успехов и процветания в его среде. Он был бы невероятно рад посмотреть все его работы в маленькой студии, пропахшей сыростью глины и меловой пылью сухого гипса. Юнги не часто работал с камнем, пусть тот все еще был частью его повседневной рутины, но все же был слишком дорогим и прихотливым, а потому оставался диковинкой. Чимин любил этот грязный уют, пропитанный усердием и трудом, любил маленькие смущенные экскурсии от Юнги, вечно волновавшегося перед ним так, словно Чимин был самым придирчивым на всем белом свете критиком. Как он только мог добровольно лишать себя этого чуда, пусть и ради благого дела — работы в больнице? Он так сильно жалел, что не ценил эти моменты раньше, а теперь те так ярко вставали в памяти, что свербело в носу. Чимин так многое бы отдал, чтобы отмотать время вспять, успеть насладиться всем этим сполна, без вечных отговорок. Впервые ему было настолько плевать на всех тех пациентов, которых годами приходилось тащить на своих плечах сверхурочно, в ущерб собственному здоровью, в ущерб самому дорогому, что он только мог обрести за свою бесполезную жизнь. Часы на площади мелодично пробили семь вечера. На ступенях, у самых входных дверей в галерею послышались разговоры и суета. Кто-то бегло перелистывал список гостей, сверяя написанные имена со стоявшей на улице толпой. Не сказать, что пришедших и правда было море, но Чимина окружало по меньшей мере человек пятьдесят. — Добрый вечер! Мы рады приветствовать Вас на открытии выставки, пожалуйста, займите очередь в соответствии с Вашими приглашениями, хорошего вечера! — к ним спустилась хорошенькая девушка, державшая в руках микрофон и планшет с прикрепленными к нему листами бумаги, непослушно развевающимися на ветру. Сердце упало в пятки. Вип-гостей было совсем немного. На то, чтобы проверить приглашение каждого потребуется в худшем случае минут пять. Чимин знал, что за распахнутыми дверьми его уже поджидал Юнги. Он обязан был встречать гостей и приветствовать всех пришедших. Чимин не был готов увидеть его так скоро, но с каждой пройденной ступенью он убеждался в том, что обратного пути уже не было и не должно было быть. Он будто шел на собственную казнь, ступая по деревянному помосту до подвешенной на рее пеньковой петли. Каждый шаг эхом отдавался в ушах, будто бы вокруг не существовало ровным счетом ничего. Он больше не слышал разговоров людей, вежливого голоса девушки, приветствовавшей гостей, не слышал и гула, проезжавших по улице машин, будто все окружавшие его звуки вмиг исчезли, заменяясь глухими отзвуками, едва слышными в заложенных ушах. Ладони вспотели так, что Чимин был безумно благодарен предусмотрительной флористке, решившей использовать для декора вощеную бумагу, не впитывавшую в себя влагу. Стоило ему только ступить на последнюю ступень, как Юнги предстал перед его взглядом в полный рост и во всей своей чарующей красоте. Он был одет в строгую накрахмаленную рубашку и абсолютно безбожно приталенный жилет. Брюки выглажены до стрелок, а ботинки едва не отражали роспись потолка. Если бы не нервы, Чимин бы сошел с ума от статной красоты мужчины, которого он совсем недавно имел наглость называть своим. Юнги ждал его с не меньшим волнением. Если бы хоть кому-то было дело до его внешнего вида, то любой желающий подметил бы блестящие покрасневшие глаза, нервно обкусанные губы и дрожащие, потерянные кисти рук, не имевшие возможности спастись от тревоги привычной работой. Он не мог знать наверняка, что Чимин и правда вернется к нему, приедет. Тот ни слова не ответил на приглашение и ни одним своим жестом не дал понять, что в достаточной мере остыл после всего, что между ними случилось. Однако, какая-то его часть была попросту убеждена в том, что Чимин, в силу своей невероятной воспитанности, не сможет пропустить открытие, как бы сильно ни был расстроен или обижен. Юнги до сих пор не мог дать четкой окраски случившемуся между ними. Все шло так естественно и в то же время сумбурно, что он даже понять не успел, когда игривый настрой сменился ужасом и паникой, немедленно отразившимися на чужом лице. Он не сумел понять, предотвратить крах, а тем более не посмел остановить Чимина. Ему казалось, что он не имел права заставлять его оставаться и говорить, особенно после того, как стало ясно, насколько тяжелым было состояние младшего. Юнги просто позволил ему уйти. Позволил в надежде на то, что Чимину хватит ума поехать к другу или хотя бы в отель. Он молился только о том, чтобы Чимину не пришло в голову еще сильнее заваливать себя работой. Поездка к родителям оказалась для него полнейшим сюрпризом. Он был уверен, что Чимин захочет выговориться, поделиться своими переживаниями и комплексами с другом, с которым он мог бы обсудить отношения, происходящее в постели и то, что беспокоило его. Юнги боялся того, как глубоко Чимин запирал в себе свою неуверенность, непринятие внешности, своих сексуальных желаний. Это беспокоило его еще с первого месяца их отношений, однако ни на какие его расспросы и намеки Чимин не отвечал принципиально, даже не скрывая своего нежелания говорить на эту тему, и в конце концов Юнги был вынужден смириться со сложившимися обстоятельствами. Однако это не значило, что он опустил руки, прекратил борьбу. Случившееся между ними стало последней каплей, подтолкнувшей его к принятию решения, которое он бы предпочитал никогда не принимать. Если Чимин не хотел говорить, то Юнги просто обязан был заставить его слушать, видеть. Так что идея выставки не заставила себя долго ждать. Она была так очевидна и