Двое

Десятая

Баки ночью часто дергался, растревоженный эмоциональной встряской, хватался за Солдата, смотрел мутными сонными глазами, в которых плавали отголоски кошмаров. Солдат тихонько поглаживал его по голове и спине, стараясь убаюкать, прогнать тяжелые сны, не дающие отдохнуть и только тянущие силы. Вина была на Солдате. Ему не стоило говорить вчера все это. Не стоило оставлять Баки одного после зала, не стоило соглашаться на его безумную авантюру по освобождению из Рафта. Много что он должен был сделать иначе. Но в главном он поступил правильно. Баки здесь, лежит рядом, живой и невредимый, и не помнит ничего из того ужаса, который Солдат помнит за них двоих. Упругая, упрямо вьющаяся прядь упала Баки на глаза, Солдат аккуратно отвел ее, невесомо коснулся щеки. Кожа такая мягкая, нежная. У Солдата привычно сдавило в груди, как и каждый раз, когда он долго смотрел на Баки, когда его присутствие заполняло собой все вокруг и можно было жить, лишь любуясь им. Баки перед ним, настоящий, пронзительно юный, такой чистый, что сердце сбоит смотреть на него. Чтобы сберечь его таким, Солдат готов был до конца жизни служить Активом очередным хозяевам. Синяк от укуса темнел на шее Баки, болью отдаваясь у Солдата. Безмерная любовь Капитана, переходящая в жестокую одержимость, никогда не должна была показываться Баки этой своей уродливой стороной. Окна медленно светлели, обозначая рассвет, скоро сквозь стекла проникнут настоящие солнечные лучи, вызолотят Баки кожу, и он будет сонно морщиться, прячась от ярких бликов у Солдата на груди. Эти моменты были одними из самых драгоценных за день. Капитан всегда уже уходил на пробежку в это время, словно ему неважно было смотреть на утреннего, сладко спящего Баки. Может, если бы Солдат пробыл с ним столько же лет, то и он бы в конце концов привык и перестал ценить такие мгновения. Если бы пробыл рядом столько лет… Утро неминуемо наступало, как бы Солдат ни желал длить этот миг бесконечно, Баки дышал глубже и чаще, и скоро он совсем проснется. Но пока у Солдата еще оставались эти утекающие сквозь пальцы минуты, когда можно было держать Баки в объятиях, пряча от мира и резкого солнечного света, дышать его запахом и мечтать о невозможном. *** Все утро Баки был притихший и задумчивый, рассеянно смотрел вдаль, взъерошивал волосы растерянными, бессознательными жестами. Его темные, густого каштанового цвета пряди чем дальше, тем больше курчавились, а со сна Баки и вовсе походил на юного неуклюжего барашка. Потом, с годами они потяжелеют, лягут ровными плавными волнами, а пока Солдат мог любоваться на это буйство и непокорность, так ярко отражавшее характер самого Баки. Завтракали в тишине, Баки гонял между ладонями сочный крупный апельсин, ярким солнечным мячиком катающийся по черному мрамору стола. — Сходим в зал потом? — тихонько спросил Солдат, боясь нарушить эту его странную задумчивость. Может, ласковая вода бассейна поможет ему прийти в себя, Солдат бы поучил его нырять как следует… — Ты меня любишь, — без вопроса произнес Баки, поднимая наконец глаза на него. Закусил губу, глядя сосредоточенно и серьезно. Солдат растерялся. Он и предположить не мог, что Баки заговорит об этом. Зачем? Его добрый, бесконечно заботливый Баки позволил вчера поцеловать себя, а потом утешал, пока Солдат, сметенный как лавиной испытанным за него страхом, больше не мог удержать в себе рвущиеся на свободу слова. — Я… Он замолк, во рту пересохло, и сердце пустилось вскачь. Слова будто все потерялись, внутри запекло и заболело, он просто смотрел на Баки, а в руке что-то жужжало и жужжало, громче, громче, громче… — Зимний, Зимний, тише, шшшш, хороший, иди сюда… Солдат вдруг понял, что Баки обнимает его, а сам он цепляется за его футболку, будто тонет, пластины на руке истерично