Why you've been so rude?

Они не спали всю ночь до утра, так и сидя вплотную друг к другу и плача, от накопившейся боли недопонимания. Им было о чем подумать, прежде чем новый день вступит в свои права и заставит их обоих принять новую реальность. Они ни о чем не договаривались, не клялись в любви и верности до гроба, но было ясно, что эта ночь должна была стать последним пристанищем слабости. Оба больше не имели права пасовать, а потому прошедшие часы были ценны вдвойне, как последние минуты затишья перед самой страшной и выматывающей битвой, из которой они могли уже и не вернуться вдвоем. Впервые им приходилось молчать так долго, когда невысказанными оставались миллионы неуместных вопросов и слишком болезненных «люблю». Под утро они перебрались на кухню, когда слезы и извинения поутихли, а опухшие глаза требовали отдыха. Чимин даже не пытался привести спутанные, местами слипшиеся в сухие ниточки волосы, всю ночь перебираемые дрожащими пальцами Юнги. Должно быть он никогда прежде не чувствовал отсутствие дискомфорта от нахождения в настолько разбитом и потухшем состоянии рядом с кем-то из близких. Для многих такая слабость — непозволительная роскошь, а он только и мог, что сонно, едва ли вменяемо смотреть на Мина, неторопливо варившего в турке терпкий кофе. Пронзительная тишина, окутавшая их небольшую квартиру, будто охраняла их от не успевшего проснуться мира. За окном по-прежнему стояла морозная тьма, едва посветлевшая от проблесков первых солнечных лучей на востоке. Близилась зима, а за ней и начало весны, ознаменовавшее начало их отношений. Подумать только, прошел почти год. Скажи кто Чимину тогда, что сумасбродный скульптор, на выставку которого его силком притащит Тэхен, станет его новой надеждой, новым стимулом продолжать жить, он бы ни за что не поверил. Все это казалось немыслимым, катастрофически далеким и совершенно несовместимым с нынешней реальностью. Прошел почти год, он упустил почти целый год из-за собственного недоверия и страха рассказать хоть кому-то о том, что ему пришлось пережить. Чимин бы никогда не подумал, что его ложь и бесконечные утайки приведут к тому, что когда-то активный, влюбленный в свое дело Юнги будет также разбито, как и он сам, в очередной раз за прошедшие сутки пускать слезы в кружку с кофе. Если бы он только мог знать все уже тогда. Юнги попытался выдавить из себя подобие улыбки, но выходило у него, откровенно говоря, скверно. Чимин знал, о чем тот думал, но совершенно не знал, как переубедить его, заставить позабыть об идее собственной вины за невнимательность, попытки в какой-то мере настоять, переломить с самого начала стоявшую между ними стену. Они оба были загнаны страхом и не покидающим мысли ощущением того, что было слишком поздно. — Как долго еще будет длиться твой отпуск? — голос Юнги сорвано хрипел. — Я обещал снова выйти в начале рабочей недели, я и без того сейчас злоупотребляю добротой Чхве, — Чимин покачал головой. Он знал, что Юнги теперь наверняка с удвоенной силой примется настаивать на том, чтобы он завязывал с работой. Та была предметом споров в их отношениях еще задолго до сегодняшнего разговора. — Хорошо, — Чимин удивленно поднял брови, едва не подавившись горячим чаем. — Я говорил тебе, что не стану больше давить на тебя с этим. Если тебе правда нужно время там, то мне просто придется научиться принимать это и лучше заботиться о тебе после всего этого дерьма с внеплановыми дежурствами, — Юнги покачал головой и тяжело вздохнул, принимая свое окончательное поражение в этом вопросе. — Думаю, нам сейчас и не стоит бросаться с места в карьер и сразу приниматься за совместную жизнь нос к носу. — Спасибо, — только и сумел пробормотать Чимин. — Ты не должен благодарить меня за такие вещи, прошу тебя, я чувствую себя каким-то извергом, но я правда очень сильно беспокоился о твоем состоянии в последнее время, — Юнги вздохнул. Он жутко злился на себя, да и возможно немного на Чимина. Неумение младшего хоть в каких-то вопросах обоснованно выстраивать личные границы завело их в настоящий тупик, из которого теперь будет невероятно трудно выбраться. — Мы начнем ходить к психотерапевту, вместе, — Юнги даже не ставил этот факт под вопрос, но все же был рад, когда Чимин неуверенно, но все же согласно кивнул. Юнги думал об этом достаточно. Вряд ли они смогут самостоятельно разгрести ту кашу, которую заварили. Он не имел ни малейшего представления о том, как именно стоило вести себя с Чимином. Им нужно было построить здоровые отношения с нуля, потому что все прошедшее время они оба жили в слишком глубокой лжи, присыпанной ослепленной влюбленностью. Знали ли они друг друга на самом деле, сколько всего в их жизни вовсе не было правдой, а являлось бесконечными хрупкими костылями, поддерживавшими нарисованные декорации? Глупо было бы полагать, что одна слезливая ночь и разговор по душам в действительности кардинально изменят их отношения. Чимин по щелчку пальцев