проста, что Юнги оставалось лишь навести последний лоск и сформировать имевшееся в полноценную историю, способную растопить ледяную стену чужих страхов и неуверенности в себе. Он волновался так, будто бы собирался выступать на весь мир в прямом эфире. Совладать с собой казалось чем-то непосильным. Он с замиранием сердца ждал заветного часа, зная, что от его усилий зависело буквально все. Юнги никогда прежде не испытывал такого сильного страха потерять кого-то, но Чимин стал для него настоящей музой, смыслом жизни, самым ярким бриллиантом, затмившим блеск мигом померкшего золота той жизни, которую он имел до встречи с ним. Юнги срывался на своих помощников, носился по всему выставочному залу, без конца проверяя правильно выставленное освещение и совершенно не находя себе места. Когда пришло время приветствовать гостей, он находился едва ли не на грани нервного срыва, совершенно измученный и не вполне удовлетворенный. Стоило распахнуться дверям, как глаза сами собой забегали по собравшимся на площади людям в поисках одной единственной родной макушки, что никак не хотела попадаться под испытующий взгляд. Впервые Юнги не волновали пришедшие гости. Они были лишь массовкой, совершенно второстепенными персонажами предстоящего вечера, выполнявшими заранее предопределенную для них роль. Растерянность и разочарование одолевали его с каждой пожатой рукой. Он так сильно ненавидел необходимость держать спину ровной, улыбаться искрометной улыбкой и изображать неподдельное счастье и интерес ко всем желавшим увидеть его сегодня на закрытой «вечеринке». Весь этот бесполезный спектакль сегодня разыгрывался лишь для одного человека лишь для того, чтобы внушить ему всю ту любовь, что не удалось передать одними словами. Момент, когда их взгляды встретились, растянулся на долгие молчаливые секунды. Они не говорили друг другу ни слова, все еще находясь на почтительном расстоянии, совершенно не годившимся даже для отдаленного рукопожатия. Однако обоим хватило непродолжительного срока в отношениях, чтобы изучить реакции тел друг друга досконально. Они общались между собой, считывая незримые для окружающих сигналы, пока Юнги отвратительно невнятно что-то бормотал какому-то безумно важному мужчине в смокинге, уже совершенно не обращая на того внимания. — Ты приехал, — Юнги едва смог совладать со своим голосом, выдавив из себя самую банальную глупость рваным полушепотом. — Д-да, поздравляю… — Чимин неловко выставил впереди себя аккуратный букетик, игнорируя боязливо протянутую для рукопожатия ладонь. — Спасибо, Минни, ты выглядишь просто чудесно сегодня, — слова наконец нашлись, сплетаясь хоть в какое-то предложение. — Я даже не одет по случаю, — Чимин смущенно заправил за уши отросшую челку, все же впихивая цветы в руки Мина. — Какое это имеет значение? — Чимин только пожал плечами, неловко оглядываясь и проверяя, не ждет ли кто-то еще возможности подержаться с Юнги за руки. — Кажется, ты был последним среди тех, кому я отправил приглашение лично, — он и сам чувствовал себя совершенно не в своей тарелке, все заготовленные слова вмиг испарились, будто туман поутру. — Позволишь провести для тебя экскурсию? — Разве ты не должен быть с гостями? — обеспокоенно уточнил Чимин, вновь оборачиваясь в сторону лестницы, по которой до сих пор так никто и не начал подниматься. — У меня нет обязательств перед ними, так что, если ты мне не откажешь, я бы хотел посвятить этот вечер только тебе. Чимин кивнул, послушно следуя за старшим через холл в главный зал, за дверьми которого уже наверняка осматривались все пришедшие до них. Он не знал, чего ожидать, а нервный румянец Юнги нисколько не помогал успокоению. На памяти Чимина, тот впервые так сильно беспокоился о своих творениях, а потому он сам чувствовал ответственность за то, чтобы правильно и в должной мере эмоционально отреагировать на старания старшего. Это было непросто, учитывая, что сам Чимин находился едва ли не в большем смятении, совершенно не позволявшем соображать холодным рассудком. — Подождем здесь немного, — Юнги вдруг резко остановился, совсем немного не дойдя до приветливо распахнутых дубовых дверей. — Я хотел сказать, что это не совсем обычная выставка, — он откашлялся, неловко прикрывая рот бутонами цветов. — Она посвящена тому единственному, что держало меня на плаву последнее время. Она посвящена моему свету и тьме, моим слезам и самым искренним улыбкам. Я хочу, чтобы ты увидел это моими глазами и глазами тех, кто будет здесь сегодня с нами, — Юнги взволнованно закусил губу, пытливо глядя на посерьезневшее лицо младшего. — Идем? — Чимин снова кивнул и пошел следом за Юнги, мысленно готовя себя к тому, что ему предстояло о нем узнать. Однако к тому, что открылось его взору, стоило только шагнуть из-за спины Мина, он готов не был, и не мог бы, даже если бы знал, чего ждать. Со всех постаментов на него смотрел он сам. Точная копия, совершенно не отличимая от него самого. Разве что скульптуры не имели цветов и не дышали надсадно, будто на грани приступа. Несколько бюстов, абсолютно обнаженное тело, торс, сложенные в замок кисти рук. Во всем вокруг узнавался он сам. Абсолютно нагой и воссозданный в пространстве с точностью до миллиметра, будто бы он сам послужил формой для создания гипсовой раковины. Страх мигом сковал все тело, намертво парализуя. Он только и мог, что панически искать глазами других посетителей, в надежде увидеть хоть что-то, кроме того, что он мечтал забыть и по сей день. Взгляд. Этот взгляд невозможно было спутать ни с чем. Тот самый мужчина