Коловрат

Кнут страстно целует кожу, оставляя полосы, сочащиеся кровью. Звук хлестких ударов не смолкает ни на секунду. Какие-то обрывки прошлой жизни подсказывали ему, что обычному человеку хватило бы и десяти таких ударов, чтобы умереть в муках. Для астартес же в вопросах пыток организм порой работал против них самих. Хоть и нельзя было сказать, что ему это не на руку в данный момент. Пуста. Тиха и пуста его каюта. Когда Вторак пришел к ведущей в нее двери с Луной, то замер на пороге, не в силах войти и открыть ее. Никто больше не прыгал в дверь, царапая ее когтями. И он не знал, что паршивее — сам этот факт или следы от тех царапин, что уже никогда не дадут ему забыть. Радостный лай не встречал его. Луна все углы пролежала — собачья душа сознавала, что хозяин в печали, но отчаянно не могла понять, как же ей ее развеять. Оттого и не находила себе места. Ритмичные удары прерывал лишь редкий скрежет коготков по металлическому полу. — Вторак. — Послышался женский голос и он почувствовал затылком пристальный взгляд. Странно. Луна не оповестила лаем о прибытии незваного гостя. Вдвойне странно, учитывая то, что во вселенной есть лишь одна женщина, на которую Луна не стала бы лаять, если бы она пришла внезапно. — Уходи. — Бросает он в ответ, в очередной раз обрушивая кнут на свою спину. — Под тобой лужа крови собралась. Я… — Она осекается на полуслове, понимая, что уже не может ему приказывать. Но Вторак почему-то останавливается. — Зачем ты здесь? — Пришла, чтобы проверить, как ты. — Она подходит к нему и, не чураясь крови, присаживается рядом, подогнув под себя ноги. — Мне показалось, что в свете последних событий тебе не помешал бы рядом друг. — Друг… — Он горько усмехается. Отложив кнут в сторону, гридь уже хочет вызвать какого-нибудь служителя, но Зарина мягко останавливает его. — Давай-ка лучше я о тебе позабочусь. Не стоит другим видеть тебя в… Таком состоянии. Он молчит, благодарно кивая в ответ на заботу инквизитора. Никак не реагирует ни на прикосновения обеззараживающего раствора, отдающего едкой болью, ни на уколы хирургической иглы, сшивающей особо серьезные рассечения. Зарина хорошо знала Вторака. Слишком хорошо, чтобы пытаться не дать ему заставить себя истекать кровью за вещи, которые тот считал своими личными провалами. Он всегда делал это и по самым разным поводам. Еще задолго до…

***

— Вторак… — Мягкий голос знахарки возвращает его к действительности. — Княжич мой… Зачем вы с собой это делаете? Он смотрит на руку, исполосованную краденной отцовской бритвой и понимает, что не знает, как ответить. Как объяснить ребенку, только вкусившему жизнь, что за буря терзает его душу и заставляет исполниться такого отвращения к себе, что он готов лично причинять себе боль в какой-то совсем по-детски глупой попытке завоевать уважение предка? Имена славов никогда не отличались сложностью строения. Они предельно ясно отражали свое значение, перекликаясь с обычными словами. Имя «Вторак» означало «второй», «второй сын». Словно плевок, словно клеймо для того, кто никогда не займет отцовского престола и лишь по какой-то неведомой издевке богов пошел в довесок к первому сыну. Иной раз Вторак думал, как его судьба изменилась бы, если бы он родился раньше брата. Стал бы он таким же высокомерным гордецом или же был бы опорой для отрока, которого ненавидит его собственный отец? — Жалок… — Шепчет он, сжимая кулак. — Мой княжич, о чем вы… — Я жалок… — Он поднимает на знахарку взгляд заплаканных глаз. — Дияна… Почему князь так ненавидит меня? — Что ты, Вторак, с чего ты… — Я… Всегда старался быть хорошим сыном. Я хорошо веду себя, хорошо занимаюсь, но князь мне даже за один стол с ним, княжной и Лихобором не разрешает сесть. Я… Понимаю. Лихобор первый. Он будет князем, когда отец умрет. Он сильнее, но… Разве я правда настолько хуже? Или может я обидел его вчера? — Обидел? — Лихобор проиграл мне в дуэли и отец запер меня в темнице до ночи. — Праотец милостивый, сжалься над бедным дитя… Что за нечистая сила ими завладела, разве можно так к своему же сыну… — Знахарка, сдерживая слезы, прижимает его к себе, вопрошая у богов — как же надо было измываться над сыном, чтобы родную плоть и кровь он страшился назвать по имени. Лишь князь и княжна. — Все будет хорошо, душа моя. И это пройдет. — Как? — Как весна сменяет зиму. Как солнце меняет луну. Боги ведают, что ты чист душой и добр сердцем. И воздадут тебе по заслугам, как время придет. — И что они смогут дать мне, если Лихобор, как князем станет, голову прикажет мне с плеч снести? — Поверь мне, Вторак — благодать Праотца в стократ ценнее любого княжьего престола окажется. Нужно лишь верить. И ждать. — Поцеловав чужого сына в лоб, закончила она, уложив того спать и раскатав рукав, чтобы не дай Праотец кто-то из придворных увидел порезы на его предплечье.

***

— Что это за мир такой — «Галт», и что за проблемы на нем возникли? — Орки. — Ответила Зарина так, словно одно это слово было исчерпывающим. Вторак вздохнул. — Можешь не продолжать. Сколько не дави эту погань, она все равно возвращается… Тем лучше для моих медвежат. Будут им враги посерьезнее, чтоб молочные зубки пообломали. — Демоны были недостаточно серьезными? Гридь молчит. Зарина ловит взгляд Вторака, направленный на погребальную урну с прахом, которая стоит возле прочих религиозных безделушек в специальном углу каюты. Да уж, ей обычно приписывали прекрасное чувство такта. Однако по какой-то известной лишь Императору причине оно улетучивалось, стоило рядом оказаться Втораку. Возможно потому, что еще во время их совместных странствий он отучил ее говорить с ним языком намеков и дипломатических тонкостей. В разговоре гридь был прямым, словно стрела. Это ей в нем и нравилось. Обратной же стороной было то, что если он не хочет отвечать, то либо скажет об этом прямо, не оставив простора для фантазии, либо просто промолчит, посчитав, что тут даже слова не нужны, чтобы понять, насколько он эту тему затрагивать не хочет. — Не демоны в этот раз должны были их закалить.

***

Вторак бежит вслед за воинами, стараясь не отставать и сжимая в руке короткий стальной меч. Первый в его жизни бой в любую секунду мог стать последним — опасность была вполне реальна, в то время как подставляться ради его защиты не будет никто. Это был набег, в котором закалялся его характер и инстинкт убийцы, столь воспеваемый в их племени. Убивай и грабь чужих, чтобы свои жили и могли питаться. Оборви чужую жизнь или узри, как утекает твоя собственная. Правила были до безобразия просты и окровавленное лезвие меча уже служило показателем того, что мальчишка их усвоил. На поле боя было много соперников ему под стать — при встрече с настоящими воинами они умирали крайне быстро. Если же они напарывались на второго сына князя, то вчерашних детей хотя-бы был какой-то шанс. Приметив добычу для себя, Вторак с рывка влетает в такого же юнца, как и он, повалив его на землю. Однако удар извернувшегося противника сапогом прямо по лицу убил все мысли о том, что она окажется легкой. Они поднимаются и вступают в бой, обмениваясь неумелыми, но наполненными ярости ударами. Вятичи — мирное племя, промышляющее мореходством и рыбалкой. Они живут в чести и в достатке, не зная таких вещей, как голод, жажда или нужда в тепле. Мелочи, казалось бы. Но именно сумма этих мелочей делала между ними и племенем Вторака пропасть, которую никогда не получится преодолеть. Парируя удар, Вторак впечатывает кулак в живот противника, заставляя его так удобно согнуться. Он разворачивается, выхватывая чужой меч и наносит два последовательных удара. Первый рубит по животу, выпуская внутренности, которые его жертва судорожно пытается поймать руками перед тем, как лезвие второго меча рассекает ей горло и она падает наземь, захлебываясь собственной кровью, что красит снег под грузным телом в алый. Впервые кровавая пелена спала с глаз раньше времени. Впервые Вторак пал на колени рядом с поверженным врагом и посмотрел ему в глаза. То, что он увидел, ему явно не понравилось. Он был еще совсем мальчишкой, который, в отличие от него, меч держал впервые. Но бился как зверь, ибо защищал родную землю и родных людей. Тем не менее, ни правая цель, ни любимые люди за спиной не уберегли его от стали, которую несли умелые и привыкшие к боли руки. Искра жизни стремительно покидала голубые глаза, направленные на того, кто забрал ее. Из дома неподалеку навстречу к ним двоим выбежала женщина. Не чураясь вражеских клинков, она подбежала к поверженному мальчишке и, разрыдавшись, стала прижимать его бездыханное тело к себе. Втораку не потребовалось много времени для того, чтобы понять — то была мать убитого им. И он отнял у нее сына. Отнял. Сына. Не ради великой цели. Не по закону кровной мести или в расплату за невесть какие злодеяния. Просто потому, что людям, которые плюнули бы на его труп, стало нечего жрать и пить. Потому, что им захотелось порезвиться с оставшимися без мужей женами и развлечь себя кровопролитием, ибо у них не было других развлечений. Вторак понял это и ему стало противно от самого себя. А затем… — Вторак! Безродный пес, вот где ты шляешься! — Подоспевший Лихобор легким движением вонзил меч в спину убитой горем матери и ударом ноги сбил с клинка, словно кусок грязи, оставив умирать на побагровевшем снегу перед ошарашенным лицом брата. — Отец к себе зовет, люди в амбаре спрятались — жечь будем! Вторак стоял на коленях, смотря вслед удаляющемуся брату, которого воины, подбадривая, приглашали в разоренный дом, в который секундами ранее занесли обмякшее тело девушки. Платье ее было разорвано, на теле виднелись следы надругательства. Еще некоторое время он простоял на коленях. Затем встал и выпрямился, уронив руки. Звякнули кинжалы, закрепленные на поясе. Воскликнув, будто от внезапного озарения, он схватился за голову. — Куда я попал… — Прошептал Вторак, трясясь то ли от ужаса, то ли от холода, кусающего кожу под одеждой, словно натравленный на него гончий пес. — Куда я попал?! В какую пропасть мы все летим и чем все это кончится?!

***

— Глядя на тебя не подумаешь, что ты способен так воспринимать чужую гибель. — Я был рожден на земле, где зимние ночи никогда не смыкают глаз. Эта жизнь всегда со мной, Зарина. И тот лед никогда не расстает в моих венах. — Он выбросил окровавленное полотенце. — Вопрос всегда в том, из-за чего погибает человек. В том, что происходило на Ирее до указа Вадимира, не было никакого смысла. — Многие твои братья с тобой не согласятся. Взять тех же Космических Волков или Кровавых Ангелов — пусть будут самые известные. Считается, что чем жестче мир, тем более качественных рекрутов он принесет для Адептус Астартес. Сам понимаешь, один из вас это не имперский гвардеец и даже не отпрыск темпестус. Космодесантник — это штучный товар. — Я равно уважаю сынов Русса и Сангвиния, но в этом наши с ними взгляды никогда не сойдутся. — Вторак вздохнул. — Реформы Владимира тоже в свое время разрубили орден надвое. Много дебатов было. Даже часть Медвежьего Культа протестовала, сетуя на то, что мирная жизнь вскормит в людях слабость и они сделаются недостойными принятия в наши ряды. — А ты что думаешь как тот, кто первым муштрует новобранцев? — Что Владимир все сделал правильно. — И они не стали слабее? — Физически? Стали. Но это не проблема. Новобранцы времен Пересвета были… Такими особенными. Сильные, битые жизнью, уже знающие, как убивать… Но при всем этом — сломанные и покалеченные внутри. Их буквально с нуля приходилось мирить друг с другом и делать людьми, ибо трудно было найти племя славов, которое не вкусило крови соседей. — А нынешние? — Нынешние больше похожи на детей, право слово. С наивным взглядом, еще не понимающие, что их ждет впереди и какие ужасные испытания уготовила для них большая и жестокая галактика. Они намного слабее физически, просто небо и земля… Но сердце и душа у них чище девственного снега. И для меня это главное. Неофиты приходят сюда изначально зная, кто мы и за что мы сражаемся. А самое главное — как мы сражаемся. Вот так, Зарина, все просто. Здоровое тело со здоровым духом внутри это красивая сказка, не более. Такого не бывает. Во всяком случае изначально. Я на личном опыте убедился в том, что величие духа зачастую бывает заключено в слабую телесную оболочку. Моя задача как гридя и Белой Рати как ордена — обратить слабость в силу. Ну а встреченные мной люди, что могли похвастаться крепостью тела, зачастую были уродливы внутри. И никакие нравоучения подчас не могли этого изменить. — Федор часто говорил, что лучше быть слабым телом, чем черным душою… — Кивнув, ответила Зарина. — У тебя был жестокий, но мудрый учитель. — Оба эпитета лишь преуменьшают то, кем на самом деле являлся Федор Карамазов, Вторак. Чтобы судить о нем, надо его знать лично, ибо иначе падешь жертвой мистификаций и страха… И я могу с уверенностью сказать тебе — ближе меня к нему не был никто. Разве что, наверное, сервиторы-операторы его трона. — Расскажи мне о нем. — Позже. — Зарина повела рукой. — Ты так и не закончил свой рассказ. Почему ты решил стать скимоновцем? Глядя на тебя и твои действия в бою, да и твое прошлое… Ты мог бы уже до первой роты дослужиться. Или дружины, как вы ее называете. Стать витязем, с какой-нибудь двуручной силовой секирой да в терминаторской броне… — Так ты меня любишь представлять? — Вторак ухмыльнулся. — Не то чтобы представлять, но мне кажется, что это подошло бы тебе больше. Да и не пойми меня неправильно — я редко видела, чтобы астартес по своей воле оставались в скаутах, кроме вашего ордена. — Скимоновцы — не просто скауты, а нечто большее… Но мы вернемся к этой фразе. Ответ же на твой вопрос… Лишайный. — Внезапно выдал он, чем заставил инквизитора наклонить голову в попытке понять, не послышалось ли ей часом. — Прости? — Лишайный. Для меня все началось с моей первой клички, заменившей мое имя.