щелкают, посылая короткие уколы боли по плечу и внутрь. — Баки… — смог выдавить он, и тот обнял еще крепче. — Ты мне нужен, Зимний, — прошептал Баки в ответ. — Я ни черта не понимаю, что происходит и почему именно так, но ты… будто часть меня. Боже, и ведь так и есть, так и есть… — он глухо засмеялся, упираясь лбом в его плечо. — Не хочу отпускать тебя, никогда. — Я тут. Ты в безопасности. — Я не знаю, что делать, Зимний, — тихо сказал Баки. Они стояли, обнявшись, щекой к щеке, будто срослись в единое целое. — Я хочу, чтобы ты был свободен. И никогда, ни одной минуты своей жизни больше не страдал. Чтобы никто не смел… Хочу спасти тебя… хочу тебе счастья. — Я счастлив, — прошептал Солдат, чувствуя, что это действительно так. — Стив ненавидит тебя, — хрипло, с болью произнес Баки, зажмуриваясь и вжимаясь носом ему в щеку. — Я не могу это видеть, это так больно. Он совсем тебя не понимает. Не понимает, что ты — это тоже я… Поцелуй сладкий и соленый, горький и необходимый. Бесконечный миг невыносимой нежности и любви, от которой душа умирает и рождается заново. Тепло, и родной запах, и мягкие губы с трещинкой сбоку. Эта жесткая маленькая черточка потрясла Солдата, он мягко ощупывал тонкую сладкую кожу своими губами, обмирая от захлестывающей нежности. Баки, закрыв глаза, со вздохом прижался щекой к его щеке, и можно было просто стоять, обнимая друг друга, напитываясь близостью и родством. *** Тонкая веревка опутывала пальцы, переплетаясь между ними, как крохотные новорожденные змейки. Солдат сидел в позе лотоса, держа руки с выпрямленными пальцами перед собой, а Баки, зеркально сидящий напротив, набрасывал ему на кончики пальцев и запястья новые витки. — А теперь разверни руку вот так, и потом этот палец сюда, и эту петлю внутрь, — говорил Баки, мягко направляя его ладони. — И вот новый узор получается. Натянутые канатики веревки между разведенными руками образовывали сложное плетение, словно паутинка. Солдат завороженно следил за этим, наслаждаясь вниманием и увлеченностью Баки. — Мы этим в детстве развлекались, а потом и на фронте в скучные долгие вечера, — рассказывал Баки, набрасывая и снимая новые петельки. — Даже не думал, что еще помню. Скрести руки, а теперь вот так разверни и снова… Баки расслабленно улыбался, держа Солдата за руки и вспоминая, каким должен быть следующий ход, иногда путался, плетение завязывалось мертвыми узлами, и приходилось начинать все заново. Спокойный, радостный день прочно занимал свое место в маленькой копилке счастливых воспоминаний, и даже грядущий вечер не мог бы его испортить, Солдат был в этом уверен. — Капитан не писал больше? — тихонько спросил Солдат. — Вчера он хотел вывести тебя на прогулку. Баки помрачнел, скатывая в клубок снятую с его рук веревку. — У него какой-то прием с какими-то шишками из Вашингтона, и мы со вчера… Вечером поговорим, — добавил Баки, дернув плечом. — Помиримся. Ну или утром, — произнес он уже совсем тихо. Баки тяжело переживал ссору, и Солдат даже не знал, что именно в пылу гнева Капитан наговорил ему. Наверное, что-то про Солдата. Наверное, только правду. Насколько тяжелой и некрасивой была ссора, что Капитан, всегда ястребом следящий за Баки, даже не идет сейчас первым на примирение. Сейчас, пока еще не остыли эмоции и Баки жаждет и ждет утешения от Стива. Не от Солдата. Взгляд снова уцепился за бледнеющий след укуса. Баки иногда неосознанно потирал его, словно унимая боль. Взвинченному, злому от фрустрации Капитану не удалось сдержать накопившуюся дурь, и это Солдат тому виной. Больше такого не произойдет. К вечеру заглянула Ванда. Солдат, если не считать тех разов в Рафте и во время разделения, еще толком не видел ее. За время жизни в Башне встречает впервые. Могущественная и такая молоденькая ведьма в его мироощущении была