не научится говорить правду о своих чувствах и желаниях, да и вряд ли разберется в них, пока те покрыты липким страхом и бесконечными шишками от былых ошибок. Юнги нужен был рецепт, четко вымеренная инструкция по бережному обращению с чужим едва бьющимся сердцем. Он боялся причинить боль вновь, неосторожно заставить Чимина чувствовать себя уязвимым, и обязанным соглашаться на что-то, чего он попросту не мог потянуть. Впрочем, в той же мере нельзя было утверждать, что никаких изменений не произошло. Со стороны могло бы показаться, что их отношения натянулись еще сильнее, чем то было до отъезда Чимина домой. Юнги, не став слушать никаких доводов и возражений самолично перебрался жить на скромный диван в гостиную. Теперь они пересекались только на кухне или по договоренности на территории Юнги, чтобы посмотреть какой-нибудь фильм, но ничего более. Из их быта исчезли ночные недо-объятия, любые виды поцелуев, даже на прощанье в щеку, будто между ними никогда не было всех тех чувств и романтики. Одним днем они превратились в добрых сожителей, в действительности оказавшихся едва ли близкими друзьями. Чимин бы солгал самому себе, если бы сказал, что совершенно не скучал по тому телесному контакту, который успел стать частью его рутины. Они сидели совсем близко, но Юнги лишь ласково и немного обеспокоенно улыбался ему, вместо того чтобы привычно привалить к своему плечу и вплестись пальцами в единственное беспрекословно дозволяемое — волосы. Такой Мин казался совершенно непривычным и отстраненным. Он и вправду начал бояться иной раз слишком громко вздохнуть в присутствии Чимина, и жить так становилось совершенно невозможно. Чимин постоянно чувствовал себя каким-то прокаженным или смертельно больным, но Юнги на его неуверенные признания отвечал всегда одинаковыми трусливыми, поломанными улыбками и клятвами в том, что Чимин для него все еще остается самым любимым на свете человеком. Не помогало ничего. В конце концов, под гнетом вины и желания начать хоть что-то менять в сложившихся обстоятельствах, Чимин принял не вполне приятное, но, как он убедил себя, правильное решение о переводе на неполную ставку. Финансы позволяли не думать еще долгое время хотя бы об этой стороне вопроса. Вот только его присутствие в квартире не поменяло ровным счетом ничего. Юнги как по графику сбегал к себе в мастерскую под предлогом того, что Чимину нужна была свобода и время наедине с собой, но все это совершенно не имело никакого смысла. Чимин соскучился по нему, соскучился до тянущей боли в груди и тихих слез в подушку по ночам. Он жалел о том, что не позволял всему развиться своим чередом, снова жалел, что не сдержался, и клял себя за то, что все же рассказал. Ему оставалось только с тупой надеждой ждать приближающейся на календаре даты их первого сеанса с психотерапевтом. Все, что ему оставалось, это уходить в бесконечное чтение отложенных на лучшие времена книг и молиться, чтобы к моменту злополучного приема от них с Юнги еще было бы, что спасать.

***

Стоит ли говорить, что все опасения Чимина оказались лишь напрасной тратой нервов? Их, как она сама в шутку себя называла, надзирателем стала очень милая женщина, которой едва ли можно было дать больше сорока. Миен больше походила на добрую тетушку, чем на какое бы то ни было подобие строгого воспитателя, коим она, смеясь, себя величала. Чимин совершенно ничего не знал о ней до знакомства и очень боялся того, что она осудит их за все же далеко не самые «нормальные» отношения. Сама же Миен, как выяснилось, целенаправленно специализировалась на проблематике однополых пар и была очень рада принять их у себя и помочь. Все это было в первую очередь заслугой Юнги, принципиально решившего найти им лучшего специалиста, какого только они могли себе позволить, а Миен подошла на эту должность как нельзя лучше. Оглядываясь назад, должно быть самым сложным испытанием для Чимина стали первые одиночные встречи. Он проплакал с добрых полчаса, пока Миен пыталась уговорить его поделиться своим прошлым. Он был уверен, что труднее, чем с Юнги быть просто не может, но, как оказалось, Чимин был совершенно неспособен открываться посторонним людям, пусть те и пытались ему помочь. В тот день Юнги прождал его в приемной почти два часа, вместо того чтобы успеть и самому попасть на прием. Миен тогда подозвала его к себе на жалкие пять минут лишь для того, чтобы порекомендовать не трогать Чимина в тот вечер, но при этом не спускать с него глаз ни на минуту. Та ночь выдалась до ужаса странной. Чимин чувствовал себя настолько разбитым и опустошенным, что даже не сразу заметил скромное присутствие Юнги в углу комнаты. Тот так и не ушел к себе в гостиную, а Чимин был слишком сильно вымотан эмоционально, чтобы найти в себе силы пригласить старшего хотя бы прилечь на край кровати. Сложнее было только на следующий день, когда Миен без промедлений назначила, по окончании своего расписания, встречу специально