***

Дети за неимением устоявшейся картины мира порой не понимают, что творят в попытках развлечь себя. Вторак сломя голову врывается в толпу детворы, расталкивая всех на своем пути. Заметив возглавляющего ее брата с палкой, с торжествующим видом стоящего над телом настигнутой добычи, он отбирает ее у него и встает на ее защиту, чувствуя, как взгляды детей — и простых зевак, наблюдавших за этой страшной картиной — моментально сосредотачиваются на нем. — Безродный, совсем страх потерял?! Да я тебя… — Кричит на него брат, но тут же отступает, едва не задетый взмахом палки. — Назад, Лихобор. — Ты приказываешь? Мне?! Что есть доброта? Почему знахарка говорила, что в ней заключается его главная сила? Каким образом способность чувствовать чужую боль, пусть даже лишенного искры разумности существа, возвышает его над человеком, который в будущем сможет выносить приговор другим людям одними своими словами? Кулак впечатывается в его лицо, заставляя захрипеть от боли и отступить на шаг назад. Здравый смысл приказывает остановиться, опустить палку и просто терпеть. Нет резона пытаться что-то изменить — и враг, и вековые обычаи просто-напросто сильнее него. Даже если он сумеет его ударить, то отец примет сторону наследника, а не нежеланного ребенка, что может лишь внести смуту в его земли, когда его не станет. И Вторак терпит. Удар в живот, заставивший согнуться. Удар в ногу, пронзивший болью все тело. Удар в висок, от которого звезды взорвались перед его глазами, заставив упасть ниц, к ногам своего мучителя да под оглушительный хохот детворы. — Моли о пощаде, раб, и так уж и быть — уйдешь побитым. Чувство унижения липкой смолой кутает душу. Мир, в котором он жил, был ужасен. В нем не было надежды и света, не было возможности что-либо поменять. Доброта… Всю жизнь Вторак мечтал о ней, но видел и получал лишь жестокость. Здесь взрослые думали лишь о ней. Жили ей, питались ей, ей же дышали, ибо не было у их племени иной возможности достать пропитание, иначе как отобрать у занявших более плодородные земли соседей. Здесь дети порой вели себя страшнее взрослых в своих попытках произвести на них впечатление готовностью уже в такие годы отбирать чужие жизни и лишать слабых всего, что только можно. Ведь лишь сильный имеет право называть что-то «своим». Ибо может это защитить. Вторак вскакивает, оскалившись, словно бешеный пес. Палка врезается в лицо Лихобора, заставляя упасть на спину, прямо в весеннюю слякотную грязь, выплевывая осколок зуба и сгусток крови. Он бьет еще раз по ноге. И еще раз. И еще, пока не удостоверится в том, что противник не встанет, дабы отомстить ему. Судорожно глотая ртом воздух, он встает на защиту добычи и хищно озирается по сторонам, направляя палку то на одного шокированного знатного ублюдка, то на другого. — Кто еще… Захочет… Чтобы я поклонился ему? — Мразь… Не жить тебе… Богами клянусь, не жить — отец как узнает… А Вторак в этот момент, выронив палку, склонится над добычей. Дворняга. Обычная дворняга, по жестокой шутке судьбы ставшая объектом издевательств детей, уверенных в своей полной безнаказанности. Вторак взял ее на руки, осторожно погладив по мордочке и прикрыв глаза, навсегда переставшие отражать свет жизни. Поднявшись на дрожащих ногах, он направился к парку, что располагался неподалеку. — Куда ты несешь его, уродец?! — Крикнул ему вслед Лихобор. — Он дохлый! — Похоронить. — Ответил тот. — Не надо ему лежать здесь убитым… Отец еще долго будет сидеть в раздумьях, слушая рассказы любимого сына о том, как побивший его Вторак, забрав мертвого щенка, хоронил его под визги и смех преследовавших его детей. «Лишайный! Лишайный!» — кричали они ему, пока тот, стирая руки в кровь, с безучастным лицом рыл землю, время от времени что-то шепча и поглаживая собачий труп. А незадолго до того, как он закончил, невесть откуда взявшаяся стая бродячих псов налетела на детей и загрызла четверых человек насмерть. Еще семь ушли покусанными — через некоторое время у многих из них обнаружат первые признаки бешенства и убьют их ради их же блага. Прямо как собак, на которых они охотились ради забавы. Отец тогда выставил двух своих сыновей друг напротив друга и связал Вторака, наказав Лихобору бить его до тех пор, пока тот не почувствует, что его честь удовлетворена. После этой экзекуции он приходил в себя три недели. Окончательно сломанные кости срослись лишь через два месяца. Но совесть была чиста.

***

Зарина молча слушала рассказ гридя. До этого он никогда не говорил столь открыто и последовательно о своем прошлом. — Это и был тот самый важный урок? — Один из важнейших в моей жизни. Поэтому я всегда делаю то, что должно. Поэтому я выжил тогда. Поэтому я — гридь десятой дружины. — Кто-то скажет, что добро и космодесантник — понятия… Не то чтобы тождественные. — И да и нет. Я не ищу добро там, где его не может быть. Я не толкую о сочувствии с теми, кто неспособен на него. И я никогда не проявляю милосердия к тем, кто его не заслуживает. — Ты думаешь, что имеешь право судить? Почему? — Потому, что у меня за плечами не один десяток лет. Я — Ангел Смерти Праотца-Императора, и я рос и на твоих глазах в том числе. Мы с тобой видели достаточно для нескольких человеческих жизней и лишь Ему известно, кто из нас изведал этот мир больше. Я считаю, что да — это дает мне право судить так же, как и тебе. На своем поприще. — Тогда скажи мне, о благородный судья… Заслуживал ли твой брат милосердия? Ммм? — Вторак повел бровью. На острые слова — еще более острый вопрос. Клин клином. Так именно он научил ее. Осознав, что она заслужила его признание и вряд ли теперь дождется внятного ответа, Зарина поднялась со шкур, потянув затекшие мышцы. — Какое показушное варварство… Нельзя было стульев для гостей хотя-бы поставить? Или, впечатленные твоим аскетизмом, они не хотят встречаться с тобой на твоей территории? — Комфорт питает слабость, госпожа инквизитор. — Ухмыльнувшись, ответил он, продолжая эту забавную игру. — Вас что-то снова заинтересовало в моей скромной обители? — Честно говоря… Да. — Она остановилась возле письменного стола, бросив мимолетный взгляд на исписанные листы бумаги. — Империум до сих пор не знает, что именно ты скрываешься под псевдонимом… — И не узнает никогда. — Отрезал Вторак, махом осушив кружку с вином, словно в ней был не благородный напиток, а дешевая и наспех сделанная брага. — Скажешь кому-то — и тебя даже инквизиторская инсигния не спасет. Ты ведь помнишь, что это была твоя затея? — Помню, не боись. — Лукаво улыбнулась Зарина. — И все же… Откуда появилась твоя страсть к стихам? Никогда бы не подумала, чтобы ты, да в рифму и переводы… — Знахарка, что исцеляла мое тело, лечила ими и мою израненную душу… — Вторак улыбнулся, вспоминая те давние времена, что уже стали меркнуть и мало-помалу исчезать из памяти. — Я часто заслушивался стихами наших бардов, пока все думали, что я в таверне просто для того, чтобы налакаться до беспамятства. — Стало быть, пока другие ищут на дне кружки решение своих проблем, ты искал там искусство? — Именно. — Он расхохотался. — По правде говоря, мне кажется, что даже если бы я не услышал стихи в детстве, то все равно влюбился бы в стихосложение позже. Это… Трудно передать словами. Меня буквально пробирает до костей то, какие мысли можно заложить в простые сочетания сравнений и метафор… Это культура, Зарина. Это история наших великих предков. Хочешь услышать мою последнюю работу? Пришлось переполошить половину архивов Медвежьего Культа и поднапрячь кое-какие связи, но мне кажется, что я смог. Глаза инквизитора блеснули огоньком интереса. — Ты делаешь мне предложение, от которого нельзя отказаться, Вторак. Улыбнувшись, он подошел к столу, взяв в руки лист пергамента. Осторожно, будто боясь раз и навсегда уничтожить чужую мудрость. Кто идет дорогой верной — тот в унынье не впадет. Бренна плоть. Душа — бессмертна. И высок ее полет. Не ловчи, любитель злата — не зажить тебе богато, Если Бог из милосердья дозволенья не пошлет. Сам собой кувшин вовеки не наполнится водою: Ты его поставить должен под прозрачный водомет. Не обидь родную душу — на стекло она похожа, Целым вновь стекло не станет, если кто-то разобьет. Ради дружбы с Мухаммедом Аллах устроил землю с небом, Чтобы нам прийти на время и уйти. Такой расчет. Лишь Хызыру и Ильясу, что живой воды испили, Смерть никак не смеет ставить ни рогаток, ни тенет. Надо быть уже сегодня к предстоящему готовым, Знай Юнус: никто обратно не пришел и не придет. — Не пришел и не придет… — Повторила за ним Зарина. — Это… Выше всяких слов похвалы, Вторак. Сможешь продублировать для меня? Я хочу подумать над этим произведением, когда будет время. — Для тебя конечно же смогу. — Он смущенно улыбнулся, запечатав лист в герметичную папку. — Переводы… Дают мне сбыться. Не как астартес, а как всё остальное. Ты знаешь, что я по-настоящему одержим прошлым? — Ты мог бы найти много столь же голодных до мудрости предков. Вторак кивнул. — Это стихотворение попало ко мне случайно. Я нашел незавершенный перевод на одной из планет, которую мы освобождали от ксеносов. Написал его некий Юнус Эмре… Я навел справки и узнал, что имя это фигурировало во времена Древней Терры. Поразительно, не правда ли? Сорок тысяч лет… И человека все еще помнят, ибо слово его разило сердца как бритвенно острый клинок. Я не знаю, каким он был человеком. Какие цели преследовал, во что верил, чем дышал и где искал вдохновение, но даже без всего этого могу прочувствовать его мудрость и зоркость взгляда. Но знаешь, что? Когда-нибудь я хочу узнать. — Узнать что? — Начало. Деяния и историю великих героев и злодеев Древней Терры. Тайну слова «Аллах» и имени «Муххамед». Облик земель, что родили и вскормили наш вид. Богов, в которых древние люди верили, страшась огня и сил природы. Значение символа в виде креста и путь человека, что был на нем распят. Первородную мудрость, не запятнанную тысячелетиями падений, взлетов и нескончаемой войны среди звезд. И еще… Среди всех этих народов, стран — ту землю, которая дала жизнь моему народу. Землю предков моих предков. Знаешь, я часто смотрю на голографические изображения Терры… Она где-то там. Я могу даже ткнуть пальцем и совершенно случайно угадать, так никогда и не узнав об этом… Зарина. Ты тоже чувствуешь это? — Чувствую что, Вторак? — Она неподдельно восхищалась тем, что этот воин, который в глазах многих является лишь оружием, на деле не забывал развивать себя и свой дух. Однако иногда в его глазах интерес и огонь граничили с безумной одержимостью и бешеным пожаром. — Великую иронию. Я — тот, кто может раздавить человеку голову ударом своей ноги, не могу ответить ни на один вопрос, который прозвучал минутой ранее. Ибо даже я бессилен против времени. Время — вот истинная, всепожирающая сила. Оно лишает имени даже тех из нас, кого люди называют великими, а если и не лишает, то поглощает все, что за этим именем стояло. И уже никто не может сказать, кем на самом деле был Юнус Эмре. Когда-нибудь кто-то скажет так про Зарину и Вторака. — Я считаю, что это справедливо. Прошлое полезно, пока ты изучаешь его. Но несет вред, если ты начинаешь жить им и только им. Должно быть, само время таким образом помогает нам двигаться вперед и делать что-то свое, чего не могли сделать те, кто был до нас. Некоторое время Вторак молчал. — За это я и люблю проводить с тобой время. Ты мудра точно так же, как поэты Древней Терры. — Право слово, хватит мне льстить! — Улыбнувшись, отмахнулась она. — Но спасибо… И все же — я хочу узнать, что же в конце концов сталось с женщиной, которая привила тебе любовь к искусству. Вторак задумчиво посмотрел на лист пергамента. — Как я уже сказал… Не нужно искать добро там, где его не может быть.