словно слепком с прошлого Баки, чем-то неуловимо роднилась с ним. Солдат не чувствовал в ней угрозы, ни тогда, когда жизнь Баки на очень большую часть зависела от нее, ни сейчас. В вытянутом вязаном кардигане, со светлой улыбкой и красивыми длинными волосами, она ощущалась хрупкой и домашней. Баки очень ею дорожил, это было видно во всем. И было взаимно. Ее приязнь и дружба щедро распространялись и на Солдата тоже, а приветственное, теплое касание к его разуму не было вторжением. Большие, практически с книгу, карты таро ложились на светлый ковер красивым сложным узором. — Povieš mi to? — мягко спросил Солдат на ее родном языке, а Ванда с удовольствием рассмеялась. — Si ako Bucky, — она покачала головой, смешивая карты и заставляя их закружиться в воздухе в алом вихре. Баки, прищурившись, глядел на обоих и фыркнул, хорошо уловив свое имя. — Джарвис, а о чем… И осекся, мнимо рассерженно глядя на смеющуюся Ванду. — Когда уже они со Старком все разрулят? — риторически спросил он в воздух. — То же самое могу спросить у Стива, — вдруг четко, непохожим на нее тоном сказала Ванда и потерла лоб массирующим движением, будто прогоняя мигрень. — Устала. Баки, пошли есть пиццу, мы давно ведь уже хотели. — А Зимний? — тут же расстроенно спросил Баки. — Не хочу оставлять его одного. Солдат подтолкнул его в плечо, заставляя подняться с ковра. — Принесешь мне кусок, а я лучше схожу в зал один. Поработаю без твоих завистливых вздохов, — добавил Солдат и увернулся от кинутой в него карты, впрочем, из-за легкости даже не долетевшей. Солдат спустился с ними до холла, дальше ему было нельзя. Не удержавшись, поправил у Баки воротник кожанки и выбившийся из него шарф. Осенние улицы Нью-Йорка уже ощутимо дышали холодом. Может быть, все действительно сложится хорошо и потом, вдруг даже совсем скоро, он тоже прогуляется с Баки по городу, вдохнет свежий морозный воздух, и будет идти и идти, просто так, свободно и не торопясь, ощущая Баки рядом. Почему бы и не помечтать о таком, пока лифт, словно уловив его настрой, неспешно поднимается на шестьдесят этажей вверх. У Солдата был примерно час до возвращения Капитана. Он пошел в зал сначала, прошелся по укороченной, но интенсивной программе, размял, разогрел мышцы, быстро загнав себя до затрудненного дыхания и низкого, удовлетворенного гудения во всем теле. Как же ему не хватало этого. Движения, нагрузок, почти на пределе, испытания себя. Гидра, когда хотела наказать его надолго, по-настоящему, лишала миссий и тренировок, запирая в темной одиночке на недели, а то и на месяцы, без приказов, без движения, без света. Щит выбрал с ним ту же тактику. Душевые спортзала всегда были пусты, и Солдат долго стоял в просторной кабинке, позволив себе отдаться бездумным теплым струям, текущим в своем извечном водовороте. Мыться тогда, когда ему захочется и требуется, было одной из тех невозможных радостей, в которые тяжело было поверить. Волосы от воды еще потяжелели, вытянулись плотными темными прядями на груди, зазмеились по металлическому плечу, цепляясь за шрамы. Солдат подставлял загривок под тугие горячие струи и почти бессмысленно смотрел вниз, на себя, свое тело. Это тело когда-то принадлежало Баки, было целым, беспечным и нетронутым. Солдат провел пятерней по животу, инстинктивно поджавшемуся даже от собственного касания. Над лобком тонкой полоской белел шрам, почему-то единственный оставшийся после всех бесчисленных медицинских вмешательств. Может, из-за экспериментального антисептика, которым плеснули тогда в рану. Солдат зябко вздрогнул, вспомнив боль от него, выжигающую мозг и нутро, хуже, чем от обнуления. Густо намылил губку и, не глядя, вымылся быстро и четко. Тонкие штаны и простая майка были аккуратно сложены, подготовленные заранее. Солдат одним движением встряхнул