в смокинге, что своим присутствием мешал их воссоединению с Юнги еще у входа в галерею, сейчас стоял прямо напротив обнаженной гипсовой скульптуры, изящно разлегшейся на таких же безжизненных кукольных гипсовых простынях. Его хищный оскал и нездоровый блеск в глазах не хуже куда более явных признаков говорили совершенно не о возвышенном преклонении перед красотой чужого творения. Его взгляд был мечтательно голоден и выражал по меньшей мере смертельную зависть творцу, обретшему свою музу в столь порочном обличии. Многие из присутствовавших с не меньшим довольством на лицах оглядывали голое тело во всех его ипостасях, будто бы то было не больше, чем предметом интерьера, столь удачно подходившим под роспись стен. Они оглядывали скульптуры со всех сторон, посмеиваясь и похабно прикусывая губы, будто бы их пригласили не на светский раут, а в какой-то бордель. — Только взгляни! Они все в восторге от тебя, я уверен, они уже влюблены в тебя. Ты ведь так прекрасен, но совершенно этого не видишь, Минни, — Юнги с взволнованной улыбкой оглядывал плоды своего труда, приняв задушенный вздох позади себя за признаки разделяемого восторга, однако, чем дольше он ждал ответа на свою речь, тем ниже опускались уголки его губ. — Чимин? — он обернулся, в надежде увидеть одобрение и благодарность в эмоциях на чужом лице. Но ни о каком одобрении и речи быть не могло. Рот Чимина криво дрожал, а испуганно округлившиеся глаза уже вовсю полнились слезами. Он едва мог дышать от накатившей на сознание паники, ни в какое сравнение не шедшей с тем, как оказалось, едва покалывавшим волнением от встречи. Он хотел зажмуриться, спрятаться, не видеть ничего вокруг, не видеть этой отвратительной похоти, но тело не слушалось и будто само силком заставляло смотреть его до конца. Юнги хватило одного взгляда на Чимина, чтобы понять, что происходившее с ним было чем угодно, но точно не слезами радости. Он тут же подлетел к нему, преодолевая и без того небольшое расстояние за доли секунды. Юнги как мог постарался закрыть собой весь обзор для Чимина, в надежде заставить его отмереть, посмотреть на него, сказать хоть что-то, хоть что-нибудь, что могло бы дать ему понять, как следовало действовать дальше. Ему никогда прежде не приходилось сталкиваться ни с чем подобным, и он совершенно не представлял, как нужно было вытягивать людей из такого состояния. Чимин выглядел таким беззащитным и испуганным, будто на его глазах по меньшей мере кого-то убили. Его лицо застыло в непроницаемой маске ужаса, словно кто-то заморозил его во времени. Только рваное, неестественное дыхание выдавало в нем все еще живого человека. — Чимин, что случилось? Чимин? Пожалуйста, — Юнги выронил букет и опасливо обхватил его за плечи, немного встряхнув, но этим, казалось, сделал только хуже. Чимин забился в его руках раненой птицей, что-то мыча и почти бесшумно рыдая. Юнги был растерян. Он в ту же секунду разжал руки, но это совершенно не помогло. Чимин обхватил сам себя за плечи и мелко закачался, глядя куда-то в пустоту и будто совершенно не видя никого и ничего перед собой. — Юми! — Юнги выкрикнул имя помощницы, дрожащими ладонями прикрывая уши Чимина от громкого шума, хоть тот и все равно крупно вздрогнул и что-то тихо прошептал, будто в бреду. Благо девушка была совсем рядом и откликнулась почти мгновенно, не понимая, что могло так сильно обеспокоить ее начальника. — Прошу тебя, выгони всех к чертовой матери, мы закрываемся. Если кто-то будет буянить оставь им номер моего менеджера, я позже позвоню ему и передам указания. — Д-да, хорошо, Юнги-ши, — она низко поклонилась и, не сдержав любопытства, бегло взглянула на Чимина, которому похоже становилось еще хуже. — У него паническая атака? — встревоженно спросила Юми, нервно облизывая свои накрашенные губы. — Понятия не имею, — голос дрожал и совершенно не слушался. Юнги совершенно не знал, что происходило с Чимином, но готов был согласиться на любой «диагноз», лишь бы он вел за собой конкретные рекомендации. — Вам лучше как можно скорее уйти подальше от людей. По-моему, это что-то более серьезное, но ему точно не станет лучше от лишних глаз и ушей, — девушка обеспокоенно покачала головой, не подходя слишком близко к теперь уже откровенно рыдающему Чимину. — Спасибо, — Юнги только и смог, что кивнуть ей. Перед ним стояла задача куда сложнее. Как он мог увести Чимина, если тот опять не давал прикасаться к себе? Гости уже начали бросать на них свои любопытные взгляды, ситуация начинала выходить из-под контроля. — Чиминни, пожалуйста, послушай меня. Это я, слышишь? — он не придумал ничего лучше, чем попытаться договориться, может как-нибудь выторговать для себя чужое внимание, пусть со стороны это и выглядело совершенно по-детски, будто бы он успокаивал пятилетку, уронившую на грязный асфальт любимое мороженое. Но Чимин и правда был не здесь. Он не мог услышать Юнги сквозь плотную пелену страха и чужого властного голоса. В эти минуты он не принадлежал себе, он не чувствовал той боли, с какой билось безбожно покалеченное сердце. Перед глазами стоял образ того, кто раз и навсегда сломал ему жизнь, изуродовал разум, навсегда извратил сознание. Он говорил, что тело Чимина всего лишь очередная красивая безделушка в его личном пользовании, только вот та всегда была для него недостаточно хороша. Недостаточно стройна, недостаточно подтянута, слишком некрасиво принимала на себя расцветающие пятна синяков. Какими бы абсурдными ни были его требования, Чимин никогда не мог даже на шаг приблизиться к ним. Он всегда