для Юнги. Чимин умом понимал, что это было просто необходимо для того, чтобы они могли двигаться дальше, но отпустить Юнги было сродни пытке. Он успел в достаточной мере прийти в себя, и теперь никак не мог переключить непослушные мысли с беспочвенной паники. Он запугал сам себя так сильно, что Юнги буквально не мог выйти из дома, ведь каждая его попытка убедить Чимина в безопасности и необходимости происходящего вызывала горькие слезы и трусливо дрожащие губы. Стыдно было даже вспоминать, ведь Юнги пришлось звонить Миен и просить ее поговорить с Чимином, будто тот был капризной пятилеткой. Они тогда дружно по крупинкам выскребали из подсознания Чимина все те непрошенные мысли, сводившие его с ума. Было очень непросто признать, что его страхи кружились вокруг одного единственного подозрения, что Миен углядела в нем психа или чего хуже выдумщика-плаксу и теперь собиралась рассказать Юнги о его безнадежности. Впрочем, терапия давалась непросто не только ему одному. Юнги, хоть и был в душе истинным романтиком, никак не мог научиться элементарной привычке засыпать Чимина комплиментами, дабы предупредить беспочвенную тревогу. Всевозможная похвала стала приятной мелочью, но, к их удивлению, скоро растопила лед и перестала казаться бесчувственным исполнением чужих поручений. Юнги вошел во вкус, а Чимин только и рад был развесить уши и наслаждаться повышенным вниманием к своей персоне. Под чутким контролем они мягко и без лишней турбулентности вновь начали вводить в свой быт минимальный телесный контакт. И каким же сюрпризом для них с Юнги оказался тот факт, что именно это испытание, среди прочих, казалось бы, второстепенных нюансов, станет самым простым и на удивление приятным. Этап выяснения отношений и проработки старых травм занял у них не один месяц, а потому они так остро изголодались по прикосновениям, что едва не накинулись друг на друга, когда наконец получили от Миен зеленый свет. Самые простые вещи были для них в новинку. Чимин, совершенно отвыкший проявлять свою тактильность, смущаясь и заливаясь всеми оттенками красного впервые прикасался к телу Юнги по собственному желанию, исследуя его с горящими глазами, пока старший только утробно покатывался со смеху, целуя пышную макушку. Методом проб и ошибок они чуть ли не по линейке заново разделили тело Чимина на участки вызывавшие наибольшие трудности и принесли все «натроганное» добро Миен. С талантом Юнги дело шло удивительно споро . Проговаривая эпизоды, повлекшие стойкую неприязнь к своему телу, Чимин вскоре, светясь как самая яркая рождественская елочка, и сам стал забираться к Юнги на колени в любую свободную минуту, требуя объятий и совсем еще детских поцелуев. Однако, в их жизни настал момент, который откладывать дольше было просто невозможно. Они так и не занимались сексом, да и в целом старательно обходили любые прикосновения к гениталиям и слишком интимным эрогенным зонам. Теперь это не смущало никого из них, кроме Миен. Она настаивала на том, что не видит в Чимине потери влечения, а потому считала необходимым преодоление последнего барьера. Юнги после ее слов просто помешался на подготовке и желании все сделать правильно, пусть и сам Чимин уже, казалось, переживал на этот счет даже меньше, чем он сам. Было время, когда Юнги весь красный и нервный вломился в спальню к Паку и заявил, что совершенно не против побыть снизу хоть до конца своих дней, если самому Чимину будет от этого легче. Он был тогда настолько взволнован и смущен, что Чимин не смог сдержать вырвавшегося из груди смешка. Ему пришлось проявить немалую настойчивость для того, чтобы окончательно убедить Юнги в том, что им совершенно не нужно было переламывать себя и пытаться что-то менять. Он и сам готов был провалиться под землю от стыда, но постарался набрать в легкие побольше воздуха и объяснить все Юнги буквально на пальцах. Тот наотрез отказывался верить в то, что Чимин до сих пор искренне не желал быть в постели сверху, при том, что никогда не получал удовольствия от секса в своей позиции, да и похоже не верил в то, что ему это хоть когда-то удастся. Юнги хотел все сделать как положено, а потому принципиально оповестил своих друзей о том, что они при всем желании не пробьются к нему на телефон в течении выходных. Он проследил и за графиком Чимина и постарался выбрать самый удачный для них вечер, чтобы младший не был слишком вымотан и уж точно не был должен на следующее утро бежать в отделение. Разумеется, выбранная дата не стала для Чимина сюрпризом. Он старался не показывать Юнги своего волнения, но сам начал витать в облаках и нервно трястись дня за три. Не сказал он Юнги и о том, что был вынужден воспользоваться своим правом на звонок Миен, чтобы хоть как-то успокоить расшатавшиеся нервы. Какой бы большой путь ни был позади, сколько бы препятствий он ни преодолел, страх того, что все былые образы вернутся, стоит им только приступить к делу, никогда его не покидал. Никакая