ее, расправляя, поднес к лицу, вдохнул чистый запах свежей новой ткани. Теперь у него были свои вещи, свои по-настоящему, а не форма для миссий и оружие, с которым не мог бы управиться больше никто в отряде. Носить вещи Баки (а некоторые из них раньше принадлежали Капитану) было удивительно, задевало в душе глубокие сладкие струны, но иметь свое тоже было очень приятно, просто иначе. Солдат отжал волосы, оставив их почти в беспорядке лежать на плечах. Кончики намочили лямки майки, но это ничего, не страшно. Легкие зальные кроссовки Солдат оставил в раздевалке, надев только носки. Позже он вернется за ними. Позже… или завтра. Ряды цифр в лифте на сенсорной управляющей панели ровно горели бледно-голубым. Солдат помедлил, прежде чем коснуться нужной, на два деления выше, чем он нажимал обычно. Двери открылись на этаже Капитана и Баки, непривычно-тесная гостиная, после открытых пространств для Халка, была темной и неживой, и только от двери гардеробной тускло светила узкая полоска. Капитан, в темном роскошно-деловом костюме, расстегивал запонки на строгой рубашке. Движения больше дерганые, кажется, ужин в компании важных вашингтонских людей не повысил ему настроения. Солдат, особенно без обуви, как сейчас, был абсолютно бесшумен. Капитан учуял его будто спинным мозгом, резко повернулся, оставив неподдающуюся запонку на одном рукаве. — Зимний, — хрипловато, с заминкой произнес он. Конечно, Капитан привык называть его Солдатом или вовсе Активом, и сейчас это слово, так похожее на настоящее имя, вставало ему поперек горла. — Сэр, — тихо отозвался Солдат, оперся плечом о косяк, загораживая выход. В последний раз вот так, без присутствия Баки рядом, он видел Капитана еще в тюрьме. Круглые желтые споты вдоль рядов вешалок высвечивали его фигуру, создавая ореол вокруг на контрасте с темнотой, идущей от двери. — У меня… есть один разговор. Капитан коротко дернул головой, приказывая продолжать. Он оставил рукава в покое, сложив руки на груди. Пиджак натянулся на массивных плечах, на рубашке расстегнуты несколько верхних пуговиц, открывая мощное горло и ямку между ключиц, из-под твердых уголков воротника черной лентой падает небрежно развязанный галстук-бабочка. Солдат еще не видел Капитана в таком, не в форме, не в домашней одежде, а вот таким — торжественно-роскошным, сияющим, почти идеальным. Капитан подавлял и в гражданской одежде тоже. — Вчера… — произнес Солдат, и Капитан будто распластал его одним взглядом. — Это касается только меня и Баки. Голос низкий, предупреждающий. Солдат нервно облизнулся, формируя в голове слова. Капитан ожег взглядом его губы, быстро, едва уловимо даже для Солдата. — У меня предложение, — твердо продолжил Солдат. — Ты злишься, вы ругаетесь, Баки мучается из-за этого, но он не позволит вернуть меня в камеру. “И я сам его не оставлю, не теперь, не с тобой, таким бешеным сейчас и сломанным”, — этого Солдат не произнес. — Похожий разговор у нас был не так давно, — ответил Капитан, дернув губой. Он с подавляемым раздражением потер шею сзади, стащил пиджак, без пиетета к красивой дорогой вещи отбросил его. — К чему ты ведешь? Точеный силуэт, обтянутый ослепительно-белой рубашкой, будто на миг застил Солдату зрение, он моргнул, отгоняя морок в глазах, шагнул внутрь, пересекая черту, отделяющую тьму гостиной. — Сдерживаться тяжело, мы оба это знаем. Обуздывать накопившуюся силу, боясь навредить… — негромко произнес Солдат. И закончил, мягко и тихо: — А со мной тебе сдерживаться не придется. Капитан не шевельнул ни одним мускулом, никак не показал, что услышал и понял. Только смотрел все тяжелеющим взглядом. — Предлагаешь повторить спарринг? — наконец спросил он. — Предлагаю то, чем ты хотел его закончить. У Капитана темный огонь блеснул в глазах, он в одно мгновение оказался