был недостаточно хорош для того, чтобы заслужить хоть какие-то скудные комплименты, однако его всегда было достаточно, чтобы использовать. Его никогда не заботил Чимин, а он, дурачок, даже не мог уловить подвоха в тех оплеухах и брани, что неделями преследовали его за услышанное «люблю». Он был уверен, что это делало его лучше, что он со временем сможет стать достойным того человека, который его полюбил. На совести Минхо были все преображения Чимина. Все диеты, новые стильные вещи и даже никуда не ушедшее после разрыва стремление выучиться на врача, стремление помогать, стать лучшим, стать достойным того, чтобы именоваться человеком на фоне того, кто казался божеством. Он вновь слышал его низкий рокочущий голос, будто виновник всех переживаний Чимина стоял прямо у него над ухом. Он молился всем богам, которых только мог упомнить, прося лишь одного — пощадить, отпустить. Легкие сжались, отказываясь раскрываться и принимать в себя новую порцию воздуха. Он будто тонул под толщей воды. Все звуки исказились, заглохли, звучали откуда-то совсем издалека. Так хотелось вдохнуть, хоть на долю секунды насладиться свежим воздухом, но под водой его ведь и не могло быть. Не помня себя от сковавшего тела страха так и умереть, он глупо открывал и закрывал рот в попытках глотнуть хоть немного спасительной жизни. В конце концов Чимин сдался, проиграв этот бой. Что было плохого в том, чтобы хоть так, но больше никогда него не слышать, никогда не ощущать фантомного присутствия чужих наставлений в своей голове. Он даже напоследок повидался с родителями и мельком взглянул на Юнги. Разве этого было недостаточно? Он уже не знал, как оказался здесь, среди нарядных мужчин и женщин, не помнил и поездки, и покупки цветов, будто все это было лишь нереальным сном, ускользавшим из сознания вместе с вымещающей его чернильной пустотой.

***

Когда Чимин очнулся, то еще с минуту не мог этого осознать. Голова раскалывалась так, будто кто-то прошелся по ней отбойным молотком. Вокруг было совершенно темно, но Чимин отчетливо ощущал под собой мягкие смятые простыни. Обоняние сразу уловило домашний запах с примесью аромата геля для стирки белья. Он был дома. Эта мысль почему-то казалась такой радостной, спасительной, что Чимин едва не рассмеялся от накатившей на него волны облегчения. Но он совершенно не помнил, как оказался в их общей постели, как переоделся в легкую пижаму или как его переодел Юнги. Сознание постепенно прояснялось и у него появлялось все больше вопросов касательно того, чем именно все закончилось, да и, собственно говоря, чем было это «все». Он не помнил ничего с того момента, как ступил на лестницу, ведущую к главному входу в галерею. Мозг старательно прятал от него, что именно произошло между ним и Юнги после встречи, будто бы одна картинка, одно лишь блеклое воспоминание стало бы для него непосильной ношей. Это пугало не меньше, ведь Чимин проснулся с очевидной мыслью — он был абсолютно убежден в том, что… умер? Но как это было возможно? На выставке в городской галерее ему едва ли могла угрожать даже сорвавшаяся с крепления картина или какой другой незакрепленный экспонат. Мысли в непонятках мешались в кучу, утрачивая свою суть. — Ю-юнги, — он на пробу позвал старшего, совершенно ничего не видя в кромешном мраке спальни, но тут же пожалел о своем решении. Горло пересохло и болело так сильно, будто его кто-то усиленно тер наждачкой. — Минни? — голос Юнги послышался откуда-то со стороны коридора. Он звучал так взволнованно и напугано, словно боялся любым лишним звуком нарушить устоявшуюся в квартире тишину. Чимин никогда не слышал его таким. Ни после суточных смен, ни после абсурдных задержек на работе, когда он приходил домой больше похожим на труп. Чимин не слышал его таким и в те дни, когда едва ли мог себя собрать по кускам от душащих горло слез, лившихся по погибшим на его руках пациентам. Ответить Чимин так и не смог. Собственный голос подвел его, и он был вынужден мучительно закашляться, молясь, чтобы эта саднящая боль прошла поскорее. Впрочем, Юнги, очевидно, хватило и этого. Спустя какое-то мгновение его шаги с шершавым скольжением тапочек быстро стали приближаться к спальне. — Ты пришел в себя, — неуверенно констатировал очевидное Юнги, включив в дальнем углу комнаты тусклый желтый ночник. — Что-то болит? Хочешь чего-нибудь? — он обеспокоенно ощупал лоб Чимина, едва прикасаясь к нему дрожащими холодными пальцами. — О-оставь, — только и смог пробормотать Чимин. Юнги растерянно дернулся, поначалу даже не понимая, о чем именно его только что попросили. — Хочешь, чтобы я оставил руку? — на всякий случай все же переспросил Мин, хмурясь, получив робкий кивок. — Хорошо, у тебя и правда похоже немного разыгралась температура, — он прижался целой ладонью, стараясь не упустить в скудном свете перемены на лице Чимина. — Воды, — прошло немало времени, прежде чем Чимин набрался сил для еще одной просьбы. Холодная кожа Юнги долго не принимала в себя тепло, спасая своей прохладой хоть немного от нестерпимой боли. Юнги побоялся отходить далеко и достал бутылку воды из своей рабочей сумки, с которой вернулся с вечера. Чимин наверняка хотел чего-то прохладного из холодильника, но Юнги просто не мог оставить того хоть ненадолго после того, как он провел без сознания добрых часов пять. Впрочем, теплой воды было достаточно. Чимин жадно набросился на нее, будто жажда мучила его не первые сутки. Выпитого хватило, чтобы смочить горло, и, к счастью, большая часть неприятных симптомов прошла вместе с тем, как быстро