Миен не могла дать гарантий на то, что его мозг не взбунтуется и не устроит им истерику или нервный срыв в самом начале процесса. Эти мысли терзали его всюду — во сне и на работе, по дороге в душном автобусе и среди пестрых упаковок продуктов на полках магазинов. Чимин нигде не мог найти успокоения, пусть и пытался прибегать ко всем тем нехитрым техникам, которым успел научиться во время приемов. В конце концов он смирился с фактом того, что просто не сможет отделаться от них до тех пор, пока все не случится. Он был на взводе с самого утра, пусть на работе и приходилось бегать без передышки и хоть какой-то возможности присесть. Он знал, что Юнги наверняка проведет весь день дома, меняя простыни, проветривая комнату и запасаясь презервативами и смазкой. Все это невероятно сильно смущало и непривычно заводило. Юнги как-то усадил его за ноутбук и заставил смотреть какое-то домашнее порно с просторов интернета, чтобы убедиться в том, что Чимин будет знать, как все будет происходить между ними. Он знал от Миен, что та говорила с Чимином о том, насколько извращенными были его представления о близости, но все равно захотел лично проконтролировать то, что младший не будет ждать от него какого-нибудь БДСМ с элементами унижения или какой другой дури, которую мог практиковать тот ублюдок, не считавший нужным найти кого-то со схожими потребностями, как и у него самого. Все это было невероятно неловко. Чимин в какой-то мере начал чувствовать себя настоящим калекой. В его то возрасте давно было пора переставать краснеть от вида обнаженных тел и неприязненно морщиться на слишком слюнявые поцелуи. Юнги посмеивался и говорил, что, несмотря на всю возложенную на его плечи ответственность, был очень рад оказаться тем, кто научит Чимина всем прелестям отношений по-взрослому. За время терапии все эти шуточки на уровне подростковых перешептываний об опыте той самой разгульной одноклассницы успели знатно приесться, но Чимин был совершенно не против услышать их еще с десяток раз, лишь бы отсрочить момент, когда Юнги, заслышав звон ключей под дверью, выйдет его встречать. Но время безбожно ускользало сквозь пальцы, пока тапочки Юнги шуршали где-то за углом, приближаясь. Чимин даже обдумывал возможность успеть забежать в ванную и запереться там, прежде чем старший увидит его, но был вынужден отказаться от этой идеи, зная, что все эти детские уловки не помогут избежать ему того факта, что им предстояло сегодня попробовать заняться сексом. — Привет, ты немного раньше, чем я думал, — Юнги улыбнулся, распахивая руки для объятий. Он больше не рвался схватить Чимина первым, прижать к себе покрепче и укачать. Привычка предлагать любой физический контакт стала для него такой естественной, что он уже и не помнил, отчего раньше так рвался задушить младшего своей любовью. Этому нехитрому правилу его тоже научила Миен, и для них оно мгновенно стало одним из самых успешных. Юнги боялся, что Чимин, оказавшись в комфортной для себя скорлупе, вовсе перестанет даже пытаться идти на контакт, но тому хватило всего нескольких дней и неловких ужимок, чтобы самому притиснуться поближе. — Да, Тэмин пришел на свою смену раньше, так что во мне там больше не было нужды, — Чимин ответил на объятия, смущенно прижимаясь к чужой груди и чувствуя, как заполошно билось собственное сердце. — Все прошло хорошо? — Юнги неторопливо помог ему раздеться и повесил верхнюю одежду на крючок. — Да, сегодня была очень спокойная смена, но это скорее потому, что я не застал раннее утро. Мне сказали, что там опять было два инфаркта и разрыв аневризмы, — он вряд ли сможет в ближайшее время признать это, но перевод на двенадцатичасовые дневные смены здорово пошел ему на пользу. Кардиология всегда была перенапряжена к рассвету, и он был рад, что почти перестал заставать уходящих на покой стариков и теперь мог позволить себе сконцентрировать все силы на тяжелых, но еще операбельных пациентах. — Хочешь поесть? — Боюсь, если что-то сейчас попадет мне в желудок, то меня вывернет наизнанку раньше, чем мы доберемся до спальни, — Чимин покачал головой, позволяя Юнги перехватить себя поперек спины под лопатками. — Волнуешься? — Мин обеспокоенно нахмурился, но все же не свернул с намеченного пути в сторону заправленной постели. — Еще бы не волновался, — Чимин сглотнул. Юнги учел все его пожелания и даже приглушил весь свет в комнате, оставляя лишь романтичный полумрак, в котором до сих пор явственно читались их силуэты и черты лиц. Как он и думал — все было готово. Они заранее договорились не придавать моменту излишней торжественности, так что все свечи, лепестки роз и алкоголь были сразу же исключены. Чимин нуждался в комфорте и возможности не винить себя за испорченный сюрприз, в случае если все снова пойдет не так. — Минни, посмотри на меня, — Юнги прервал поток его мыслей, заметив затравленный взгляд, обшаривавший все вокруг. — Мы в любой момент можем все отменить, выпить