***

— Пришел все-таки. — Говорит Лихобор, криво ухмыляясь. — Заходи, садись. Чего как не родной. Лихобор сидит в своих покоях как уже воцарившийся князь. Рядом с ним — Енисей. Шестерка, таскающаяся за ним туда-сюда в попытках урвать объедки с барского стола. Нельзя сказать, что ему этого не удавалось. Свою ручную псину княжич ценил, баловал, да брал с собой на те или иные авантюры. Даже в бою он таскался за ним, хваля за «ратные подвиги» да добивая врагов, которых тот оставил позади. Глядя на него, Вторак однажды поклялся никогда не стать таким же. Ибо, должно быть, именно такая роль ему была уготована как младшему сыну. — Зачем ты позвал меня, брат? — Отвечает он, все же присаживаясь. Не принято было отказывать, коли хозяин сам пригласил сесть. — Поговорить, да уладить некоторые наши… Разногласия. — Вторак повел бровью. — Ты знаешь, что отец уже на ладан дышит. Нервы у старика уже не те, вот-вот отправится к Праотцу и предкам. — Ближе к делу, Лихобор. Ты знаешь, что я не люблю намеки. — Потому, что не понимаешь их? — Потому, что не хочу их понимать. — Отвечает он той же фразой, давая понять, что настроен крайне недружелюбно. — Когда я сяду на трон… — Чавкая, начал Лихобор, выплевывая рыбьи кости. — Я хотел бы, чтобы помимо Енисея у меня был еще один союзник. Такой же. Которому я смогу доверять. Енисей… Хороший слуга, спору нет. Но у него обычная кровь. В наших же жилах кровь царская. Смекаешь, к чему я клоню? — Смекаю. — Вторак кивнул. — И мне это не нравится. — Право слово, брат, сколько можно? За Лишайного все еще на меня обиду держишь? Али обидел я тебя как-то по-другому, сам того не приметив? — Хихикнув, отшутился Лихобор. — Не держи на меня зла, а подумай над тем, что я тебе предлагаю. Ты же знаешь, что я не стал бы брать тебя с собой, если бы не считал за равного. А я стал считать, Вторак. После нашего первого боя. Ты вкусил крови и принес смерть, не сгинув в огне битвы. Такие люди мне нужны. Вторак потянул плечами, вдыхая полные легкие воздуха. Сырость, горящая древесина и… Какой-то странный запах железа. Неужели готовкой увлекся? Вот уж метаморфозы чуднее чудного… — Быть может я смогу помочь тебе каким-то образом, чтобы доказать чистоту намерений моих? Например, пролить свет на то, куда пропала твоя ненаглядная нянька? Как ее там… Деяна? Разум тут же вернул себе прежнюю холодность. От пошатнувшейся враждебности не осталось и следа, она снова была крепче стали. — Где она? — Брат мой, я… — Где. Она. — Закрой свою пасть, когда наследник говорит, Лишайный, а то отправишься к ней! — Енисей вскочил, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Что?.. — Только и смог выдать Вторак. — Все правильно ты расслышал. Нет ее больше в живых, в Навь отправилась старая потаскуха. — Енисей залился в приступе хохота, будто смерть и вправду смешила его до истерики. — Я убил ее. Представляешь? Даже сам того не желая. Хотел подшутить, спрятался в шкафу, рожу изрисовав как у силы нечистой. Вылетел, завопил — а у старухи сердце не выдержало. Так и упала замертво прямо тут. Пришлось печку растопить ей, чтобы следы скрыть. Не нужно князю знать об этом, не так ли? Найдет себе другого знахаря, не пропадет. Ну, чего молчишь? А Вторак судорожно озирался по сторонам в поисках чего-то, попутно пытаясь взять под контроль дыхание. — Али сделать мне хочешь что? Не сможешь, плешивый. Я под защитой. Даже моя жизнь ценнее твое… Найдя неподалеку игрушечный деревянный меч, Вторак, перегнувшись через стол, что есть силы ударил им по лицу Енисея. Тот отшатнулся. На его щеке багровел свежий след. — Ах ты гадина лишайная! — Взревел тот, потянувшись к покоящемуся в ножнах кинжалу на поясе. — Да я тебя… Вторак взобрался на стол, рывком преодолел разделяющее их расстояние и зарядил сапогом по его подбородку, заставляя рухнуть на стул… И тут мальчишка почувствовал, как накатывает волна спасающего от раздумий бешенства. Енисей пытался встать, но из-за чудотворного действия ненависти двигался медленно, словно неумелый пловец. Вторак мощным апперкотом ломает ему челюсть и несколько зубов, заставляя подкоситься и начать падать. Среди света свечей и луны, прошивающей лучами похожее на решето окно, он видит перед собой четко очерченные контуры лица и окончательно чувствует, как все человеческое в нем умирает, открывая путь для чего-то глубокого и неправильного, чего-то… Темного. Повалив Енисея на стул, он набросился на него, словно дикий пес. В его голову Вторак вбивал всю свою боль и все свои обиды, он с силой швырял ее о каменную стену, игнорируя ужасный хруст, вкус чего-то сладковатого и покрытого слизью, что попало на язык и шокированный взгляд брата, словно весь мир для него сжался до размеров этих самых апартаментов, словно «до» и «после» перестали существовать, оставив лишь чистое ощущение «здесь» и «сейчас». После двадцатого удара из-под ног Енисея вылетел стул. После тридцать седьмого Вторак потерял способность считать. Вынув из ножен Енисея кинжал, он ловким движением вспорол одежду и вонзил его в живот, игнорируя утробный вопль — то, во что он превратил рот мальчика, уже не было способно на человеческий крик. Вспоров ему брюхо, он достает кишки. Скользкие, они несколько раз выскальзывают у него из рук прежде, чем тот дотягивает их до его шеи и успешно обматывает пару раз. Потребовалась большая сила для того, чтобы намотать их на кулаки и резко потянуть на себя, уперев ногу в спину Енисея и держа его так до тех пор, пока последние крупицы жизни не оставили его изуродованное тело. Выпустив внутренности из рук, Юрий уронил свои конечности, словно они были сделаны из камня и еще долго пытался отдышаться. Енисей был мертв. Но Деяну ему это не вернуло. Зато что-то в душе ликовало, удовлетворенное кровопролитием. Так — думалось ему — и должна выглядеть справедливость. — Кровь… За кровь… — Прошептал он, поворачиваясь к Лихобору, который вжимался в стену, не веря в то, что его тихий и нелюдимый брат был способен на подобную жестокость. — Зачем? Почему ты… Сделал это? — Спрашивал тот, не в силах ни оторвать взгляд, ни подавить дрожь в коленках. — Потому, что ты — моя плоть и кровь, Лихобор. — Отвечает он, похлопав окровавленной ладонью по щеке брата. — Потому, что я не мог вместо него убить тебя.

***

— Лихобор по большому счету в своей душевной слепоте виноват не был. — Воибор вновь опустился и сел возле декоративного камина, наполняющего пространство вокруг запахом горящей древесины. — Его состояние есть результат отцовских наставлений, к коим слеп остался уже я. А потом… Случился наш финальный бой с вятичами. Тот, в котором мы потерпели поражение, а брат мой показал свое истинное лицо. — Это какое? — Лицо труса. Ибо убивать беззащитных и неопытных вятичей легко, а вот биться против равного или превосходящего по силе противника… Такой урок ему преподан не был. Вот и пал он, обращенный в бегство и застреленный в спину. А мне пришлось говорить об этом отцу. — Полагаю, он был не в восторге. — Он избил меня, вышвырнул из шатра, натравил своих воинов и приказал бежать. Они настигли меня возле болот перед лесом Пелагира, изрезав и сломав кости, сделав меня легкой добычей для тварей, что обитали там. — Да, я слышала. Честно говоря, не будь бы этот мир под вашей защитой да в вашей собственности… Инквизиция бы вынесла довольно короткий и ясный приговор. Но как ты там выжил? — Мне помог один человек, что в будущем займет в ордене далеко не последнюю должность.

***

— Спасибо тебе, Владыка Человечества, ибо указал мне путь к рабу твоему, что в помощи нуждается… — Вторак вздрогнул, почувствовав резкое, но явно не враждебное прикосновение. Кто-то осторожно достал его из его укрытия. Незнакомец явно был силен, ведь с такой легкостью поднять пусть и человека его возраста — не самая простая задача, в то время как тот даже не напрягался. Даром что Вторак истекал кровью и уже находился на смертном одре, посему не мог никак воспротивиться. Засохшая грязь застилала его глаза и он не мог их открыть, но даже так ему казалось, что он отчетливо видит два золотых зрачка, что оценивающе смотрят на его лицо. — Не бойся, малой. Ты в надежных руках. Незнакомец почему-то заботится о нем. Он кладет его на мягкую подстилку из мха и лесных трав, руки его испускают холодное золотистое свечение, что бросает все тело в тепло и затягивает его раны буквально на глазах. Когда он омыл его лицо болотной водой, бормоча что-то на неизвестном языке, Вторак наконец смог его разглядеть. Гигант возвышался над ним на несколько голов ввысь. Одет он был как волхв, но на открытых участках кожи он заметил вставки из металла, в которые будто бы должны были вонзаться какие-то шипы. Металл также был на открытой части его груди. Длинные волосы и борода, а глаза — чистое злато. И нельзя было что-то сокрыть от их взора, словно они смотрели ему прямо в душу. Все еще слабый, Вторак не мог пошевелиться — лишь наблюдать за тем, как ведомый своими таинственными мотивами волхв медленно, но верно ставит его на ноги. — Спасибо вам. Я… Не знаю, что сказать. Я обязан вам жизнью. — О, отнюдь не меня тебе стоит благодарить, юнец. Ему посвяти свои слова. — Волхв указал посохом, украшенным головой медведя, вверх, к ночному небу. — Сам Праотец посчитал, что твою душу надобно спасти и указал мне путь. Это значит, что уготовано тебе что-то важное. — Но что Праотцу может быть нужно от меня? Я безродный пес, лишившийся всего. И… Я не знаю, есть ли мне смысл что-то делать дальше. Это место должно было стать моей могилой. — Ну и зачем же ты ищешь Великих Воронов, Вторак? Они сами найдут тебя, когда настанет момент. Жить или нет, к сожалению или к счастью, решать не нам. Люди часто пытаются собственноручно поставить точку в своей судьбе. И все до одного жалеют об это лишь тогда, когда поздно становится что-то менять. Вторак решил не спрашивать, откуда незнакомец узнал его имя. — Я устал. Я не хочу бороться. За что? За людей, чьи души чернее ночи? За мир, в котором не осталось ничего кроме боли и страданий? — Ты никогда не видел дальше своего угла, Вторак. Твоя родная земля — не весь мир. И люди, которых ты знал, суть песчинки в океане пустыни. Ирей огромен и в нем есть как добро, так и зло. Чего-то в нашей жизни будет больше, чего-то меньше. Это неважно. Важно то, какой ты сделаешь выбор между этими двумя силами. — Выбор очевиден. Вокруг одна лишь тьма, я никогда не смогу рассеять ее. — Коли вокруг тебя одна лишь тьма — будь светом. Вторак приподнялся на локтях, рассмотрев тщательнее своего собеседника, что сидел у костра, прижимая к себе посох. Неужели Белый Ратник? — Как? — Искренне спросил он. Незнакомец поднялся и указал навершием посоха в чащу леса. — Там, за болотами, за Лесом Пелагира и Велесовыми Горами, в Деснице Предков найдешь ответ на свой вопрос. — Вы хотите, чтобы я стал Белым Ратником? Великий Князь кинул клич месяц назад, разве испытания еще не завершились? — Еще нет, хоть первые искатели и пришли. — Незнакомец кивнул. — У тебя есть время. Великий суд богов, Вторак. Все или ничего. Пройдя по этому пути, определишь для себя, есть ли смысл идти дальше.

***

— Как видишь, смысл был. — Вторак усмехнулся, откинувшись на спину и сверля взглядом потолок своей каюты. — Златозар… Крайне интересный человек, Зарина. — Иногда мне кажется, что у него какая-то странная способность появляться там, где необходимо и помогать тому, кому надо. Ты, Владимир… Кто знает, кому еще он так подсобил, а? — Явно не только нам двоим. — Гридь улыбнулся, но тут же посерьезнел. — Златозар что-то знает, это точно. Но он никогда никому не говорит о своих видениях. Ну, может быть, его братья из Медвежьего Культа были посвящены в его планы, но явно не более того. О его истинных мотивах не догадывается даже Великий Князь. Разве что знает, что они все к чему-то ведут. И момент, когда все пути, что он прокладывает, подойдут к концу… О, он будет грандиозным. Помяни мои слова. — Что же было дальше? — Дальше я стал Искателем и добрался до Десницы Предков, убив лихо одноглазое. — Прямо как Ольга? — Ну, та тварь явно была крупнее. Не то чтобы я бахвалился… Уже успели с ней пообщаться? — Да, успела. — Зарина кивнула. — Мне нравится девчонка. Так мало училась, а уже о столь многом осведомлена и порой за капитана остается. У нее есть потенциал. — Именно. Чуть ли не единственный искатель-женщина, к слову. Если бы у Праотца были иные планы, она бы стала астартес. Впрочем, вряд ли ее место было бы среди нас даже если это бы было возможно. Что же до меня… Великий Князь Пересвет посчитал меня достойным. Златозар таинственно улыбался и кивнул мне в знак новой встречи. Конечно же у него не было возражений. Ну а апотекарий выявил, что шансы пятьдесят на пятьдесят. Меня хотели отбраковать, но… Пересвет послушал Златозара. Решили рискнуть. — И ты во второй раз доказал, что это — твой путь, не так ли? — Думается, что да. — Вторак пожал плечами. — Единственное, что не менялось со временем, это жесткость тренировок. Как раньше было, так обучаю и я. Тогда же гридем моего взвода стал Ярополк Зверобой. — Вторак улыбнулся, когда заметил, что Зарина узнала имя и прозвище. — Да. Тогда еще простой гридь, не воевода. И носил он этот силовой меч. — Астартес кивнул на покоящееся на специальной стойке оружие.