исчезло все содержимое маленькой пластиковой бутылочки. — Ч-что случилось? — Чимин едва отдышался, обессиленно вытирая губы тыльной стороной ладони. — Это я хотел спросить у тебя, — Юнги вздохнул и, устало покачав головой, присел на край кровати у укрытых сползшим одеялом ног. — Я-я совершенно ничего не помню, — он смотрел на Юнги, все еще не теряя надежды услышать хоть что-то, хотя бы то, что он сам не сошел с ума. — Ты пришел ко мне на выставку, и я попросил тебя пройтись со мной, — он замолчал, набираясь смелости вновь взглянуть в чужое испуганное лицо. Чимин выглядел потерянным, но Юнги безумно не хотелось ворошить этот едва затихший осиный улей. — Тебе хватило лишь на секунду зайти туда, — он покачал головой, не в силах договорить. Все последние часы его сжирало изнутри чувство вины. Многие факты говорили о том, что Чимин не сможет нормально отреагировать на такой жест, а он, как самый последний упрямец продолжал убеждать себя в том, что нашел истинное лекарство от всех их проблем. Юнги предпочитал быть глухим слепцом, лишь бы не замечать очевидного. Он до последнего верил в какое-то недопонимание, недоверие, искреннее переживание насчет своего внешнего вида. Он до последнего врал себе, говоря, что справится с этим, сам распутает клубок чужих загадок и тайн, ведь все так ладно укладывалось в такую простую теорию. Реальность была сложна. Она была непосильно изуродована, концы ниток клубка переплетались, вязались в плотные узлы и склеивались между собой так прочно, что за ними было и не разглядеть правды. Реальность была сложна и ужасна, но Юнги слишком сильно поверил в себя, в свои силы, в то, что одной любви будет достаточно. Это было не так, и в наказание за свое упрямство он поплатился, доведя Чимина до непонятного приступа. Поздно было извиняться, поздно было просить прощения. Юнги тоже хватило той злополучной секунды. Одного взгляда на бьющегося в истерике Чимина было достаточно, чтобы раз и на всегда разбить на мелкую стекольную крошку все свои жалкие надежды. Люди, просто переживающие из-за своей внешности так не ломаются. Неуверенность, стыдливость, смущение, страх. Все это было второстепенным. Юнги хватило одного взгляда в пустые, совершенно безжизненные глаза, чтобы понять, что никакие комплексы не сотворят с человеком подобного. Чимин пережил что-то по-настоящему ужасное, а он, тот единственный, кому он смог довериться, предал его, обесценив все мелкие детали до мутного пятна, лишь ему, Юнги, одному напоминавшего полноценную картину. Чимин немного приподнялся на локтях, заползая спиной на подушку поближе к изголовью, чтобы находиться с Юнги на одном уровне. В голове так и не хотело проясняться, но его всего колотило от абсолютно необъяснимой тревоги. Он не мог дать этому чувству никакого конкретного описания. Приходилось прилагать просто титанические усилия, чтобы сидеть в кровати неподвижно, потому что хотелось по меньшей мере вскочить, убежать, лишь бы не сидеть, как будто в ожидании приговора. Все, что он мог, это смотреть на посеревшее запрокинутое к потолку лицо Юнги и надеяться, что тот все же наберется смелости закончить начатое. — Ты совсем не помнишь того, что ты увидел в галерее? — голос дрожал, и он неконтролируемо глотал буквы, пытаясь оставаться сильным для Чимина. — Н-нет, мне очень жаль, — прошептал Чимин. Повышать голос до привычного тембра совершенно не хотелось. Отчего-то казалось, что этого будет достаточно, чтобы уничтожить остатки комфорта, которые хранила их спальня в напоминание о былых, тихих временах штиля. — За что ты извиняешься? — Я ведь все испортил. Это было так важно для тебя… — Для нас, — перебил Юнги. Он вернул свой взгляд Чимину, сконфуженно поджавшему губы. — Насколько бы ни было ужасно произошедшее, оно точно стало куда важнее для нас, чем та дурь, что была в моей голове, когда я все это делал, — они молчаливо смотрели друг на друга. Юнги должен был дать тем событиям словесную форму. Как бы измучен и слаб ни был Чимин, им было необходимо наконец-то поговорить. — Я сделал очень большую глупость, — Чимин покачал головой, робко, совсем неуверенно коснувшись пальцами предплечья Юнги. — Ты очень давно не гостил у меня в мастерской. Этого было достаточно, чтобы убедить себя в том, что ты ни о чем не узнаешь и развязать себе руки. Я искал любую возможность прикоснуться к тебе, запомнить все до мельчайших деталей, чтобы воссоздать такого же тебя у себя. Ты был очень занят работой, я не виню тебя, но я был безумно одинок, — он замолчал. Признаваться в таком даже самому себе было ужасно стыдно, а теперь он должен был сам все рассказать человеку, который стал невольным соучастником его мании. Чимин не перебивал, пусть хотелось, здесь и сейчас, начать извиняться и просить прощения за то, чего уже было не вернуть. Даже когда он ответил согласием на предложение Юнги начать встречаться, даже когда начал ходить на свидания, принимать подарки, учиться говорить «мы» вместо «я», Чимин продолжал убеждать себя в том, что все это несерьезно, что это никакие не отношения. Он никогда не вкладывался в них так, как это делал Юнги. Для Мина возможность пригласить его на свидание была сродни дару небес. Он ходил за ним хвостиком, не оставляя без своего внимания ни на минуту. Он был влюблен без памяти еще тогда, когда только увидел Чимина, а сам Чимин мог только скромно улыбаться и надеяться на то, что Юнги все это быстро надоест. Шли недели, за ними шли месяцы, а Юнги так и не терял веры в то, что Чимин самая настоящая драгоценность. Игра перестала быть