чаю, поужинать и лечь спать, хорошо? Ты не должен заставлять себя, если чувствуешь, что еще не готов, — он смотрел обеспокоенно и, как бы ни старался скрыть этот факт от Чимина, выглядел в той же мере испуганно. — Знаю, но я хочу? — если он и пытался звучать убедительно, то у него это совсем не вышло. — Иди сюда, — Юнги первым упал на кровать, взбираясь к изголовью и вытягивая руку, чтобы поймать Чимина, ступившего на матрас коленкой вслед за ним. — Чего ты боишься, расскажи мне, мы поговорим, и ты решишь, стоит ли оно того. — Мы и так уже обсуждали все это, — Чимин покачал головой, сворачиваясь на боку рядом со старшим и обнимая себя поперек живота. — Значит недостаточно, раз это тревожит тебя до сих пор, — Юнги тоже перекатился на бок, чтобы находиться с Чимином лицом к лицу, пусть тот и пытался всячески спрятаться и не показывать своих эмоций. — Если мне так и не понравится? — раздался тихий, едва различимый шепот. — Я правда сомневаюсь в том, что будет хотя бы терпимо, — он поморщился, стыдясь своего детского поведения. — Если будет «хотя бы терпимо» и хуже, то мы остановимся в ту же минуту. Я не допущу этого, слышишь? Врать мне смысла нет, я бы очень хотел стать с тобой еще ближе и в физическом плане, но это не значит, что для меня это жизненная необходимость или какая-то «потребность», — Юнги поморщился. Он стал ненавидеть это простое слово после того, как долго из Чимина приходилось вытягивать всю ту дурь про природу и необходимость каждого нормального мужчины хотеть секса по три раза на день. — Я хочу, чтобы все было хорошо, мне не хочется заставлять тебя жить так, — Чимин едва заметно помотал головой. — Все будет хорошо. Неважно займемся мы сексом или нет. Я буду в порядке, если этого не произойдет, мы будем в порядке, слышишь? Не заставляй себя, — Юнги вздохнул и протянул руку к чиминовому лицу, терпеливо дожидаясь, пока тот сам уткнется носом в ладонь, позволяя себя погладить по щеке и успокоить. — Давай попробуем? — Хорошо, только ты поклянешься, что не станешь ничего терпеть и будешь честно говорить со мной, ладно? — Чимин коротко кивнул, следя за Юнги, неторопливо приподнявшимся на локтях и нависшим сверху. — Говори со мной, хорошо? Я постараюсь все делать медленно, так что не бойся меня остановить в любой момент. Чимин снова кивнул, вслед за Юнги меняя позу и оказываясь распластанным под ним на спине. Он знал, свой главный страх, а потому, наплевав на все, упорно продолжал смотреть в глаза, в глубине души по-прежнему опасаясь увидеть, как ясный, искрящийся добротой взгляд замаслится грязной животной похотью и, присущей самому дьяволу, маниакальной властью. Юнги как мог старался поддерживать с ним зрительный контакт, лишь изредка уводя взгляд на неподдающиеся пуговицы чужой и собственной одежды. Такое с ним было впервые. Они оба совершенно не были поглощены страстью и нетерпением, это и не было то ленивое ненавязчивое возбуждение, что было присуще утреннему сексу. Все происходило немного скованно, механически, но так Юнги мог видеть каждую мельчайшую морщинку, слышать каждый вздох и знать, что Чимин все еще здесь, с ним, перебарывает себя и изо всех сил пытается «ничего не испортить». В конце концов накопившееся напряжение вылилось в смех. Сначала это был Юнги, не сдержавший тихого хихиканья в попытках наконец поцеловать чужие трепетно подрагивающие губы, а затем и Чимин. Они хохотали так, будто бы ничего смешнее в их жизни не происходило. Катаясь по кровати, Юнги готов был хвататься за живот от того, как сильно напряглись все мышцы пресса. Это было невероятное облегчение. Они лежали в полутемной спальне в одних трусах и безудержно смеялись до слезинок в уголках глаз, с упоением глядя на раскрасневшиеся лица друг друга будто впервые по-настоящему их увидели. Волнение вмиг растворилось, словно оно и не копилось неделями в приступах бесконечного нервного напряжения. Вся атмосфера была безвозвратно испорчена, теперь даже речи идти не могло о хоть каком-то таинственном романтичном предвкушении. Чимин чувствовал себя до ужаса странно. Он лежал совсем рядом с по-прежнему коротко хохотавшим Юнги будучи почти полностью обнаженным и совершенно открытым. Плечи давно покрылись мурашками, но только сейчас он понял, что виной тому был простой холод и ничто кроме него. Это было удивительно и непривычно, будто бы он делал что-то запретное, недозволенное. Хотелось укрыться, но не от страха, а попросту с непривычки, ведь он и не раздевался дома нигде кроме ванной, да и там исключительно для принятия душа. Было удивительно ощущать всей обнаженной спиной сопротивление простыней, прохладу воздуха и какую-то странную свободу. Чимин чувствовал себя по меньшей мере преступником, но оттого еще соблазнительнее было продолжать лежать и не предпринимать совершенно ничего. Юнги, наконец отсмеявшись, лежал рядом на боку, подперев подбородок тыльной стороной ладони. Для него момент ощущался не менее