***

— Брат-гридь, разрешите вопрос? — Разрешаю задать его мне нормально. — Фыркнул в ответ Ярополк. — Вторак, ты уже не зеленый неофит и скоро пройдешь инициацию. Не надо так общаться со мной, когда рядом нет Чеслава или Пересвета. — Он развернулся, улыбаясь во все тридцать два. Только у Ярополка была такая живая улыбка. Как во время боя, так и вне его. — Гончий Стрибога... Ты совершил настоящий подвиг, брат. Я не зря тебя нарек... Спрашивай давай, чего молчишь? — Этот силовой меч… Вы из-за него позвали меня? — Да. — Он кивнул, погладив щенка-скимона и отпустив того играть с другими канидами, жестом приглашая Вторака следовать за ним по его зверинцу. — Пошли, не боись. Прогуляемся немного, заодно на моих «друзей» посмотришь. На самом деле ему еще с первого их знакомства показалось странным то, что у Ярополка есть личные помещения, специально отведенные для всех тварей, которых он сумел приручить. Если дрессировке канидов обучали каждого скимоновца, то Зверобой вывел это дело на принципиально новый уровень. Здесь же находились все звери, нрав которых он смог обуздать во время своих странствий. Вторак отпрянул, увидев, как в просторном, стилизованном под пустынную местность вольере отдыхал, лежа на спине, опасный хищник. Похожий на помесь льва и тигра из фауны древней Терры — с полосками на шкуре и роскошной гривой — он мирно посапывал, растянувшись на песке. — Это… Карнодон?! — Он самый. — Ярополк улыбнулся, явно польщенный реакцией. — Серош зовется. Однажды воевода второй дружины, с которой я тогда бил ксеносов, поставил задачу уничтожить четыре вражеские базы на планете Ягос-7. Их облюбовали культисты-генокрады… Одну из этих баз выбрал я и вместе со своими скимонами взял Сероша. Спустя долгих четыре дня в их логове все были мертвы. Трудный был котяра, но вполне подъемный. Я приручил его, когда тот был уже взрослым. Другим это осложнило бы дело. — А вам? — А я люблю сложности. — Ярополк оскалился. — Запомни, Вторак, если действительно хочешь скимоновцем стать — мы ошибочно считаем зверей глупыми. На самом деле они по-своему умнее нас. Им не ведома ложь, не ведомо предательство. Их простота и прямота намерений — лучшее лекарство после всех этих никчемных интриг и схем, с которыми тебе непременно придется столкнуться в царстве Праотца. Смекаешь, о чем я? — Он кивнул. — Почему ты хочешь стать скимоновцем и постичь искусство дрессировки? — Потому, что я в равной степени постиг человеческое и звериное нутро. И второе мне понравилось больше. Взор зверя не затуманен гордыней, надменностью и прочими пороками, свойственными человеческой душе. Поэтому и видят они вещи такими, какими те на самом деле являются. Когда я смотрю в глаза скимонов, то понимаю, что это мое. Такое… Трудно объяснить. — Мне нравится ход твоих мыслей, брат. — Ярополк одобрительно хмыкнул. — Сдается мне, ты выбрал верную дорогу. Они двинулись дальше, остановившись у следующего вольера, где им навстречу вышла поистине гигантская тварь. На две головы выше даже астартес, она являла собой синекожую, покрытую шерстью пародию на гориллу с плоским лицом, тремя парами глаз, широкой пастью, полной острых зубов и хвостом, заканчивающимся острым костяным наростом. Его мускулистое тело было испещрено шрамами, словно от ударов кнута, а один глаз отсутствовал — место, где он должен был быть, обрамляла ужасная рана. Впрочем, уже затянувшаяся. Гигантские ладони оканчивались длинными когтями. Существо обхватило руками пласталевые прутья, придвинув морду к ним и с шумом вдохнув воздух, когда Ярополк подошел и положил ладонь ему на голову. — Знакомься, его зовут Кувалда. Подходящее имя для такого амбала, как думаешь? — Никогда не видел ничего подобного. — Зачастую это — последнее, что люди видят в жизни. — Отшутился Ярополк, жестом приказав подоспевшему служителю покормить существо. — Их так и называют — «когтистые демоны» и родом они с сектора Донориан. — Я слышал, что он страдал от вторжений друкхари. — Именно. Их «дрессировщики» использовали когтистых демонов для боев на своих аренах. Иногда выпускали на жертв. Как, например, Кувалду в свое время. Я заслужил его преданность, когда пустил кишки укротителю друкхари и бросил его ему под ноги. Ох, ну и вопил же этот остроухий уродец, когда Кувалда ему руки да ноги выворачивал… — Ярополк улыбнулся. — Этот ублюдок дал мне одного из самых ценных моих зверей. Укротители друкхари — дилетанты, ведь подавить волю животного и заставить его подчиняться себе из страха может каждый. Скимоновцы же презирают такие методы. Вместо них мы завоевываем уважение зверя, заставляя его признать себя своим вожаком. Когда сделаешь это, не применяя силу, сможешь называть себя мастером-дрессировщиком, ибо такую победу может одержать лишь тот, кто истинно познал звериное нутро… Так, а тут у нас что? Ярополк прислонил ладони к губам и издал несколько пронзительных трелей, на слух неотличимых от звериных. Точно такие же вторили ему в ответ и с темноты, в которую был погружен потолок, на него спикировали две птицы с мягким иссиня-черным оперением. Покружив вокруг смеющегося астартес, они сели ему на плечи, тут же принявшись копаться в его волосах, пока Ярополк не снял их, усадив на руки. — Архимед? Опять друзей на шалости подбиваешь? Вы как из вольера выбрались, а? — Птица же что-то прочирикала ему в ответ, будто понимала его слова, отчего Ярополк громко расхохотался, подозвав служителей. — До чего же вы упертые создания… Братцы, проверьте еще раз их вольер и выпускайте полетать почаще — судя по всему, бритвокрылам недостаточно. — Бритвокрылы? — Вторак вспомнил, что читал о них. — Они самые. — Кивнув, ответил Ярополк, вручая птиц служителям, что еле выдерживали их вес. — С ними важно знать, что нужно зверю, чтобы чувствовать себя комфортно, иначе они просто-напросто улетят. Как сейчас. Но они вернулись ко мне, потому что считают меня своим вожаком. Поэтому я и выпускаю их летать на Ирее. Они никого не тронут. Ну, разве что в лесах добычу себе отыщут. — Он вздохнул, удовлетворенный осмотром своих зверей… Но как будто не до конца. — Что-ж, Вторак, пора тебе увидеть вершину моего мастерства и моего самого ценного союзника. Надеюсь, ты готов к этой встрече? — Готов, брат-гридь. Я вас не подведу. — Ответил он, изображая уверенность, но тут же осекся. — То есть… Готов, Ярополк. — Так то лучше. Один из служителей подкатил к ним тележку, доверху набитую мясом. Ярополк покатил ее сам и вместе они отправились через подземный ход куда-то вглубь. Вторак отметил про себя, что служителей здесь почти не было — редкие из них лишь занимались скорой уборкой и удалялись как можно быстрее. Он все думал — что это за зверь такой, что его приходится содержать под землей? И почему Ярополк не использовал служителей, чтобы кормить его, как других зверей? В конце концов они оказались в крайне просторном вольере, стилизованном под джунгли. Системы Десницы Предков поддерживали здесь необходимую, комфортную для зверя температуру, также превентивно усиленные — одни двери в вольер чего стоили. Вернее, ворота, титанического размера для столь тривиального помещения. Искусственный свет обеспечивал здесь рост растений. Даже пахло как в джунглях — Вторак побывал на некоторых таких мирах и у него было, с чем сравнивать. И именно там, среди деревьев, находилась груда камней, создающая вход в пещеру, ведущую куда-то под землю. Посреди темноты раскрылась пара светящихся зеленых глаз, изучающе уставившихся на них. Все естество Вторака, все его чутье астартес и в принципе воина моментально возопили об опасности. Он нутром чуял, что находящееся здесь не просто способно его убить — оно с радостью сделало бы это, если бы он не находился рядом с Ярополком. Его рука инстинктивно потянулась к цепному мечу, закрепленному на поясе, как вдруг его одернул гридь. — Не стоит. — Тихо и спокойно сказал он, выпрямившись и вдохнув полные легкие воздуха. — Гарун тебя не знает. Если он решит, что ты представляешь для меня угрозу, он тебя убьет. Стой позади меня, не поднимай руки, не совершай резких движений и не паникуй — если он почувствует, что ты его боишься, то тебе тоже конец. Пока он не изучит тебя, лучше даже не шевелись. Из тьмы пещеры стало выползать нечто, отдаленно напоминающее насекомое. Вторак почему-то вспомнил многоножек, но были и другие черты, им не свойственные. Сегментированное тело с мириадами лап, перебирающих по земле, двигалось к ним с поразительной грацией и неумолимостью, выписывая зигзаги. Заканчивалось оно гигантским жалом, похожим на жало скорпиона, что водился в южных пустынях. Передние же две ноги представляли из себя зазубренные цепкие клешни, которыми существо постоянно клацало, когда их с Втораком взгляды пересекались. Его пасть была окружена кольцом извивающихся щупалец, покрытых выпирающими иглами. И будто бы этого было мало — позади них находились крепкие мандибулы, что при желании существа выдвигались и пожирали жертву заживо. Оно миновало Ярополка и приблизилось к нему, став подниматься, изгибаясь и шипя. Секунда — и оно резко обвилось вокруг него, оказавшись лицом к лицу. Вторак чувствовал его чудовищную силу, ощущал, как сегменты сжимаются вокруг него, грозя сокрушить кости в ту же секунду, как твари этого захочется… И все же, он доверял Ярополку. А посему с невозмутимым выражением лица продолжал смотреть в глаза этому существу, не показывая страха даже в положении, в котором он никак не мог дать отпор. — Гарун… — Прошипел Ярополк. — Друг. Существо приблизилось к его лицу, обвив его щупальцами и водя ими по нему, будто бы таким образом пробуя на вкус и запоминая запах. Отстранившись, оно довольно прошипело и оставило Вторака, который с облегчением выдохнул. Гарун подполз к Ярополку и уткнулся лицом в его лоб, выдвинув мандибулы и слегка поводя ими по его лицу. Тот прикрыл глаза, положив руки на хитин и таким образом будто бы отвечая на столь странные объятия. — Знакомься, Вторак. Гарун. Первый и единственный в Млечном Пути прирученный человеком Катачанский Дьявол. Его глаза широко распахнулись. — Не может быть. Я о них слышал, ими занимались и сами катачанцы, и даже Ордо Ксенос — никто не смог приручить. Их сбрасывали на врагов, чтобы хоть как-то направить их силу, они не признают никого… — И тем не менее, он мне повинуется. Вторак не мог поверить ни в то, что видит, ни в то, что слышит. Тем временем, Ярополк отстранился от Гаруна, предоставив ему свободный доступ к целой тележке мяса, которое дьявол тут же стал с удовольствием уплетать. — Как? — Только и выдавил из себя он с нескрываемым восхищением. — Ордо Ксенос не понимают ни их, ни их природу. Нельзя их за это винить, такие аспекты ксеносов-животных - не их стезя. В плане, когда дело касается чего-то кроме уничтожения ксеносов или их препарирования. В этих вопросах мы им уступаем по всем фронтам, все-таки это их основная специализация… — А сами катачанцы? — Вот они понимают. — Ярополк ухмыльнулся. — И имено поэтому даже не пытаются. Они знают, что дьяволы не признают их. Даже их сила в их глазах несущественна. Небезосновательно, к слову. — И что же ты сделал, чтобы его приручить? — Честно говоря, я даже не знаю, правильное ли это слово… — Ярополк хмыкнул. — Как и то, что было сложнее — сделать это или уломать воеводу позволить мне отлучиться на столь долгий срок. Но он мне доверяет и поэтому отпустил. Я отправился на Катачан, брат. Жил с катачанцами бок о бок целый год и завоевал их уважение. Это очень сильный и гордый народ, Вторак. Они знают, что такое борьба. Поэтому я, гридь взвода скимоновцев, просто заткнулся и шел следом за ними, мотая на ус. Познавал законы и обычаи их мира, дабы понять тварей, что на нем живут и как найти к ним подход. Там я, как и они, возненавидел официоз — настолько проникся Катачаном, что один из них даже шутил, мол, не отличил бы меня от одного из своих. — Какой он, Катачан? Ярополк задумался. — Прямой до безобразия. — Ответил он, кивнув собственным мыслям. — Да, это как нельзя лучше его описывает. Законы там крайне просты, хоть и нам, выросшим на благосклонном к людям мире, не всегда доступны. Если ты не охотник, то ты добыча. Если ты не убьешь, убьют тебя. Катачан не враг тебе, но и не друг. Скорее суровый учитель, который проверяет тебя каждую секунду и не прощает никаких ошибок. Хочешь жить? Докажи, что способен. Хочешь есть? Докажи, что можешь забрать. Хочешь спать? Спи, если уверен, что сон будет безопасен и тебя не убьют, пока ты дал слабину… Чтобы приручить зверя, Вторак, ты должен думать как зверь. А я до тех пор не знал жизни на мире смерти и посему отправился туда, дабы вытравить из своей души все остатки слабости. И когда я понял, что окончательно прозрел, то попрощался со своими братьями и сестрами-катачанцами и отправился в логово дьявола, дабы доказать ему, что я усвоил уроки его мира, став сильнее. — Доказать? — Именно, Вторак. Доказать. Помнишь, что я сказал? Так вот, все просто. Катачанского Дьявола нельзя приручить. — Ярополк посмотрел на Гаруна, что свернулся кольцом и поочередно смотрел то на него, то на Вторака, будто бы готовясь к прыжку. — Не в том плане, в котором мы привыкли понимать это. Ты не сможешь его подавить — они не испытывают страха ни перед противником, ни перед самой смертью. Попробуешь подчинить его болью — и… Скажем так — у них прекрасная память и они очень умны, а ты станешь для одного из них врагом номер один. Скорее всего он изобразит покорность, а когда ты отвернешься, то он набросится и сожрет тебя заживо. Единственный способ завоевать преданность этого зверя — показать, что ты страшнее и сильнее его. Что я, собственно, и сделал, одолев его при помощи лишь своих рук и боевого ножа. Ох, ну и страшный же был бой… И все же, я победил. Поэтому Гарун со мной. — Но вы говорили, что он не приручен. — Де-факто это так. — Кивнув, ответил Ярополк. — Гарун подчиняется не потому, что я подавил его, а потому, что я в его глазах — вожак. Более сильная и выносливая особь, которая, по их законам, должна вести за собой, пока остальные идут следом. Почти то же самое, что и с остальными зверями, не так ли? На самом деле нет. Ибо даже сильные имеют свойство стареть и терять хватку и они понимают это. Именно поэтому они особенные. Катачанского Дьявола нельзя воспринимать как питомца — лишь как союзника. Равного тебе, которого ты уважаешь, признавая его, его силу и природу. Не надо его гладить, не надо показывать ему свое покровительство сверх меры — он в этом не нуждается, а такие вещи на его мире считаются проявлениями слабости, за которые он тебя непременно накажет. Он будет испытывать тебя каждый миг, каждую секунду он смотрит на тебя и выискивает признаки того, что ты перестал соответствовать роли, которую на себя взвалил. Именно поэтому многие пытались сделать то, что сделал я и умирали страшной смертью. Они не познали зверя так, как понимаем его… Мы с тобой. — Вряд ли я смогу сравниться с тобой в этом искусстве, Ярополк. Я даже не приступил к его изучению всерьез. — Но я вижу твое поведение и то, как ты смотришь на мир вокруг. Мы во многом похожи. Именно поэтому я и привел тебя сюда. — Ярополк вынул меч из ножен, взяв обоими руками и вознеся над собой. — Ты знаешь, что это за клинок? — Говорят, ему не одна сотня лет. — Правильно говорят. — Он кивнул. — Этот меч называется «Следующий», и не просто так. По традиции десятой дружины скимоновцев, меч этот передается из рук в руки. Он всегда находится у того, кто в будущем станет воеводой. Когда он вступает в должность, то передает его самому достойному своему брату, делая его своим преемником вплоть до момента своей гибели. И так поколение за поколением. Меч не без сюрприза, Вторак. Даже мне пришлось долго к нему привыкать, хоть это и поистине смертоносное оружие… В умелых руках. Наш воевода вручил его мне, когда я сошел с Громового Ястреба вместе с Катачанским Дьяволом. — Ярополк, я… Не понимаю, к чему ты клонишь. Он лишь ухмыльнулся в ответ. — Я хочу, чтобы когда я стал воеводой, ты взял в руки этот клинок. Сказать, что он был шокирован — не сказать ничего. — Брат, я не могу сказать, что я достоин. — Достоин ты или нет, решаю я. Я прекрасно вижу людей, чей образ мышления похож на мой. И мне кажется, что я наконец нашел нужного мне брата. У нас еще много времени, ты не раз докажешь, что не зря я возложил на тебя столь большие надежды. Ну что скажешь, Вторак? Укрепил я твою решимость стать скимоновцем? Он нервно рассмеялся, бросив взгляд на дьявола, который, убедившись, что его присутствие больше не требуется, направился обратно в свое логово. Ответ был очевиден. — Черт, у меня ведь нет выбора, да? — Теперь точно нет. — Смеясь, ответил Ярополк.