таковой, когда Юнги, в очередной вечер после долгой больничной смены предложил Чимину остаться не на ночь, а навсегда. Тот переезд стал для них одним из самых трудных испытаний, однако, проснувшись вновь в доме Юнги, Чимин наконец-то смог признать, что выпустил ситуацию из-под своего контроля. Он влюблялся долго, по крупицам, запрещая себе вновь становиться безбожно уязвимым и слабым для другого человека. Юнги всегда был спокойным, не проявлял никаких признаков горячего темперамента, да и вообще, казалось, приходил в движение по утрам только ради Чимина, пусть и ненавидел подъем в ранние часы. В него невозможно было не влюбиться, но от того становилось только страшнее. — Я всегда был убежден, что это останется только моим грязным секретом, — Юнги поморщился, будто бы признание доставляло ему физическую боль. — Намджун и Хосок тоже не знали, даже когда прятать все это стало слишком сложно. Я не гордился своим поступком ни тогда, ни сейчас. Глаза Чимина расширились. Это было так просто, но совершенно не приходило ему в голову. Он и подумать не мог, что все те ночные поползновения всего лишь были способом Юнги побыть рядом, хоть и не с ним самим, а с его копией. Холодной и неживой, зато никогда не имевшей ничего против прикосновений и разговоров по душам. — К-когда все случилось, я подумал, что это может помочь тебе, — голос Юнги хрипел, он не мог смотреть на Чимина, слыша его вновь сбившееся частое дыхание. — Не знаю, чем я думал, да и думал ли вообще, но я был уверен, что тебе просто нужно увидеть себя со стороны, посмотреть, как на тебя смотрят другие, чтобы перестать стесняться, — одинокие соленые слезы сорвались с ресниц, будто ставя точку. Чимин судорожно перебирал свои мысли, моля сознание восстановить в голове злополучный вечер, но все будто размылось, затерлось. Юнги не нужно было продолжать, чтобы заставить его осознать случившееся, все и без того было очевидно. Чимин мог на пальцах одной руки сосчитать все те немногочисленные разы, когда с ним случалось нечто подобное, и виной тому всегда был один и тот же человек и его несносное поведение. Чимин знал, как именно смотрели на него другие люди, его совершенно точно не нужно было этому учить, но не вина Юнги, что он не догадывался о том, каким уроком послужит для него такое знание. — Ты думал, я никогда не вижу, как на меня смотрят? — Чимин едва мог собраться, для того чтобы сказать что-то внятное. Сердце болело, давя на легкие своим бешенным стуком. — Нет, но… — Юнги, — Чимин перебил его, звуча слишком холодно и отстраненно. Ему не хотелось озвучивать очевидное, это было слишком жалко и мучительно. Он буквально чувствовал вновь и вновь, как его без конца пытались поставить на место, показать, кем он, в сущности, был, будто бы кукольными в нем были даже мозги. — Я живу с этой внешностью всю свою жизнь. Думаешь, за все это время я не догадывался о том, как выгляжу? — Я совсем не это имел в виду. Знаю, что думал слишком поверхностно, но ты ведь никогда не любил себя, всегда так стеснялся. Ты даже не представляешь, насколько прекрасен, я думал, ты сможешь увидеть эту красоту в глазах других, — Юнги ссутулил плечи и поник. Чимин опять огрызался, в попытках уйти, закрыться, уколоть и заставить вновь забыть обо всех проблемах. — Эта красота главное проклятие моей жизни, — он сжал кулаки, невольно напрягаясь, будто бы Юнги мог затеять драку и пожелать навредить ему. — Прошу тебя, расскажи. Ты хоть когда-то говорил об этом? — Юнги было плевать на все, плевать на гордость, на крохи самообладания. Он вцепился в запястья Чимина, словно на свете больше не осталось ничего живого, и осел, скатившись коленями на мягкий ворсистый ковер. Ему не было стыдно и не было жаль, когда он на самом деле принялся умолять, в надежде подло заставить Чимина чувствовать себя неловко и сжалиться над ним и его глупым сердцем. — Мама, — только и смог промямлить Чимин. Он не мог смотреть на такого Юнги — разбитого, униженного, но готового пойти до конца ради него. Глупо, абсурдно, вот только Чимин поклялся себе, что сегодня положит конец всему. Это было гораздо сложнее, чем все, что он только мог себе вообразить. Он жил только ради того, чтобы забыть, а теперь буквально разрывал едва заживший рубец до крови. — Она очень быстро догадалась. — Поэтому ты поехал к ней? — Чимин кивнул, протяжно сглатывая вязкую слюну. Язык не поворачивался продолжить, он не мог унять дрожащие губы и приказать легким работать. Мама напоследок сказала, что лучше отделаться от этого быстро, сорвать с себя как пластырь и навсегда отпустить, и Чимин пытался следовать ее совету, пусть сейчас он казался непосильным. — Она не знает и половины, — в конце концов выдал он, и это была чистейшая правда. Она и сама поняла слишком многое, а Чимин не собирался доводить ее до сердечного приступа. — А Тэхен? Почему не он? — Он ничего не знает. И, Юнги, — он вздохнул, шмыгая носом. — Прошу, как бы ты ко мне не отнесся после, он не должен ничего узнать, — Чимин невольно нахмурился, выжидающе глядя на старшего. — Конечно. Что бы там ни было, я всегда буду на твоей стороне, Минни, я ни за что никому не расскажу, клянусь, — Юнги по-прежнему сидел на полу, уткнувшись лбом в подрагивающие под одеялом колени Чимина. — Это были мои первые серьезные отношения, — смотреть на Юнги больше не было сил, и тот, явно чувствуя переменившуюся атмосферу, тоже не смел поднять головы. Казалось, впервые никто из них даже вспомнить не мог о том, как сильно их руки сжимали друг друга, будто разожми кто из них пальцы на