сюрреалистичным, неправдоподобным. Он пытался запечатлеть в памяти чужое едва различимое в темноте тело, впервые видимое им в таком свете. Чимин был совершенно расслаблен и улыбался так пьяно, будто бы щеки его краснели вовсе не от смеха. Он был прекрасен, и Юнги отдал бы очень многое, чтобы больше никогда не видеть того старого Чимина — зажатого, беспокойно скручивавшегося в позе эмбриона и закутанного в миллион слоев одежды. Ему шло быть свободным. — Мы попробуем? — Чимин неуверенно подал голос, наконец-то отвлекаясь от созерцания бездонного потолка. — А ты еще хочешь? — Юнги ответил вопросом на вопрос, придвигаясь и неторопливо проскальзывая рукой под чужую голову в копну вьющихся волос. — Давай просто сделаем это, — он тяжело вздохнул, тоже перекатываясь на бок и придавливая щекой чужую ставшую невероятно горячей ладонь. — Я не думаю, что нам удастся выловить момент лучше, чем этот. — Справедливо, — пробормотал Юнги, мягко прижимаясь своими губами к чужим, более влажным и полным. Он целовал неспешно, у них была вся ночь впереди, а Чимин знай себе льнул к нему, притираясь поближе, чтобы хоть немного согреть разгорячившееся от смеха тело в теплых объятиях. Юнги прижал его к себе и осторожно погладил голое бедро. Чимин в его руках подрагивал, но сомневаться не приходилось — он получал удовольствие, вовсю наслаждаясь теплом и неторопливыми касаниями. Это и правда было до жути приятно — мокро целоваться до звезд перед глазами и трогать. Оглаживать с тихим шуршанием кожу друг друга, спотыкаясь подушечками пальцев о мурашки и мелкие вздыбленные волоски. Они сплелись в тесный клубок рук и ног, едва поспевая дышать во всей этой душной неразберихе. Заправленное одеяло давно скаталось комком где-то в изножье, а простыня чудом не порвалась от их бесконечных кувырканий с краю на край. Чимин едва различимо постанывал, с трудом справляясь с тем, чтобы шевелить губами. Он был так поглощен процессом и разморен, что совершенно потерял счет времени и связность мыслей. Юнги был так нежен и так чудесно целовал шею и плечи, что не растаять было невозможно. Они обнимались так долго, что от поцелуев начали чесаться губы и ныть челюсти. Это и правда никак нельзя было назвать тем, к чему Чимин привык. Для него никогда еще секс не начинался так неторопливо, будто бы прелюдия была куда ценнее самого процесса. Но первые трудности не заставили себя ждать. Юнги в очередной раз подмял Чимина под себя, протискиваясь между его разведенных ног и прижимаясь пахом к бедру. Почувствовав чужое возбуждение, Чимин как будто очнулся. Весь сладостный туман развеялся, и он будто по щелчку пальцев пришел в себя, в полной мере осознавая то, что им предстояло дальше. — Чимин? — Юнги приподнялся на локтях, пытаясь разобрать хоть что-то. Он сразу почувствовал неладное, когда младший вмиг одеревенел, переставая отвечать на очередной поцелуй. — Все в порядке, — не своим голосом промямлил он, и сам до конца не понимая природу своих эмоций. — Я же чувствую, что что-то не так, — Юнги помотал головой и тихо выругался. — Ни черта не могу разобрать без света, может я хоть включу настольную лампу? — он уселся на пятки, неуверенно поджимая губы. Ему с самого начала не нравилась вся эта затея, пусть прошло уже немало времени с начала их общей терапии. Он чувствовал, что Чимин неуверен, что он боится, пусть не самого секса, но собственных воспоминаний. — Не нужно, я правда в порядке, просто, наверное, слишком увлекся, — Чимин взял Юнги за ладонь, сплетая их пальцы в замок. — Давай остановимся, — Юнги покачал головой, совершенно не доверяя всем этим попыткам младшего заговорить себя. — Нет! — Чимин едва не вскрикнул. — Пожалуйста, — добавил он уже чуть спокойнее, зная, что в любой другой раз ему может больше не хватить решимости. — Чимин, я беспокоюсь о твоем состоянии, мы так ничего не добьемся. — Но я правда в порядке, — принялся заверять Чимин. — Просто ты так прижался там, — он не знал, почему смущался такого простого факта. Он не мог из себя вытащить слова «член» или чего еще похуже, хотя за свою жизнь видел чужие половые органы неоднократно, да и в самом сексе точно не был новичком. — Черт, я не подумал, — Юнги с силой поморщился, пытаясь усилием воли вернуть приток крови к мозгам. — Ладно, дело и правда только в этом? — все еще неуверенно спросил он, но Чимин тут же кивнул и немного неловко заерзал, сползая на спине пониже. — Говори со мной, пожалуйста. Я не хочу ничего додумывать, — Юнги покачал головой. Чимин сглотнул и выжидающе на него уставился, но Юнги только продолжал смотреть на него изучающе. Этот взгляд не имел ничего общего с возбуждением и желанием, он был полон сосредоточенности и напряжения, совершенно не помогавших расслабиться в возникших обстоятельствах. — Я готов, Юнги, пожалуйста, давай просто сделаем это. Юнги вымученно свел брови, обессиленно падая сверху и утыкаясь носом куда-то между ключиц. Он устал, невероятно сильно устал бояться, хоть