***

— Еще один меч с сюрпризом? — Зарина хмыкнула. — Знаешь, обычно такие вещи боги еретиков дают своим чемпионам. У нас в этом плане все приземленнее — просто более качественное оружие. К сожалению или скорее даже к счастью. Вторак усмехнулся. — Тебе не кажется странным, что ты все еще инквизитор Ордо Еретикус? — Странным? — Женщина повела бровью. — Имеешь в виду то, что я встречаюсь с объектом их компетенции чаще, чем мне хотелось бы? — Ну да. Держу пари, ты выявляешь скверну ничуть не хуже их. Или, например, Луны. — В иных обстоятельствах она наверняка бы сочла сравнение с собакой оскорбительным. Впрочем, Вторак был топорно прям. Она всегда знала, что в культуре славов собаки являются крайне почитаемыми животными и союзниками человека. Даже такая банальная брань как «сукин сын» среди них не считалась оскорблением. — Несколько раз мне уже делали предложение, о котором ты говоришь. Мои коллеги, чьих имен я по понятным причинам не могу раскрыть. — Честно призналась она. — Но это не то, чему меня учили. И с чем я уже имела дело. Если демоны придут, я их уничтожу. В остальном же предпочитаю иметь дело с еретиками и предателями. Чтобы быть инквизитором Ордо Маллеус, Вторак, нужно не просто скрепить свое сердце. Ты должен перестать быть человеком внутри. То, что тебе пришлось сделать с Фабио… Представь такое же в масштабах сотен людей. Просто за то, что они узнали. Некоторое время в каюте царило молчание, хотя Зарина явно видела, что Вторак сдерживается. — Говори, если хочешь что-то сказать. — Она не пыталась в такие моменты поддержать его — ему не было это нужно. Лишь повод выговориться. Словно разрешение собеседника, с которым и так можно обсуждать практически все тогда, когда другие следят за каждым своим словом в ее присутствии. — В этом была причина твоего состояния, не так ли? Вторак все так же молча подошел к оружию и достал его из ножен. Зарина не дрогнула ни на секунду. Осмотрев клинок, он сделал им несколько взмахов. — Особенность этого оружия… — Он будто бы продолжил с момента, когда остановился. — В том, что оно плохое, Зарина. Клинок ужасно сбалансирован, причем намеренно. Испокон веков скимоновцы считают, что преемник воеводы должен овладеть этим мечом в совершенстве. Каждый астартес уверен в своих силах. Нам прививают непоколебимость с самого момента инициации… Знаешь, что случается, когда эта непоколебимость рушится во время боя с врагом? Ты будешь удивлен. Мгновение или два — ты создашь для врага возможность покончить с тобой. Ибо полагаешься только на себя и свои силы. Но когда этот меч в твоих руках, ты осознаешь свою уязвимость и учишься компенсировать ее. Следующий заставляет тебя вникать в своих союзников и подчиненных, узнавать их сильные и слабые стороны, сражаясь во взаимодействии с ними. Когда твое мастерство и связь с братьями и скимонами уже настолько сильны, что ты банально забываешь о недостатке оружия, считается, что ты готов… — Он замер, повернувшись к Зарине со взглядом, который она редко видела в его глазах. — Но как я могу быть готовым? Как я могу защитить целую дружину, если не смог защитить ни моего скимона, ни моих учеников? — Тебя научили биться… — Начала она без тени насмешки в голосе. — Но не научили мириться с потерями? — Как я уже говорил, не в потерях дело. А в их причине. — Вторак вернул клинок в ножны и подошел к инквизитору, опустившись возле нее на одно колено, чтобы смотреть ей в глаза. — Возможно, в ваше профессии это не так чувствуется. Возможно, у вас другие порядки, но когда дело касается Адептус Астартес… Зарина, быть командиром — тяжелое бремя. Его не зря взваливают на самых сильных из нас. Ибо командир виноват всегда. Без исключений. Ты допустил оплошность? Спрос с тебя будет выше. Твой подчиненный допустил оплошность? С тебя спросят втройне, ибо ты не выполнил свою обязанность — наставлять его. И в боевых потерях также всегда виноват командир. Ибо был недостаточно умен и решителен, чтобы спасти тем самым своих людей. Я подвел Горына. Подвел Вячеслава. Она положила руку ему на грудь, чувствуя даже через заслон сросшихся ребер то, в каком ритме бьется одно из его сердец. — Почему хочешь обособиться в своих страданиях от меня? От Воибора? — Что ты имеешь в виду? — Твоя логика. Воибор — твой командир. Если ты допустил оплошность, то допустил ее и он, недостаточно присмотревшись к тебе. И почему ты не хочешь смотреть на ситуацию под другими углами, родич? — Она отогнула руку. Шрам, оставшийся от пореза, кровью от которого они с Втораком скрепили клятву преданности когда-то давно, все еще был виден. И она не планировала от него избавляться, хотя со своими возможностями прекрасно могла. — Мы все служим Императору. Все, кто решился пойти этой тропой, или за кого ее выбрали, даже не спросив. Мы всегда знаем, что ждет нас в конце. Смерть определяет человека, Вторак. Вячеслав отдал жизнь за всех нас. Ты обучил его настолько хорошо, что он не дрогнув ни на миг возложил на алтарь победы все, что только мог. Он погиб как истинный воин. Так, как мечтаю погибнуть я. Теперь он по другую сторону, а мы здесь. И должны продолжать отдавать свои силы, свою кровь и плоть для того, чтобы человечество продолжало жить. До тех пор, пока судьба не потребует наши жизни. И мы отдадим их точно так же, как твой лучший ученик. Для нас никогда не бывает иного исхода и не мне говорить тебе об этом. Зарина, заглянув Втораку в глаза напоследок, разворачивается и уходит, по привычке замерев на пороге. «Сейчас что-то скажет, попытавшись забрать последнее слово» — проносится в ее мыслях. Инквизитор решает действовать на опережение. — Если ты думаешь, что мне доставляет удовольствие приговаривать ни в чем не повинных людей к гибели просто за то, что они видели демонов, то ты очень сильно ошибаешься. Не только твою спину полосовал кнут. Но знаешь, в чем наше отличие? Я поняла, что не получу искупление, проливая собственную кровь. Не нужно грызть и наказывать себя. Твоя совесть перестанет тебя истязать лишь когда ты начнешь действовать. — Ты не была на моем месте, Зарина. Сколько братьев погибло из-за мен… — Ни одного. — Огрызается она напоследок и убирается восвояси. Зарина слишком хорошо знает как его, так и моменты, когда ему нужно побыть наедине с собой и своими мыслями. Когда дверь с шумом поднимается, гридь позволяет себе подняться и поблагодарить Праотца за то, что когда-то их с Зариной пути пересеклись. Время расставить все точки над i...

***

В черном цилиндре, в наряде старинном, В город на праздник путник очень спешил… По горам пробирался, и улыбался, Но камень сорвался в пропасть с горных вершин… Громкие аплодисменты и беззаботный смех перекрыли даже шум работающих механизмов. Майк, уже заработавший прозвище «Певун», шутливо отбивал поклоны коллегам, являвшимся его благодарной публикой. Так уж повелось, что жизнь на корабле — далеко не сахар. Но и в ней находилось место таким вот творческим людям, которые, может быть, не идеально выполнялисвою работу, но светом своих душ разгоняли серость и однообразность трудовых будней. Опасной, однако, они занимались авантюрой. Майка не покидала мысль о том, что бы случилось, если бы за этим занятием их застал кто-нибудь из начальства или — упаси Император — Адептус Механикус. По логике последних в рабочие часы человек обязан… Работать, как ни странно. Что само по себе казалось Майку глупым, ибо лишь сервитор способен монотонно и безэмоционально выполнять одни и те же поручения раз за разом, стандартные сутки за стандартными сутками. Впрочем, оплошай он серьезно перед не-совсем-людьми в красных балахонах — и у него были бы все шансы этим сервитором стать. Хоть Белая Рать и порицает их использование и обращение без веской причины, они — не боги и не могут уследить за всем и сразу. — Ну и ну… — Громкий голос заставил его вздрогнуть, обернуться и упасть на колени, когда он понял, кому только что попался. — Это так у нас обслуживаются нынче вентиляционные системы? Я думал, это ксеносы ремонтируют свои корабли пением. Ксенотех используешь, а, рабочий? Мне доложить Адептус Механикус, чтобы они нашли применение твоим талантам? Ну все, теперь точно кранты. Белый Ратник. Лучше и быть не могло. Или хуже… Разум спешно прикидывал варианты развития событий и потенциальные отговорки, отчаянно не желая покидать этот мир или лишаться личности, прожив всего семнадцать лет. В принципе попасться Ратнику — это еще по-божески. Они вообще не слыли жестокими к простым людям и скорее просто сообщат куда надо, чем будут всерьез разбираться с конкретным рабочим. Разве что их пугали теми из них, что связаны с Адептус Механикус. Технодесантники, или, как их называли в ордене — ковали. Но они, по слухам, были облачены в красную броню и редко могли с кем-то из них пересечься, вечно погруженные в собственные заботы и дела. Этот же в данный момент не носил броню вообще и на одного из них похож не был. Стало быть, кто-то из дружины. Возможно… — Мой господин, простите меня. Тут такое дело… — Начал он, запнувшись, чтобы додумать продолжение. — Это песня с очень правильным смыслом, посвященная смерти ужасного еретика. Он был колдуном-псайкером, который не молился Императору и подчинял себе людей, и вот — вы только представьте — однажды он шел через горы и возмездие Императора настигло его в лице… — Я тебя прерву на секунду. — Вторак повел бровью. — У вас тут нет никаких клубов по интересам? — Напоровшись на непонимающий взгляд человека, гридь хмыкнул. — На одной из посещенных мной планет были такие среди рабочих мануфакторума. Возможно и вы тут что-то подобное устроили? Не занимаешься театральным мастерством? На сцене не выступал случаем с юмористическими программами или чем вам еще позволяют в свободное время развлекаться? Майк судорожно замахал руками. — Господин, ну что вы, разве мог я при вас… — У меня нет времени разбираться с вашими проступками. Хотели отдохнуть — было почему. Здесь я именно за тобой, Майк. Меня зовут Вторак, я гридь взвода скаутов, временно прикомандированного к пятой дружине. А вот эта новость была крайне неутешительна. Зачем еще обычный рабочий мог понадобиться Белому Ратнику, да еще и гридю? Он окинул взглядом своих коллег и те тоже были мягко говоря шокированы, хоть и внутри радовались тому, что Вторак в своей доброте не сообщит куда надо, за что они все дружно поплатятся. Тем временем Белый Ратник задрал тунику, обнажив грудь, на левой части которой располагалась татуировка. На ней было изображено кровоточащее человеческое сердце. Его окружал шипастый ореол багрового цвета. Некоторые из шипов были стилизованы под клинки, что это сердце пронзали. Всего таких было четверо. — Мне сказали, что пение — не твой единственный талант, и что ты можешь делать татуировки. Это правда? Сумеешь скопировать стиль славов? — Правда, господин. Я хорошо рисую и у меня есть опыт. — Честно ответил он, кивнув. — Сможешь добавить еще один меч на нее? Я обеспечу тебя всем необходимым и щедро вознагражу. Считай это официальной задачей от астартес ордена. Хмыкнув, Майк кивнул. — Ну как же я могу вам отказать?