какую-то долю секунды, как они упадут. — Можешь считать меня идиотом, но я любил его больше жизни. Он был совсем другим, уже взрослым, с образованием, с работой, совершенно другого поля ягода. Я поверить не мог, что такой, как он, мог обратить свое внимание на такого, как я. Чимин горько усмехнулся. Тогда, будучи совсем еще юным подростком, он даже думать не мог о том, что взрослые состоявшиеся люди никогда не выбирают себе в партнеры вчерашних детей. Для него это было невероятной удачей, возможностью всей его жизни. Обычный мальчик из Пусана тогда и мечтать не мог о жизни в шумном Сеуле отдельно от родителей, в своей маленькой, но семье. Он верил в свершившееся чудо, верил обещаниям показать «свой мир», верил, что Минхо поможет ему встать на ноги, поступить в университет, который для Чимина всегда являлся чем-то немыслимым. — Он очень красиво говорил, многое обещал и очень многое мне дал, — Чимин видел, как напряглись плечи Юнги, но он не перебивал и только сильнее прижимался лбом к сбившемуся одеялу. — Он всегда говорил, что я красив, как самая искусная фарфоровая кукла, вот только изуродованная. Слишком толстая, слишком вульгарная, слишком серая. Он всегда пытался сделать меня лучше, еще красивее, еще с-сексуальнее, — Чимин невольно сглотнул, переводя дух. — Он всегда был недоволен тем, что я прикладываю слишком мало усилий. Он ненавидел опускаться до моего уровня и учить меня всему как несмышленое животное. Юнги тяжело выдохнул. Даже в таком тусклом освещении Чимин отчетливо видел заходившие на щеках желваки. Ему никогда не приходилось видеть в старшем агрессию, но сейчас ей сквозило за версту, будто бы он готов был вскочить и здесь и сейчас броситься на виновника своей злости. Это пугало. Не так сильно, как если бы он на самом деле знал каков Юнги в гневе, как если бы он был на голову выше и вдвое шире плечах… — Он бил тебя? — прохрипел Мин. Он пытался успокоиться, дослушать, вести себя спокойно, но слушать ледяной голос Чимина было невозможно. Он говорил об этом так, будто бы такое поведение было нормой, будто бы это продолжалось с ним до сих пор, будто бы все это был заготовленный отрепетированный текст, который он выдавал миллионы раз, утратив всякое понимание произносимых им слов. — Очень редко, — покачал головой Чимин, позабыв о том, что Юнги его вовсе не видел. — Он всегда знал, как задеть за живое. Его обещания сделать меня достойным человеком очень быстро превратились в снисходительное желание сделать из меня хотя бы подобие красивой игрушки, раз на большее я способен не был. — Блять, — Юнги зажмурился так плотно, что веки затряслись и заболели, сменяя черноту белесыми бликами. — Он принуждал тебя заниматься с ним сексом, я прав? — он замер, ожидая ответа. Юнги чертовски сильно не хотел мучать Чимина, но в таком вопросе лучше не позволять себе додумывать лишнее. Он должен был знать, что именно произошло, пусть и хотелось придушить себя, наступить на собственное горло, чтобы никогда не затрагивать эту тему. — Я никогда не хотел. Он был моим первым партнером, и я на тот момент совершенно не был готов к чему-то серьезному. Мне хватало поцелуев и рук, я даже думать не хотел о большем, но он не был ребенком, как я. Ему нужен был секс, ему нужно было снимать напряжение после работы, так что мне казалось нормальным просто помочь ему с этим, пока ему не надоело заниматься сексом «как старики». — Почему ты не сказал мне? — Юнги вымученно простонал, бездумно сжимая пальцы на чужих запястьях все сильнее. — Ты должен был сказать, что любая близость для тебя табу. Я бы никогда не позволил себе и пальцем тебя тронуть, если бы ты только сказал, — он возил носом по одеялу, сгорая от чувства вины. Как он мог так сильно погрязнуть в своих розовых очках? — Я был уверен, что ты просто стесняешься, что тебе не нравится свое тело и поэтому ты не хотел, чтобы я прикасался к нему. — Как я мог? Ты был так влюблен в меня, а я впервые за прошедшие лет десять столкнулся с тем, что снова кому-то понравился. Поначалу я думал, что весь твой запал пройдет раньше, чем у меня успеет возникнуть хоть какой-то интерес. А потом я и сам влюбился. Что я мог сказать? Ты бы бросил меня в ту же минуту, если бы я тебе сказал, что у нас не может быть и шанса на нормальную близость. Не строй из себя героя, никто не станет подбирать объедки, когда любой другой партнер будет лучше во всем. — Что ты, черт возьми, несешь? Чимин, ты слышишь себя? — он не выдержал, вскидывая покрасневшие от невыплаканных слез глаза на младшего. — Какие еще объедки? С чего ты вообще взял, что я бы отказался от тебя? — Я и сейчас не могу ждать того, что ты смиришься со всем этим враньем и моим состоянием, а тогда ты даже знать не мог, стоит ли игра свеч. Я был уверен, что справлюсь, что переборю себя, прошло столько времени. — Чимин, ты самый прекрасный человек, которого я когда-либо встречал в своей жизни. Как ты можешь говорить такое? Ты ведь такой добрый, искренний, умный и действительно невероятно красивый, — сердце разрывалось, а одинокие слезы превратились в градом катящийся поток. Ему было так больно и обидно, но не за себя, а за Чимина, который относился ко всему произошедшему с ним, как к переменной облачности в прогнозе погоды, совершенно не замечая. — Я не должен этого спрашивать, так что не говори, если не хочешь, но ты хоть иногда получал удовольствие от секса? — Не знаю, — Чимина всего передернуло, пусть он и пытался сохранять лицо. — Мне всегда было достаточно видеть, что он успокаивался. Минхо постоянно лез ко мне с тем, что