повода переживать и правда похоже не было. Он просто не мог отключить внутренние осторожность и бдительность, ставшие ему верными спутниками в последнее время. Ему не давалось справляться с Чимином так, как следовало бы. Миен говорила, что очень быстро придет естественное понимание того, что можно, а что нельзя, но этого не произошло ни через месяц, ни теперь. Юнги до сих пор не отличал плохое настроение Чимина от реальных переживаний, не видел, когда тот по-настоящему нуждался в объятиях и повышенной дозе любви. Он видел, какую боль причинял, но не мог совладать с собой. Чимин тянулся к нему, а он просто не мог отпустить ситуацию и позволить себе оступиться вновь. Он так глубоко ушел в свои мысли, что не сразу заметил, как маленькая ладошка Чимина прижалась к его щеке, заставляя приподнять голову и уткнуться губами в сладостную негу теплых, родных поцелуев. Юнги не мог не ответить. Он целовал так отчаянно, будто пытался одним напором языка передать все то, что терзало его на протяжении всего вечера. А Чимин улыбался. Ласково и нежно растягивая губы под мягкими и такими приятными касаниями, успокаивая разбушевавшееся сердце. — Давай, — Чимин приподнялся к чужому уху, шепча, а сам стянул с себя последний элемент одежды, оставаясь совершенно обнаженным и открытым для чужого взора. — Ты такой потрясающий, такой красивый, спасибо, — Юнги как в бреду осматривал его всего, насколько позволял полумрак, сопровождая каждый комплемент поцелуем то в щеку, то в шею, то в самый низ взволнованно поджавшегося живота. Чимин краснел, не зная, чего хотелось больше. Он бы с удовольствием сбежал куда-нибудь подальше. Все эти сладкие речи по-прежнему неимоверно смущали, но он бы соврал, если бы сказал, что ему это совершенно не нравилось. Юнги был горячим, его ладони шершаво скользили по бокам, спускаясь на бедра и растирая окаменевшую кожу, заставляя плавиться, буквально таять. Чимин чувствовал, как внизу живота начинало тяжелеть. Это колющее ощущение ни с чем не спутаешь, и Юнги, находившийся между его ног, наверняка наконец-то и сам заметил, что Чимин вряд ли против всего происходящего. Юнги оторвался лишь на короткие секунды, приподнимаясь и протягивая руку куда-то под подушки. Чимин удивленно проследил за ним взглядом, неожиданно для себя обнаруживая в руках старшего бутылочку со смазкой. Он совсем позабыл о том, что она нужна и теперь не мог остановить расползавшийся на грудь румянец. — Разрешишь? — Чимин даже не сразу понял, о чем Юнги его просил, но настойчиво прижавшаяся к коленке рука вмиг все расставила на места. Он так сильно смутился, что и сам не заметил, как плотно сдавил Юнги между своих ног. Разводить бедра было неловко и странно, но Юнги продолжал гладить его, не смея увести взгляд от лица и посмотреть на промежность. Чимин смотрел ему в глаза в ответ, боясь даже на секунду отвлечься. Щелкнула пластиковая крышка и, почти в тот же миг он почувствовал липкую прохладную влагу между ягодиц. Ее было так много, что он невольно приподнялся, чтобы все это не пролилось лужей на постель, но Юнги надавил ладонью на его живот, тут же прижимая обратно. Вырываться Чимин совершенно на собирался, так что постарался просто терпеливо подождать, неловко сглатывая. Возбуждение не очень-то хотело набирать обороты, он чувствовал свой член, лежавший на животе, и знал, что пройдет еще пара секунд и тот не то, что не встанет, а наоборот полностью опадет. Как бы он ни убеждал себя в обратном — он очень сильно нервничал, а вся кровь давно прилила к горящим щекам. Все становилось слишком реальным, вторая ладонь Юнги пропала с его бедра и Чимин был больше не в силах держать глаза открытыми. — Попробуй расслабиться, хорошо? — Юнги продолжал свободной рукой гладить напряженный низ живота, поднося смазанные пальцы ко входу. Чимин вздрогнул и еще сильнее зажмурил глаза, кивая. Юнги неторопливо разминал зажатые мышцы, вслушиваясь в чужое рваное дыхание и задушенные писки. Чимин почти не издавал никаких звуков, и ориентироваться становилось невероятно тяжело. Юнги привык к тому, что его партнеры всегда сами горели желанием оказаться в его постели, активно помогали и уж точно не обделяли его слух вниманием, однако Чимин был совершенно другим. Он словно специально затих, весь насторожился, будто пытаясь исчезнуть и стать совсем незаметным среди сбитых простыней и подушек. Юнги спустился с живота пониже, осторожно оглаживая небольшой член у головки. Чимин удивленно распахнул глаза и охнул, но останавливать не стал, так что Юнги справедливо рассудил, что небольшая ласка им сейчас не помешает. Он несильно сжимал, больше придавливая полу-вставший орган к животу. Рука была сухой и вряд ли ощущалась комфортно, но отвлекаться на смазку, пока Чимин все еще смотрел на него напряженным, неуверенным взглядом он не мог. Член наливался медленно, но охотно. Чимин наверняка мастурбировал редко, и Юнги не собирался упускать возможность поиграть на