***

Мерный гул машинки был единственным шумом, что разгонял тишину, царящую в каюте. Майк часто занимался этим, причем в руках у него было кустарное «произведение искусства», которое при нанесении татуировки причиняло порой просто неимоверные страдания несчастному, что решился на это. Все зависело от части тела, конечно, но Вторак не шевелил ни мускуом. Вряд ли можно было сказать, что он не чувствовал боль — скорее просто не обращал на нее внимание. — Ты ведь не из наших, не так ли, Майк? — Спросил он, вздохнув. — Майк… Это имя славам не принадлежит. Что оно означает? — Я не знаю, господин. — Честно ответил он. — Не знаешь, что значит твое имя? Как ты вообще можешь жить с этим? — Неплохо, честно говоря. Не знаю, что там у вас в ордене, Вторак, но для нас имена — не более чем способ отличать одного от другого. Когда ты в спецкостюме с изолированной системой дыхания, это становится трудновато, знаете ли… А что означает ваше имя? — Второй сын. Потому, что я родился вторым. — Родился… — До становления астартес. — Вторак понял, что познания Майка об ордене крайне скудны. Что, в общем-то, закономерно. Было бы странно, если бы он много знал, не будучи служителем. — Нами не рождаются, а становятся… А твои родители? Где они? Что с ними сталось? — Я помню маму. Она в столовой работала, умерла во сне. Разрыв сердца. Отец бросил нас еще до того, как я родился. Я попытался найти его и смог, но… — Но? — Поздно. — Майк вздохнул. — Жрец Адептус Механикус рассказал мне, что он добровольно вызвался заправить варп-двигатель. Думаю, вы знаете, чем это чревато… По крайней мере он умер героем. Но мне грустно, что я так и не успел ничего узнать о нем. Все никак не мог взять в толк, что же его на это сподвигло. — Закончив очередной элемент, он занялся сменой чернил. — Вторак, а я могу спросить вас о чем-то? — Спрашивай. — Он повел рукой. — У нас много времени. — Помните песню, которую я пел? — Астартес кивнул. — У меня мечта есть… Ну понравилась она мне, понимаете? И одна деталь не дает мне покоя. Цилиндр… Что это? Это часть брони? Она крепкая? У вас тоже у каждого такие цилиндры есть? А звучит то как — ц-и-л-и-н-д-р… Страх, честное слово. Вторак все не мог определиться, смеяться ему или грустить. Он так привык быть среди братьев, что никогда не стремился узнать получше людей, которые трудятся каждый день, чтобы поддерживать боевой крейсер в исправном состоянии. И невольно он проникался сочувствием к Майку. Мальчишка никогда не видел Ирей. Да не то что Ирей — вообще ни один мир. Не чувствовал струю воздуха, бьющую в грудь и наполняющую легкие свежестью, не ел настоящей, нормальной еды, мяса, добытого на доброй охоте, не ощущал рыхлую землю под босыми ногами… — Твоя мечта… — Прошептал он. — Узнать, как выглядит цилиндр? — Да, господин. Я о многом и не мечтаю — тут без удачи не поднимешься ввысь особо. Можно только ниже упасть, если оплошаешь сильно. На замену всегда найдут кого-то. А я… Скажем так, не то чтобы особо удачлив. Вторак молча взял инфопланшет и отыскал необходимый пикт, протянув его рабочему. То изображение сделал имперский репортер, когда они освободили одну из планет от налета друкхари. На нем был и планетарный губернатор, что носил цилиндр. Майк стал в изумлении рассматривать его. — Вон тот головной убор. Это цилиндр. Простой. Головной. Убор. — Вторак положил руку ему на плечо. — Мечтай о большем. Это приказ. — Есть… — Только и смог выдавить из себя Майк, не найдя ничего лучше, чем вернуться к татуировке. — Мой господин… Вам ее набили уже до меня. В чем ее смысл? — В поражении. Каждого из нас. — Поражении? Вторак честно не хотел это обсуждать. Но была в Майке какая-то откровенно противоестественная харизма, что будто бы говорила — доверься мне, расскажи, а я выслушаю, авось легче станет. Хмыкнув, он решился. Почему, собственно, нет? Это не какая-то секретная информация. — Я — скимоновец, Майк. Воин десятой дружины. Мы слывем непревзойденными укротителями диких зверей, но главной нашей силой всегда были скимоны… Луна, ко мне. — Майк отпрянул, увидев громадного — по человеческим меркам — канида, что подбежал к ним. — Место… Хорошая девочка. Не бойся ее, скимон не навредит чистому человеку. Никогда, покуда приказа нет. — Какая огромная… — Он отвел взгляд, встретившись с пристальным вниманием со стороны принюхивающейся Луны, которой явно было интересно, что это такое он делает с ее хозяином и почему она чувствует запах знакомой крови. — Я… Никогда не видел канидов. Они всегда такие огромные? — Не всегда. Есть меньше, но эти родом с мира, на котором я родился, рос и вступил в орден. Когда-то давно их вывели для того, чтобы совладать с темными волхвами и их упырями. — Упрырями? Это мутанты какие-то? — Не совсем. — Вторак помотал головой. — Темные волхвы создавали их при помощи своей отвратительной магии. Они могли носить человеческий облик, ничем не отличаться от живых… Но в момент истины они срывали маску и нападали на людей, оставляя лишь кровавые ошметки. Настоящая чума для нашего народа, целые деревни и города утопали в крови из-за их безумия. Именно тогда Матушка-Медведица, дух нашего мира, явилась во снах к нашим воинам и указала путь к спасению. — Он усмехнулся, потрепав Луну по голове. — Собаки. Обычные, во имя Праотца, собаки. Так уж повелось, Майк, что они знают нас, людей, даже лучше, чем мы сами себя знаем. И когда первый пес почуял нечистую силу, а охотник отрубил твари голову… Судьба этой войны была решена, а люди нашли самого верного своего союзника. Скимоны появились внезапно и спасли людей Ирея. Веками скимоновцы обучали их и скрещивали с другими видами, чтобы сделать сильнее. Нынче эта великая порода имеет именно такой вид. Скимоновец никогда не сомневается в своих псах, они не знают слов «страх» или «предательство». Ни одно проявление темной волшбы не укроется от их чуткого нюха. Настоящий бич колдунов. И мы, десятая дружина, лучше всех прочих знаем цену этого союза. — Господин Вторак, вы сказали о поражении… — Да. У меня было два скимона — Горын и Луна. Теперь Луна осталась одна. Горын погиб в бою и с почестями был похоронен. — Астартес кивнул в сторону погребальной урны, у подножия которой лежал длинный клык. — Я развею прах на его родине, дабы душа его вернулась домой. Майк опустил иглу, замерев. Однажды ему довелось краем глаза увидеть тренировки Белых Ратников. Тогда они бились без доспехов, но даже так он смог понять, насколько сокрушительной силой они обладают. Ему, как человеку, казалось, что будь у него такая сила — он бы навсегда забыл, каково это: бояться и быть не уверенным в себе и своих возможностях. Но теперь один из них был перед ним. Абсолютно сломленный утратой пса, что был для него настоящим боевым братом. Все нутро Майка говорило о том, что он должен как-то попытаться облегчить его боль. Хотя-бы для приличия выразить свое сочувствие, даже зная, что оно вряд ли нужно Втораку и тем более не изменит для него что-либо. И тем не менее, он не нашел слов. — Ты остановился. — Вторак поднял на него взгляд. — Что с тобой? — Ничего, мой господин. — Он вновь принялся завершать дополнение к татуировке, гулом машинки вновь разогнав воцарившуюся тишину. — Просто… Это очень грустно. Я тоже терял друзей и родных, но вряд ли понимаю, каково вам сейчас. — Почему же, прекрасно понимаешь. — Вторак махнул рукой. — Боль на всех одна, Майк. Неважно, астартес ты или человек. — Не сочтите за оскорбление, но глядя на вас… Вы все такие сильные, бесстрашные… Я не думал, что вы можете чувствовать так же, как мы. — В какой-то степени ты прав. — Гридь пожал плечами, но тут же пожалел — мог помешать Майку и пришлось бы сводить лишнюю «кляксу». — Мы действительно разные. Многие вещи, обыденные для вас, считаются среди космодесантников слабостью. Впрочем, не у всех. Праотец создал нас воинами, и воинами мы являемся. Что же до нашего нутра — для астартес, братишка, всегда есть выбор. Мы можем принять свою сущность и отдаться ей во власть. Многие братья так и делают, считая, что война — единственное, что должно быть важно для внука Праотца-Императора. — А что до вас, господин? — Для меня, как и любого Белого Ратника, во главе угла всегда должна стоять достойная причина. И эта причина — вы, Майк. Простые люди. Ибо Праотец сделал нас для войны во имя вашей защиты. Забыв это важное дополнение, астартес начинает воевать не потому, что знает, зачем, а просто потому, что он неспособен ни на что другое. Есть враг. Врага надо убить. Их больше не интересует, почему враг стал врагом. Они не хотят знать, ради чего его нужно уничтожить. Они просто делают это, не считаясь с потерями и жертвами, ибо так нам велит жестокая сторона нашей души. Не дай Праотец тебе встретиться с теми из наших братьев, что выбрали эту дорогу по той или иной причине. Ибо хоть она и не обязательно ведет к предательству, но гарантированно заставляет опуститься в бездну моральной тьмы. Белые Ратники стараются не идти ей. Для нас связь с людьми — это не только дань тому, кем мы были, но и важное напоминание. Однако цепляясь за прошлые версии себя, мы обрекаем себя на то, что некоторые человеческие пороки и изъяны так и не оставят наших душ. Как, например, горе. Вторак кивнул на свою татуировку. — Сердце скимоновца обречено быть пронзенным мечом. Каждый раз, когда наш скимон умирает, мы добавляем его. — Он стал по очереди прикасаться указательным пальцем к клинкам, что набили ему другие люди. На их лезвиях были буквы славов. — Ждан. Мой первый скимон. Растерзан круутом на моих глазах. Мразь напала из засады и Ждан даже не успел среагировать, погибнув из-за моей беспечности. Череп этого круута висит у меня в келье в Деснице Предков. Буян. Вцепился в горло генокраду, что почти прикончил меня. Даже когда тварь убила его, так и не разжал хватку, в конце концов задушив ксеноса. Ришар. Знать о его смерти тебе не стоит. Макела. Закрыла меня от пули снайпера. Я так и не сумел ее спасти. И, наконец, последний. Горын. Пятый меч, что вонзился в мое сердце. О его смерти я тоже ничего не могу тебе рассказать — лишь то, что он спас меня. — Почему не можете? — Владеть некоторыми знаниями опасно, Майк. Делай свою работу и оставь мне мою. Он кивнул, продолжив выводить буквы на лезвии клинка. Непривычно было рисовать символы чужого языка, но он чем-то походил на готик и в принципе дался ему легче, чем он ожидал. Спустя еще двадцать минут финальные штрихи были готовы и он отстранился, протерев чернила и кровь куском ткани. — Готово. — Заключил он, улыбаясь, явно довольный проделанным трудом. — Ну как, я справился? Вторак подошел к зеркалу. Пару минут молча осматривал татуировку, в конце концов довольно хмыкнув и взяв в руки тунику. — Молодец. Ты прекрасно постарался. — Он указал пальцем в нужном направлении. — Там, в конце комнаты, полно добра. Еда, сигареты, алкоголь, в общем - все, что сумел реквизировать на пятой палубе. Забирай что хочешь, хоть все, да Луну не бойся — не тронет. Покончив с одеждой, Вторак стал надевать броню, в то время как Майк ломанулся к припасам. Еда. Настоящая, нормальная, человеческая еда. Одна она позволит ему на некоторое время забыть, каково это — засыпать с пустым желудком. Что же до алкоголя и сигарет — это не только возможность скрасить досуг, но и самая настоящая валюта, да еще и какая ходовая! Сигареты и нормальное пойло, от которого желудок не вывернет наизнанку, можно было обменять почти на что угодно. Даром что он не курил, ибо работал с вентиляционными системами — среди него и его коллег считалось лишним убивать табачным дымом и без того обреченные на смерть легкие. Но что-то вдруг помешало ему начать набивать рюкзак и карманы припасами. Он медленно обернулся, бросив взгляд на астартес, что уже практически закончил надевать броню — судя по всему, не-силовая ее вариация не требовала особых ритуалов в этом плане. Невооруженным взглядом было видно, что у Вторака нервы на пределе, но он также выглядел крайне решительно. Будто задумал что-то, что наконец поставит точку в его непонятной простому как он смертному внутренней борьбе. — Господин Вторак, я… — Ты закончил? — Он поднял на него голову, не глядя закрепляя силовой меч на магнитных зажимах. Майк аж диву давался — лезвие размером с половину его тела… — Нет, но… Я не могу уйти. Простите меня. — Не можешь? — Астартес повел бровью. — Что это должно значить? — Я плохо помню маму, правда. Но помню, что она говорила — нельзя оставлять одного человека, которому сейчас трудно. А вид у вас, честно говоря, паршивый. Теперь я понимаю, почему. Вторак расхохотался. — Подумать только… Никогда не мог себе представить, что человек захочет меня утешать. Почему-же ты решил, что мне это необходимо, Майк? — Я… Знаю. Просто знаю и все. Разрешите говорить открыто? — Давай, мне даже интересно. — Он сложил руки на груди. — У меня знакомый был, Варон звали. Сейчас перевели куда-то в другое место, но не суть. Это он мне ту песню рассказал, на его мире ее часто пели, пока он не решил служить на Валлермане. Так вот, у него иногда было такое лицо, как у вас сейчас. — И что же это должно значить? — Обычно оно означало, что он вознамерился сделать что-то глупое и необдуманное, а мы не знаем. Или уже сделал… Неважно! Важно то, что после вашего рассказа я начинаю примерно понимать, чем вы собираетесь заняться. Прошу вас, не надо. — Да что ты вообще можешь понимать? — Вторак отмахнулся от него. Это даже был скорее не вопрос, а констатация факта. — О, я много чего понимаю, господин. И мне кажется, что вы не видите дальше своего собственного носа. Гридь обернулся, пристально смотря человеку в глаза, тем самым попытавшись без слов донести ему, что у всего есть пределы. В том числе и у его терпения и панибратского отношения к тем, кто ниже него во всем. Однако во взгляде мальчишки он не увидел страха. Лишь твердую уверенность в своей правоте, прямо как у… — Просто посмотрите на меня. Я обычный рабочий, таких как я — тысячи на этом корабле. Мы здесь живем, выживаем, умираем, рождаемся, и так по кругу. Если погибну я, то никто меня даже не вспомнит потому, что у меня ничего в общем-то и не было. Зато у вас многое есть. Орден. Семья. Долг. Неужели вы хотите выбросить это все из-за горя утраты? Что еще вам нужно себе доказать? — То, что я все еще достоин называться гридем и астартес. — Ответил он, улыбнувшись и принимая поражение. Пацан оказался умным не по годам и вытащил наружу то, что даже Зарина не смогла достать. — Зачем же ты тут мне нотации читаешь, а? Совсем страх потерял? — Ну, господин, что поделать — понравились вы мне. Большинство из нас боится даже слово в вашем присутствии сказать, а вы сами заговорили со мной так, будто я был вашим другом или кем-то из ордена. Вы — честный человек, Вторак. Будет ужасно, если вы перестанете быть таковым. — За честность мою не беспокойся, Майк, а вот честь… Ее надлежит проверить, коли к ней есть вопросы. Кровью и сталью. Так ведется у славов испокон веков. Но вот то сравнение с твоим другом… — Вторак не удержался, выдав себя смехом. — А к Чернобоговой матери это все, Майк, как же ты насмешил меня! Твоя честность и смелость не должна остаться без награды. Главное, чтобы было, кому награждать. — Господин Вторак, я не особо понимаю, о чем… — Ты хочешь увидеть поверхность, Майк? — Вопрос откровенно обескураживал. — Я… Даже не думал об этом, правда. Нам только с пиктов да из рассказов удавалось узнать, что там и как. — А я хочу, чтобы ты захотел. Я хочу, чтобы ты увидел Ирей и побывал в Деснице Предков. — Он направился к выходу, на прощание махнув ему рукой. — Оставайся пока здесь, вместе с Луной. Если что, то гридь десятой дружины тебе разрешил. Так и говори. Я встречусь со своими демонами и коли одержу победу, то вернусь со своей наградой. — Есть… — Только и смог прошептать он, пока дверь с шумом закрывалась. Поймав на себе заинтересованный взгляд скимона, Майк вздрогнул и отпрянул. — Так, давай только без глупостей, хорошо? Есть хочешь? Там по-моему консервы вкусные были, твои зубки ведь смогут их вскрыть?