рядом, толкнул Солдата к стене, прижав горло предплечьем. Такой огромный, настоящий, пышущий жаром и яростью. — Не забывайся, — рявкнул он, ощерившись. — И не смей, ты… Не смей намекать на такое, будто я… Я не… Мне ничего. От тебя не нужно. — Ты можешь делать со мной все то, что нельзя с Баки, — прошептал Солдат, положив правую ладонь на его предплечье, а Капитана тряхнуло от его слов. Он вскинул глаза, окидывая беспомощным, будто больным взглядом, смотрел, словно пытался выжечь лицо Солдата на изнанке своих век. Сдавил пальцами его плечо, но не заставил убрать от себя руку. — Я вижу… — прошептал Солдат, а Капитан клонился все ниже, ниже к нему. — Вижу, как тебя корежит от ненависти и желания, так выпусти их… — Заткнись… — сорванно выдохнул Капитан, нависая, глядя почти безумно и клонясь к нему, будто могучий вековой дуб в шторм. Еще немного, и сорвется, придавит смертельно, вырвав корни из земли, взметнув наружу всю землю и похороненные там кости. — Так нельзя… — Можно… Солдат повел головой, от давления на шею он начал медленно уплывать, воздуха не хватало, близость и запах Капитана давали в голову, как сильнейший коктейль из психотропов. Капитан перехватил его под затылком, крепко, почти больно сжимая волосы в горсть, Солдат откинул голову, открыл рот в судорожном вдохе, когда ослабла хватка на шее, и захлебнулся поцелуем, жадным, кусачим, сладко-терпким. Капитан насиловал его рот, глухо рыча, вдавив сильное бедро между ног, заставляя раскрыться, растечься по стене. Укусы пошли по шее и горлу, а Солдат головой шевельнуть не мог в жесткой, такой сладкой хватке у загривка. Горячая ладонь жадно прошлась по груди и ниже, к животу, стягивая майку, разрывая ее на нити. Облапала, хватая в горсть мягкую кожу, в том же месте, где Солдат недавно прикасался к себе в душе. И живот точно так же испуганно поджался под рукой, а Солдат со всхлипом втянул воздух. Капитан глянул на него поплывшим от жажды взглядом, потащил на себя, к себе, разворачивая, роняя спиной на длинный черный кожаный пуф, вытянувшийся вдоль рядов вешалок. У Солдата дух выбило, он дернулся под Капитаном, дезориентированный, а тот придавил его, рыкнув, как зверь, сжимая в руке его левую руку, прижимая над головой, заставляя открыться, выгнуться. Шея горела от укусов, а на правом плече наливался здоровенный густо-фиолетовый след от хватки запредельной силы. Капитан почти нежно провел кончиками пальцев по синяку, а Солдат не мог такое стерпеть. Принять. — Я крепкий, — выдохнул он, провоцирующе потерся пахом, раскинув бедра в стороны, а Капитан зашипел, оскалился на это, сильно толкнувшись в ответ. — Выдержу кого и сколько угодно, ты знаешь, ты видел файлы. Капитан замер над ним, и его ладонь так и лежала на ноющем плече, горячая, большая, слишком мягкая. — Мне жаль, что тебе… — Заткнись, это неважно, — разозлился Солдат. — Было и все. Ты хотел защитить Баки от всей этой грязи и боли? Так защищай. Вот он я, я все выдержу, и мне плевать, насколько ты ебнутый и запачканный. И нихуя тебе не жаль, — едва удержав ровный тон, добавил он. — Ты рад, что это не с Баки было. — Ненавижу тебя, — выплюнул Капитан. — Хочу тебя… — прошептал он сломленно, прежде чем содрать с него штаны, с легкостью разошедшиеся по швам. Твердые, грубые подушечки торопливо ткнулись внутрь, проминая нежную, такую до сих пор чувствительную кожу. Внутри обожгло, заныло. Лязгнул расстегнутый ремень, Капитан еще раз мазнул пальцами по дырке, судорожно дрогнувшей в ответ, сдвинулся, пристраиваясь, и вставил коротким, скупым, беспощадным движением. Солдат ахнул, заскулил беспомощно, невольно выгибаясь, будто пытаясь сняться, уйти от вторжения, а Капитан взял его под затылком, сжимая волосы в кулаке до боли, останавливая, удерживая на месте, под собой. Потом вытащил, прижал