его чувствительности. Он наклонился к Чимину и вовлек того в очередной поцелуй, незаметно для него протискиваясь указательным пальцем внутрь зажатых и безумно горячих стенок. Мышцы поддавались легко — расслабленные и смазанные, но Чимин все равно протяжно замычал в губы будто от боли, и Юнги был вынужден отстраниться. — Что ты делаешь? — голос звучал испуганно, хоть Чимин и пытался придать ему твердости. — Ты слишком зажат, нужно немного растянуть тебя. — Н-не надо трогать там, — глаза Чимина испуганно округлились, будто бы Юнги предложил впихнуть в него колючую шишку, а не пару пальцев. — Тебе больно? — Юнги наклонился поближе, опираясь на согнутую в локте сухую руку. — Если да, то нам лучше остановиться уже сейчас. — Н-нет, но з-зачем? — Чимин был застигнут врасплох. Он ожидал почувствовать в себе горячую возбужденную плоть, привычную резь от растяжения, но никак не пальцы. — Мой член все же явно потолще пальца, тебе будет неприятно, если я без подготовки начну запихивать его. Это в целом так себе аттракцион и для меня. — Я и так готов, все будет в порядке, — Чимин не знал куда себя деть от неловкости. Он совершенно не привык слушать от Юнги такие откровения и буквально хотел провалиться под землю от стыда. Все это было слишком неловко, грязно и не очень приятно. — Позволь мне все-таки немного похозяйничать самому, ладно? Просто доверься мне и расслабься, я все сделаю и, думаю, тебе понравится, — Юнги нахмурился, разглядывая чужие жалобно распахнутые глаза. Чимин походил на маленькую запуганную собачку, которая в жизни не встречала хорошего к себе отношения, и он хотел это исправить. Дождавшись маленького кивка, он вновь осторожно протолкнул палец внутрь, прокручивая и несильно давя подушечкой на стенки. Чимин вцепился в него руками и уткнулся подбородком в плечо, чтобы спрятать свое красное лицо. Безумно неловко, так все еще и в ужасающей тишине, прерываемой хлюпаньем и вздохами. Юнги, вдруг, по большей части случайно, уткнулся пальцем в простату, давя на нее краем ногтя. Чимин взвился и тонко вскрикнул от неожиданности и интенсивности почти болезненного удовольствия. Он едва не соскочил с пальца от силы, с какой дернулся вверх. — Тише, ты так себя поранишь, прости, — Юнги с трудом удержал и себя и Чимина свободной рукой, чтобы они оба не повалились друг на друга. Он все же переживал за сохранность своего пальца, которому такими темпами грозил по меньшей мере вывих. — Боже, слишком, Юнги, — Чимин смог только жалобно простонать, невольно насаживаясь на палец еще глубже и вновь получая острый взрыв напряжения в паху. — Не дергайся, разумеется, слишком, — он недовольно проворчал. Чимин, дорвавшись до неизвестного удовольствия теперь не мог перестать ерзать на пальце, едва позволяя протиснуть вслед за ним и второй. Теперь, когда Юнги знал, где и как сильно давить, дело пошло куда быстрее. Он продолжал, не торопясь, растягивать эластичные мышцы, периодически нежно потирая пальцем чужую чувствительную простату. Чимин весь извелся и вспотел к тому моменту, когда Юнги счел подготовку достаточной и пристроился ко входу головкой члена. — Готов? — на всякий случай переспросил он. — Да, все хорошо, м-мне нравится, — смущенно пробормотал Чимин, пожевывая кожу у Юнги на плече и готовясь. Член вошел легко. Юнги уже едва сдерживал себя, чтобы не толкнуться сразу до конца. Тугой скользкий жар окутал его со всех сторон, окуная в безумно возбуждающее тепло. Чимин протяжно простонал, выгибаясь в пояснице. Больно не было, даже не тянуло, как было поначалу. Он довольно впился зубами в чужую шею, перемежая укусы восторженными поцелуями. Юнги задвигался очень медленно, стараясь то ли растянуть удовольствие, то ли разглядеть в поведении Чимина какие-то признаки недовольства, но держаться долго не вышло у них обоих и плавные толчки сменились более глубокими и быстрыми. Чимин мычал, едва поспевая отвечать на пылкие поцелуи. Его уже совершенно не волновал весь тот беспорядок, который они учинили. Слюна текла по подбородку и липко сохла на шее возле кадыка. Ему было все равно. Внизу живота томительное удовольствие взрывалось фейерверками с каждым новым движением. Секс с Юнги был просто невероятен. Чимин и подумать не мог, насколько правильно и хорошо может быть. Он чувствовал Юнги внутри себя, слышал над ухом его хриплые стоны и рваное дыхание, окончательно теряя связь с реальностью. Было слишком хорошо, и становилось только лучше пока они оба вслед друг за другом не кончили. Они оба загнанно дышали, будто пробежали стометровку. Юнги без сил повалился сверху, придавливая своим весом не менее уставшего Чимина. У них все получилось. Невозможно было не улыбаться, пусть глупо и совершенно по-идиотски. Чимин был по-настоящему счастлив, лежа в грязном белье, перемазанный спермой, смазкой, потом и еще бог знает чем. Плевать. Он чувствовал себя просто прекрасно, ощущая вес и жар не менее грязного и совершенно обнаженного тела Юнги.