в моем возрасте не положено годами жить без э-этого. Он сам и недели не протянет, но мне его непонять, — он глубоко вздохнул. Секс всегда в его голове был слишком сложной частью взрослой жизни. В подростковом возрасте невозможно было избавиться от флера запретного романтизма, сквозившего из каждого фильма или книги. Все это казалось таким заманчивым, недостижимым. Половина одноклассников Чимина побывала в постели девчонок впервые еще в начале старшей школы, пока он сам мог только гадать — случиться ли ему хоть когда-то испытать что-то подобное на себе. Один факт того, что он был геем, сужал список потенциальных партнеров до минимума, а сам он был слишком тих и застенчив, чтобы научиться пользоваться грайндером или чем-то подобным. До начала своих первых отношений он едва ли мог догадываться обо всех тонкостях, а потому даже не задумывался о том, хочет ли попробовать, какие чувства будет испытывать и будет ли ему приятно. Чимин смирился со своим положением в обществе и продолжал вести свою скромную жизнь, в надежде не выдать своего секрета злобным детям в школе или родителям, реакцию которых предсказать было невозможно. Для него секс быстро стал чем-то абсолютно переоцененным. Он думал, что в гомосексуальных отношениях его будет ждать множество сюрпризов, однако всю свою сексуальную жизнь в них он мог описать одним едким словосочетанием «супружеский долг». Ничего кроме. Чимин наивно полагал, что все зависит от чувств, но правда уперлась в простую физиологию. Он просто научился терпеть и улыбаться, пережидать не самый приятный момент, чтобы после, поздним вечером, они могли спокойно посмотреть фильм или просто провести время вдвоем. Поначалу это было совершенно несложно, так что он быстро втянулся и начал понимать, что, возможно, такая семейная жизнь и соответствовала чему-то волшебному из любимых им романов. Но затишье длилось недолго. Минхо было недостаточно. Он твердо вознамерился сделать из Чимина самую искусную куклу для плотских утех, совершенно не поинтересовавшись желанием самого Пака на этот счет. Терпеть становилось все труднее, а Минхо не был готов выносить его «капризы» и недовольное лицо. Он хотел слышать восторженные стоны, ничего не просить и всегда получать умелый рот и готовую задницу по одному мановению руки. Чимин не мог ему этого дать, а потому вся романтика вмиг перекрылась бесконечными упреками и скандалами, порой доходившими до драк, больше похожих на избиение лежачего. Потому что Чимин был слишком тихим, тепличным ребенком, в жизни не получавшим по лицу. — Чимин, посмотри на меня, пожалуйста. Чимин не сразу среагировал на дрожащий заплаканный голос Юнги. Мин плакал так редко, что он даже не смог узнать его звучание. Ослушаться он бы просто не посмел, пусть в груди и кололо от чувства вины. Чимин не хотел смотреть на Юнги, не хотел видеть его покрасневшие глаза и опухший нос. Он не хотел видеть страдания по-настоящему любимого человека, зная, что виной им был он сам. Юнги не должен был всего этого слышать и знать, он не должен был возиться с ним и переживать. — Мы со всем справимся, ладно? Слышишь? — Мин потрепал его за коленку, плохо контролируя силу своих рук. Он выглядел так разбито, будто бы боль Чимина, давно привыкшего к ее грузу, перелегла к нему на плечи. — Я больше не стану пытаться вытащить тебя с работы, но ты пообещаешь мне здесь и сейчас, что на ближайшее время ты возьмешь на себя полставки, а в остальное время мы будем исправлять все то, что наворотили, хорошо? — он нетерпеливо пересел с пола на край кровати, с мольбой заглядывая в чужие стыдливо прикрытые глаза. Чимин только слабо дернулся, но позволил оказаться почти вплотную к себе, чувствуя, что и сам нуждался в этой близости, в том, чтобы ощущать присутствие старшего. Все произошло так быстро. Он по-прежнему не мог поверить в то, что Юнги не убежал от него сверкая пятками, как от прокаженного, а сидел рядом, горько плача и виня во всем свою невнимательность, будто бы она и была главным источником всех бед. Он не ждал, что Юнги поймет, не ждал, что тот останется, и точно не думал о том, что тот предложит ему не забыть обо всем этом, а наоборот разобраться, попробовать исправить, пусть сам Чимин совершенно не верил в успех. — Ты ведь наверняка даже не думал обращаться в полицию? — Я любил его, даже когда уходил весь в синяках. Мама не пустила меня к нему, после того как я приехал погостить к ним с отцом впервые за долгое время, мы с Минхо тогда уже съехались. Я злился на нее и больше всего боялся той взбучки, которая меня ждала за то, что я без предупреждения остался у них дольше положенного. До меня долго доходило, что не возвращаться к нему было правильной идеей. Минхо писал мне гневные сообщения, угрожал, называл шлюхой, но в конце концов тоже смирился с тем, что ему придется искать себе кого-то другого. Он сам собрал все мои вещи и выкинул их к нашему дому, как какой-то мусор. Но это помогло мне не сорваться и не вернуться к нему, потому что больше ничего не держало меня в его квартире, он сам поставил точку, пусть я тогда этого не принимал или не хотел понимать, — Чимин пожал плечами, задумчиво исследуя выступающие вены и жилки на чужих бледных руках, не отпускавших его собственные. Ему невероятно сильно хотелось объятий, впервые за долгое время он сам наклонился поближе, утыкаясь мокрым носом в подрагивавшее от всхлипов плечо Юнги. — Пожалуйста, позволь мне все исправить, — Юнги рвано дышал и только и мог, что мочить слезами чужую пушистую макушку, так доверительно прижавшуюся к нему.