***

— Запуск боевой симуляции: паттерн один-точка-один. — Послышался голос техножреца. Он один в тренировочном зале, бесстрашно смотрит во тьму, в которой кроется враг. Сегодня или никогда. Втораку отчаянно требовалось вновь поверить в собственные силы и ничего не могло помочь ему лучше, чем их наглядная демонстрация. В настоящем бою, в котором шанс умереть далек от нуля. Благо, это легко можно было устроить. — Вооруженные единицы? — Спросил его Адептус Механикус. — Один. Для начала разомнемся. — Ухмыляясь, ответил Вторак. — Катализаторы агрессии на максимум. Ближний бой. — Выполняю… Послышались тяжелые шаги. Из тьмы на него вышел четырехрукий боевой сервитор, бряцающий пластинами брони и оружием. Бритвенно острый коготь тиранидской твари, два меча, заточенных на мономолекулярном уровне, изогнутый клинок темных эльдар, одно прикосновение которого было способно парализовать все тело спазмами ужасной боли… То, что надо. Повинуясь катализаторам агрессии, он ринулся на первого попавшегося врага, коим выступил Белый Ратник, обрушивая на него целый шквал мощнейших ударов. Натянувший церемониальную маску скимоновца Вторак улыбнулся под ней, встречая каждый из них Следующим. Силовой меч, специально неактивированный, дабы тут же не рассечь чужеродное оружие, прекрасно отбивал каждую атаку сервитора, хоть они и сыпались на него практически беспрерывно. Он отбивает ударом наотмашь тиранидский коготь. Подпрыгнув и крутанувшись в воздухе, избегает взмахов двух мечей, что должны были расстричь его напополам словно ножницы, однако клинок друкхари бьет его по наплечнику. Броня держит удар и взмах Следующего отсекает оружие ксеносов, что со звоном падает на пол. — Вывести еще три боевые единицы. — Резкое повышение сложности схватки. Уровень опасности: красный. Нахождение в тренировочном зале неподготовленных братьев не рекомендуется. Сканирование... Обнаружен лишь один член ордена. Выполняю… Четверо. Одновременно способны атаковать лишь четыре врага. И они атаковали сразу же со всех сторон. Наконец Вторак, получивший первые повреждения, почувствовал горячку боя. Он активировал силовой меч и первым же ударом разрубил боевого сервитора надвое. Кинжал культиста вонзился ему в бок, но он использовал заминку врага для того, чтобы снести ему голову с плеч. Двое оставшихся набросились на него одновременно, однако их движения будто бы сковывала невидимая сила. С легкостью парируя их удары, он двумя точными уколами обезвредил их, заставив свалиться на пол мертвым грузом. — Ты играешься со мной, механикус?! — Взревел Вторак. — Почему они бьются вполсилы? — Гридь Вторак, боевых сервиторов сдерживают защитные протоколы, не позволяющие им применять оружие со стопроцентной эффективностью и добивать раненных ими членов ордена. Цель - избежать излишнего травматизма во время боевой подготовки братьев. Защитные протоколы отключаются в случае атаки на корабль, нахождения на нем врага или по прямому приказу члена командования ордена. — В таком случае я, гридь второго тактического взвода десятой дружины, приказываю отключить защитные протоколы и вывести на поле боя пять боевых сервиторов. — Предупреждение: Гридь Вторак, согласно проведенным мной расчетам, ни один боевой брат Адептус Астартес физиологически неспособен выдержать бой одновременно с четырьмя боевыми сервиторами без защитных протоколов. Возможные последствия: тяжелые травмы, потеря боеспособности на неопределенный срок, потеря или необратимое повреждение конечностей, смерть… — Мне плевать! Я уже давно смирился со смертью! Дай мне бой, которого я заслуживаю или убирайся от панели управления! — Приказ санкционирован боевым братом необходимого ранга, предупреждение было вынесено. Выполняю… На этот раз боевые сервиторы не вышли — они вылетели на него из тьмы с диким, практически животным ревом. Он еле успел заблокироват удар первого, чьи ноги были заменены на лезвия, что направлялись прямо в одно из его сердец. Росчерк клинков второго сервитора, подобравшегося сзади, оставил на его спине две багровеющие полосы. Пробил доспех… Еще двое атаковали с флангов, заставляя отступать по мере того, как каждый заблокированный удар отзывался дрожью в его костях. И в этот момент он еле успел отпрыгнуть, увернувшись от молота пятого сервитора, что атаковал его прямо сверху. Нет, правило четырех здесь определенно не работало. Но это и к лучшему. Нет наказания эффективние, чем то, что заставит тебя стать сильнее. А в таком бою все было предельно просто. Либо они убьют его и их руками будет исполнен его приговор самому себе, либо он выйдет из поединка победителем и продолжит свой путь, неся в своем сердце память о тех, кого подвела его слабость. Горын. Вячеслав. Фабио. Первый был с ним уже давно. Скимон, что погиб, дабы защитить его от клинка Хранителя Секретов. Он сейчас стоял перед ним, его демоническая пасть раскрывалась, обнажая ряд острых зубов. Меч взметнулся и обрушился на него, Вторак пытается принять его на наплечник и тот держит удар. Крутанув Следующего вокруг себя, он оставляет полосу на нагрудной пластине сервитора. Наваждение развеивается, раскаленный шлак капает на пол. Второй был с ним недавно. Скаут, подающий большие надежды. Они с Юрием были гордостью ордена, которая очень любила портить друг другу жизнь. Втораку думалось, что Юрий переносит его смерть чуть ли не тяжелее, чем он сам. Однако для Юрия погиб его боевой брат. А для гридя погиб его подчиненный. И это огромная разница. Он был за него в ответе, ибо он опытнее, мудрее, старше. Он не заслонил его своим телом, как это сделал его верный скимон. Он недостаточно хорошо обучил его, чтобы тот собственноручно поборол навалившуюся на него напасть и дал отпор врагам. Командир. Командир всегда виноват. Молот бьет в грудь. Прямое попадание, Вторак отлетает назад, группируясь в полете. Пластина, образованная в результата сращивания ребер при инициации, треснула. Если бы не броня, этот удар мог стать для него последним — теперь они без колебаний добьют раненную жертву… Если он позволит им сделать это. С рывка он влетает в одного из сервиторов, повалив его на пол. "Следующий" поет, очерчивая дуги и обрушиваясь на оружие врага, раскалывая, разрезая, разрубая… Он подвел Фабио. В момент, когда они встретили их в обители предателей, он уже был обречен на гибель — Вторак видел семена безумия в его разуме, что непременно пустят корни в душу и дадут ужасные плоды. Такова отвратная правда их службы. Обратная сторона. Таков грех всех, кто называет себя «демоноборец». Ибо в этом нет ни капли гордости. Лишь необходимость. Необходимость и боль. Им приходится врать сотням миллионов людей о том, что эти твари — лишь плод воображения, мистификация, призванная дать облик человеческим порокам при помощи метафор и сравнений. Они вынуждены убивать всех, кто знает об их существовании. Нельзя. Нельзя людям ведать о том, что сводит с ума даже подготовленный разум. Вся их борьба пропала бы пропадом, ибо весь Империум буквально утонул бы в кровопролитии и ужасе, если бы люди узнали, что на самом деле ждало их после смерти… Да, ложь во благо. Но от этого она не перестанет быть ложью. Он давал клятвы. Он говорил, что Белый Ратник не поднимет руку на человека, что чист душой. Да, они были запятнаны хаосом… Но разве это повод их убивать? Разве это послужит оправданием для чести, урон которой вполне может заставить астартес выйти на тропу войны, каким бы сильным и могучим не казался противник? Как вообще они могут выносить приговор человеку, если они даже не попытались вытравить скверну, что обрекла бы его на гибель? Неужели Император действительно хотел видеть инквизиторов маньяками, чьи приказы подписывают смертный приговор целым мирам? Такими ли он мечтал сделать исполнителей собственной воли? Мог ли он представить, что его Ангелы Смерти будут заниматься тем же самым? Будь они все прокляты. Хаос, инквизиция, чертов протокол… Вторак бьет сверху вниз, оставляя пылающую прореху в броне сервитора, но какая-то немыслимая сила заставляет его продолжить биться. Меч друкхари вонзается ему в спину, превращая все тело в комок ужасной агонии. Приложив огромные усилия, он разворачивается и рубит сервитору голову, заставля тело с грохотом рухнуть на пол. Яд все еще струится по его венам, агония выжигает разум, лишает способности мыслить, координация подводит его… Второй удар молота отбрасывает гридя, заставляя упасть на пол и кубарем прокатиться по нему. Кое-как вынув из себя клинок, он видит, что четверо врагов мчатся в его сторону. Нет. Это конец. Все-таки прав был чертов техножрец — бой одновременно с пятью боевыми сервиторами выше сил астартес. С такими качественными — так точно. Фаддей действительно постарался на славу, оснащая их оружием ксеносов и еретиков, дабы максимально приблизить обстановку к боевой. Теперь они точно убьют его… Но разве это плохо? Это была гибель в бою не на жизнь, а на смерть. Та, о которой он мечтал. Демоны ревут, они поднимают оружие, несутся вперед, предвкушая кровопролитие… Но они ошибаются, если думают, что он дастся им легко. Чтобы полакомиться плотью скимоновца, придется хорошенько поработать. Вторак встает на трясущихся ногах. Он берет меч двуручным хватом, выпрямляясь, дабы с гордостью встретиться с последствиями своих решений. Он не будет убегать. Не будет прятаться. — Ныне сожалея… О своей ужасной судьбе… — Говорит он, примеряясь для удара. — Все же я ни с кем из людей… Не поменялся бы долей… Когда-то давно он перевел эти стихи и поклялся умереть с ними на устах. Нет и не было момента лучше. Смерть летит бесшумной стрелою в грудь, как вдруг… Точный выстрел из болтера разорвал голову ближайшего сервитора на куски. — Второй взвод, к бою! — Крикнул Белояр и скауты открыли огонь, отвлекая врага на себя. Еще один сервитор был скошен болтерными снарядами. Зарина разрубила другого напополам силовой алебардой и контрольным ударом в голову вывела из строя. Юрий и Илья совместными усилиями изрубили еще одного, да так, что от него осталась лишь груда металла и плоти. Последнего же упокоил удар нартециума Олега — сверло с хирургической точностью вошло в глазное яблоко и, крутанувшись несколько раз, превратило мозг в кашу. Инквизитор, вонзив оружие в пол, подбежала к нему, рухнув на колени. — Идиот… Ты просто идиот… Олег! — Апотекарий мгновенно оказался рядом, принявшись обрабатывать раны гридя. Взвод моментально окружил их. — Как вы нашли меня? — Он выдохнул, посмотрев на потолок. Голографические панели, отражающие ночное небо, деактивировались, демонстируя вид на привычную имперскую серость и гротеск. — Они тут из-за меня. Услышав знакомый голос, Вторак сначала не поверил. Однако над ним склонился улыбающийся во все тридцать два Майк. — Что за… — Простите, господин Вторак, но вы оставили включенным свой инфопланшет. Я, конечно, не смог ничего сделать без вашей биометрии, но зато быстро выяснил, что без нее можно связаться с вашими братьями и инквизитором! Я, честно говоря, перепугался, когда она прочитала мое сообщение и начала что-то писать в ответ, но, как видите, все обошлось. Вы живы и это главное. — Ты… Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! — Вторак стиснул зубы. — Зачем ты лишил меня моего искупления?! — Искупление надо заслужить. — Вмешалась Зарина, положив руку ему на наплечник. — И запомни на всю оставшуюся жизнь, Вторак. Какая бы буря не терзала твою душу. Какие бы страдания ты не пытался пережить самостоятельно, какой бы бой не хотел принять — мы тебя не оставим. За твоей спиной Белая Рать. За твоей спиной твой взвод. За твоей спиной люди, которе благодарят судьбу за то, что она дала им шанс просто пообщаться с тобой… Ну и я. На худой конец сойдет, как думаешь? — Она улыбнулась. Казалось, сквозь слезы. — Или забыл уже, через что мы вместе прошли? Хотел меня один на один с этими чинушами и вояками оставить? Эти слова… Он не ожидал их услышать. Но они все меняли. Все обретало смысл. И вправду идиот. О чем он только думал… — Юрий, Белояр. Медвежата мои… Поднимите-ка старого урсара. — Какого-какого урсара? — Усмехнулся Олег, поднимаясь вместе с космодесантниками, что взяли гридя под руки. — Живо в апотекарион. — Есть! — Ответили в один голос Белояр и Юрий, уже собираясь направиться за боевым братом, но… — Подождите. — Они резко остановились. Вторак освободил одну руку и уставился на человека. — Майк… Ты помнишь, что я обещал тебе перед тем, как ты ушел? — Помню… Но, честно говоря, не совсем понимаю, о чем вы. — У меня никогда не было своего собственного служителя — они лишь помогали мне когда возникала необходимость. Но я думаю, что наконец нашел нужного человека. — Он надкусил руку, протягивая ее Майку. — Согласишься ли ты стать моим служителем и вступить в Белую Рать? Майк аж отшатнулся. Он привык считать себя человеком невезучим. Идущим наперекор судьбе. Серость будней и тяжкий труд пытались лишить его сил… Но он все равно творил, падая в обморок от усталости. Ибо того отчаянно требовала его душа. Начальство и многие коллеги презирали его за его выбор, но он все равно тянулся к искусству всем наперекор. Его били, унижали, пару раз даже пытались убить за лишнюю тарелку вязкой субстанции, заменяющей им еду в подавляющем большинстве случаев… А теперь что? Служитель ордена, да еще и при гриде? Это что, уравнивающая отдача за пережитые неприятности? Он поднес дрожащую руку к губам и, зажмурившись, прокусил ее. Ужасно заболели гнилые зубы, но он стерпел, завершив рукопожатие, с которого на пол капала их объединенная кровь. — Теперь мы с тобой одной крови, брат. Добро пожаловать в семью. Посвятим тебя, когда я разберусь с делами, да и здоровье твое выправим. Праотец только знает, чего ты за годы жизни тут нахватался… — Он притянул Майка к себе, приобняв. — Ты увидишь Ирей. Увидишь поверхность. Потерпи, пока мы вернемся домой и я сдержу свое слово. — Только не заставляйте меня больше такие печальные татуировки бить… — Он утер слезы радости рукавом, отстраняясь. — У вас же столько красивых узоров на броне… Вон ту голову зверя с вашего мира, например. Как вам? — Это Матушка-Медведица. Набьешь на спине. В цвете. — Он подмигнул своему новоявленному служителю и отправился с братьями в апотекарион. — И да, там в каюте бардак полный, прибраться бы не помешало… — Ну вот, началось! — Всплеснув руками, ответил Майк в пустоту и побрел туда, откуда примчался. — Я ему жизнь спас, а он мне работу накидывает… Так и знал, что надо было не инквизитору, а воеводе написывать — глядишь после выговора был бы скромнее, прости Император…

***

— Так оно все и стряслось, брат. — Заключил свой рассказ Вторак, смотря на Драговита, что тоже оправлялся в апотекарионе от полученных в бою с демонами ран. А Драговит лишь поглаживал бороду, размышляя, как найти нужные слова. — Ну и что теперь ты мне скажешь, Вторак? Побеждены ли демоны твои? — Побеждены. — Он кивнул, поднимаясь и разминая мышцы. Олег продезинфицировал раны и наложил швы. Каким-то чудом жизненно важные органы не были повреждены и Вторак отделался кровопотерей и утратой боеспособности. Ибо пластине ребер надлежало еще правильно срастись. Впрочем, это дело нескольких дней. Двигаться ему по крайней мере не запрещали. — Вам, верно, мои поступки кажутся необдуманными и глупыми. — Что есть, то есть. — Драговит вздохнул. — Вторак, ты ведь знаешь, что я волхв. Тебя спасает твой ранг и тяжелая жизненная ситуация. Мы по-разному переносим гибель братьев и обязаны уважать горе друг друга, но впредь не забывай, что в первую очередь ты — астартес. Нет для нас греха больше, чем отказ от служения Праотцу. Ты — его оружие, Вторак. И ты должен погибнуть, выполняя Его волю. Убивать самого себя бесцельно, не забрав с собой ни одного противника, ты не имеешь права. Двери священной Прави будут закрыты для тебя, если ты так умрешь. Ты хоть понимаешь, чем рисковал? — Понимаю. Но зато я усвоил важные уроки. — И какие же? — Волхв повел бровью. — Первый урок — прошлое важно. Вспоминая его, мы можем многое почерпнуть. Пережитое формировало всех нас, это правда. Однако если мы будем идти, нагружая себя балластом в виде давних обид и злобы, то в один момент надломимся упадем. Надобно черпать из своего прошлого силу и не забывать о нем, но и не давать ему мешать нам жить в настоящем и строить свое, лучшее будущее. Второй урок я преподаю себе каждый раз, встречая гибель скимона и боевого брата, что был дорог мне. Я позволил своему горю ослепить себя и ничего хорошего из этого не вышло. Я так хотел стать сильнее физически, что позволил пробить брешь в броне своего духа. Это не должно повториться вновь и я отдельно поговорю об этом с нашими скаутами. И третий. Наверное, самый главный урок. Неважно, какие испытания уготовила мне судьба… — Он посмотрел на Драговита с прежней решимостью во взгляде. — Зарина. Вы. Мой взвод. Братья. Воибор, Олег и Фаддей. Златозар, Абсей и Владимир. Все они костьми лягут за меня, а я за них. Я — Белый Ратник. И я никогда не останусь один. — Впервые с момента нашего убытия с Альмаксии ты похож на самого себя. — Улыбнувшись, ответил тот. — Если у меня были сомнения насчет того, выносить ли тебе официальное порицание или нет, то они меня больше не терзают. Сила истинного воина состоит в том, чтобы выносить уроки как из побед, так и из поражений. Тебе ли не знать, что наш путь никогда не бывает прямым и гладким. Но мы — Белая Рать. Несокрушимые медведи Праотца-Императора. Защитники людей. Если мы встречаем препятствие на нашем пути, то крушим его и двигаемся дальше. Двигайся с нами, брат. Твое место среди семьи. — Он ухмыльнулся, смотря куда-то под ноги. — Ведислав мне кое-что занес, пока ты спал. Вернее, кое-кого. Моя душа скорбит о каждом боевом брате, что покинул нас, навечно воссоединившись с Праотцом и примархом. Но часть ее остается спокойна. Ибо на их место — и на наши места, когда придет время — будут готовы встать другие… Я хочу, чтобы это вспомнил и ты. С этими словами Драговит оставил посох, опустил руки вниз и поднял… Щенка-скимона, что тявкал и решительно требовал опустить его обратно на расстеленное на полу полотенце. Однако встретившись взглядом с Втораком, отчего-то успокоился и жалобно проскулил. Приподнявшись на койке, он принял щенка из рук волхва, осторожно прижав к себе, будто боясь сломать. — Малыш… Что ты… Драговит, откуда он у тебя? — Незванная Гостья, в великом бою… — запел Волхв таинственно улыбаясь. — Найдется управа на силу твою. Кому-то навеешь последние сны… — Но спящие зерна дождутся весны… — Закончил его строку Вторак, усмехнувшись, когда щенок принялся его обнюхивать. — Я думал сделать его своим фамильяром, но малыш все не переставал быть строптивым. Нутром чуял пес, что не я его хозяин. Быть может, сам Праотец направил его к тебе, дабы облегчить твою боль, а? — Возможно… — Гридь ухмыльнулся, когда пес укусил его за палец, пытаясь почесать десна, через которые прорезаются острые молочные зубы. — Все возможно. — Быть скимоновцем нелегко, брат мой. Это значит, что у тебя будет еще больше верных союзников… И что ты еще чаще будешь видеть их смерть. Но не забывай, что и наш век однажды подойдет к концу. Когда-нибудь враг окажется сильнее. Когда-нибудь скользкий от крови клинок выпадет из рук, сердца ударят в последний раз, а дух взметнется ввысь, куда-то далеко… И там, под благословенным взором Праотца, у ворот священной Прави, ты не войдешь один. Ибо скимоновца непременно догонит каждая верная песья душа. Вторак прокусил палец и помазал лоб щенка своей кровью, улыбаясь и чувствуя со зверем родство. — Буран. — Прошептал он, прислонившись лицом к его мордочке. — Тебя зовут Буран. Поразительна все-таки связь между человеком и собакой. Скимоновцем и его скимоном. Когда-то давно, на древней Терре, когда первые люди еще ютились в пещерах, боясь огня и сил природы и не понимая, какую судьбу уготовила им жестокая и не прощающая ошибок галактика… Они уже были с ними. Сотни и тысячи лет. Десятки тысяч цивилизаций и культур. Они всегда идут рука об руку с людьми, защищая, оберегая, жертвуя собой в акте самой бескорыстной преданности и не прося ничего взамен. Что же изменилось спустя сорок тысяч лет? Ничего. Человек предавал их и бросал на произвл судьбы бессчетное количество раз. Но они никогда не предавали человека. Люди используют их имя как оскорбление, не понимая, что сами себе противоречат. Нельзя оскорбить примером истинной преданности и любви. Каждый слав понимал это. Цену их неверятной преданности знали даже Адептус Механикус, навсегда увековечив их добродетели в своих механизмах. Наверное, так будет и дальше. Куда бы ни попал человек, какие бы испытания ни бросила их расе судьба, они всегда будут верно шагать рядом, ожидая лишь хозяйского признания. На бесчисленных агромирах, посреди бескрайних пастбищ, где они оберегают скот от клыков и когтей хищников. Посреди полей боя, где они, уворачиваясь от снарядов, выстрелов и пуль, разносят раненным бойцам Астра Милитарум воду, еду и медикаменты, или же остаются рядом со смертельно раненными в последние секунды их жизни. Посреди пласталевых джунглей городов-ульев, рядом с Адептус Арбитрес, что идут по следу преступников, посягающих на имперский закон. Подле Адептус Механикус, бесстрашно бросаясь в бой и кромсая металлическими челюстями врагов Бога-Машины. Рядом со скимоновцами Белой Рати, выявляя порчу тогда, когда даже передовые приборы и самые наметанные глаза не могут выявить скверну Хаоса… — До скорой встречи, брат. Присматривай за своим непредсказуемым хозяином. — Драговит мысленно отсалютовал душе Горына, зная, что она дождется Вторака и лишь тогда позволит себе уйти на покой. Псы всегда попадают в Рай.

Посвящается моему Лакки, который покинул меня, защитив дорогих ему людей.

***

— Взвод, встать! — По команде Белояра скауты поднялись с места, приветствуя вошедших Вторака и Драговита. — Смирно! — Вольно, садись. — Вторак все не выпускал щенка из рук. Буран тут же принялся осматривать новых людей, принюхиваясь. — Брат Белояр. — Я, брат-гридь. — Отозвался он. — За проявленную доблесть во время битвы, за непреклонную решимость и блестящее исполнение моих обязанностей, объявляю тебе официальное поощрение. Доклад о твоем безукоризненном несении службы уже был отправлен воеводе и будет представлен Ярополку после нашего возвращения на Ирей. По личному приказу воеводы Воибора, на ближайшей утренней молитве за точное ведение огня по врагам Праотца и Империума ты будешь награжден Знаком Меткого Стрелка. Поздравляю, брат, и да несет твое оружие гибель всем, кто смеет выступить против Белой Рати. Во славу Родины. — Во имя Праотца. — Ответил он, вновь присаживаясь. — Брат Юрий. — Он встал. Вторак был готов поклясться, что даже во взгляде его что-то изменилось. — За проявленную доблесть в бою, за бесстрашие перед лицом архиврага и праведную ярость, с которой ты отправлял демонов обратно в Варп, по личному приказу воеводы Воибора ты также будешь награжден Когтем Перуна. Это очень ценная награда, брат мой, и представляет из себя коготь урсара одного из медвежьих гвардейцев, что пал в бою с врагами Праотца. Носи его с гордостью и помни, какой ценой покупается победа. Во славу Родины. — Во имя Праотца. — Откликается Юрий. Он был несказанно рад видеть гридя в добром здравии и хорошем расположении духа. В последний раз, когда их взгляды пересекались и тот извинялся за свое поведение, это не укрылось от взгляда Юрия. Что-то надломилось в нем. Что-то, что теперь было цело и работало исправно. Стало быть, не одному ему пришлось многое для себя поменять и переопределить. И эта буря осталась позади. — Брат-волхв, разрешите задать брату-гридю вопрос. — Спрашивай, Юрий. Что интересует тебя? — Драговит сощурился. — Вы собрали нас, чтобы поговорить о произошедшем? Волхв поймал взгляд ухмыляющегося гридя. — Довольно прыткий у нас брат, Вторак. Отрадно видеть, что он любит говорить прямо и не забывает обещаний. — Транслировал волхв свои мысли. Вторак кивнул. — Именно. — Он отпустил щенка, положив руки на стол. — Перейдем сразу к делу. Братья мои, могу поздравить вас с успешно пройденным боевым крещением. Бой был лютый. Повторюсь еще раз — вы не должны были сразу встретиться с врагом, который выступил против ордена в тот день. Однако я могу с гордостью заметить то, что вы не дрогнули и до конца исполняли свой долг. Смерть Вячеслава стала ударом для всех нас. Однако каждый Белый Ратник мечтает погибнуть так, как это сделал он. До последнего нашего дня Вячеслав останется в памяти ордена примером истинной жертвенности и бесстрашия. Теперь же поговорим о вас. Маски сорваны, братья. Вы больше не медвежата, а полноценные воины ордена, уже заимевшие хоть и малый, но все же определенный боевой опыт. Никто больше не проявит к вам пренебрежения и недоверия, орден полностью уверен в вас и в том, насколько хорошо вы подготовлены. Посему пора наконец вам узнать истинное лицо врага, с которым мы сражаемся и причину того, что нам пришлось сделать с верными Праотцу солдатами СПО. С самого начала. Вторак встал из-за стола и подошел к доске, взяв в руки стилус и принявшись выводить символы, за демонстрацию которых любой другой человек был бы тут же приговорен к смертной казни. — Кхорн. Нургл. Тзинч. Слаанеш. — Он обвел каждый из симвлов в круг и снова сел за стол. — Многие боятся даже произносить имена так называемой Четверки Богов Хаоса, считая это ересью. Белый Ратник же плюет страху в лицо, ибо ересь для нас — это бояться врага. Сегодня вы узнаете о них все, что знаю я — ветеран сотен боев с демонами варпа и вырожденцами, что поклоняются им. И все, что знает брат Драговит, который бился с ними не только на физическом, но и на духовном уровне, давая им отпор с самого своего рождения. Это не рассказывали вам в Деснице Предков, это вообще нельзя узнать, не столкнувшись с таким противником лично, причем несколько раз. Вы поймете, почему человечество ни при каких обстоятельствах не должно узнать об истинной сути наших врагов и я хочу, чтобы каждый из вас вышел из этого помещения твердо зная, с чем мы сражаемся и почему действуем именно так. Первый — Кхорн. Те антропоморфные демоны с красной кожей и пылающими клинками, что словно олицетворяющие жажду насилия и ярость. Его низшие демоны, так называемые кровопускатели. Опасны тем, что… Драговит смотрел на то, как Вторак рассказывает про каждый вид демонов и их слабости, лишь изредка дополняя его некоторыми деталями, которые даже сам гридь вряд ли знал. Наверное, им следовало сделать это раньше. Однако теперь он был уверен в том, что Златозар не ошибается с выбором. Попеременно смотря на Юрия и Вторака, он улыбнулся. Два совершенно разных по силе и опыту воина, пораженные одним и тем же горем… Но они преодолели его и вновь с огнем в глазах ожидали следующей битвы. А значит, его наставления им не требуются.