раскрытую пятерню к мягкой, готовой дырке, касаясь покровительственно, собственнически, пристально глядя в глаза, и Солдат задохнулся, подобрался весь. Залитый внутрь, еще в душе, тюбик смазки сгладил, притушил самые острые ощущения. Капитан небрежно шлепнул по дырке, быстро обвел головку скользкими пальцами и толкнулся внутрь, уже по-настоящему, а потом еще и еще, сразу вламываясь до конца, и по глазам, по яростному оскалу было видно — он хотел бы вовсе взять Солдата без подготовки, прогнуть под собой, выдрать по слюне, на грани полного насилия, ломая сопротивление и наслаждаясь этим. Внутри все горело и пульсировало, собственный член ощущался тяжелым, глухо давящим весом. Грубость и злой напор, жесткие, даже жестокие таранящие движения внутри не мешали Солдату желать сильнее и еще, прижимать пятками к себе, быть вместе. Капитан долбил его в зад, лицо исказилось в муке и удовольствии, а Солдат держался за его руку, запрокинув голову и вскидывая бедра навстречу. Квадратные концы галстука остро касались груди, Капитан навалился, беспорядочно целовал лицо, вылизывал рот. — Никогда больше… никогда… не смей… — шептал он обморочно, снова целовал, жадно, не в силах насытиться, и брал, брал, брал. Солдат кончил первым, под веками выжгло, отпечаталось образом Стива, такого настоящего, яростного, жаждущего и любимого. — Баки… — хрипло, с мукой выдохнул Капитан, содрогаясь сверху, мощно вбиваясь внутрь, прикусывая плечо до крови. Он скользил и скользил внутри, закрыв глаза и горько заломив брови, пока Солдат обессиленно раскинулся под ним, касался губами вкусной кожи на его шее и ни о чем не думал.

Одиннадцатая

Мягкая водолазка насыщенного вишневого цвета надежно обнимала горло и обтекала плечи и торс, пряча следы секса, наливающиеся сейчас темным фиолетом и пульсирующие глухой болью и удовлетворением. Солдат подтянул ворот выше по шее, разглядывая себя в зеркалах гардеробной. О произошедшем свидетельствовал лишь брошенный на полу пиджак и сдвинутый вплотную к вешалкам пуф. Солдат толкнул его обратно, к середине, стер остатками разорванной майки присохшие следы спермы, порадовавшись, что обивка кожаная. Практично. Ноги дрожали, внутри побаливало, но скоро это пройдет. Солдат быстро восстанавливается. А Капитан даже не стал трахать его второй раз. Только глянул потом мутными, покрасневшими глазами и быстро высвободился, причинив боль обоим. Ушел, только чудом не сломав дверь плечом. Солдат снова взглянул на себя в зеркало, пригладил растрепавшиеся волосы. На затылке свалялся большой колтун от хватки Капитана, Солдат попытался разобрать его, расправить. Баки точно это заметит, он постоянно касается его волос, гладит и пропускает сквозь пальцы, любит расчесывать, заботиться. Солдат не намерен лишаться этих прикосновений. Быстро разобрать мертво затянувшиеся узелки не удалось, так что он покрепче перехватил колтун, сдвинул пластины на ладони, поставив их дыбом, и срезал спутанный некрасивый клубок волос. Подобрал вещи с пола, не понимая, что с ними делать, как спрятать надежно. — Нужна ли вам помощь, сэр? — раздался сверху голос Джарвиса, и Солдат панически дернулся, инстинктивно хватаясь за ворот водолазки, сжимая его, подтягивая выше. — Что? — хрипло каркнул он. Джарвис же был отключен, а судя по алкогольно-творческому запою Старка в мастерской, мириться они так и не собирались. Ну почему именно сейчас? — На пятьдесят четвертом этаже, в левом крыле недалеко от лаборатории находится экспериментальный утилизатор, уничтожает мусор полностью, перерабатывая его в чистую энергию. Вы можете воспользоваться им, я открою вам доступ. Солдат глянул на охапку растерзанных вещей в своих руках, на лежащий сверху горки примятый и отвратительный клок волос. — Да, спасибо, — тихо сказал Солдат. — Советую поторопиться, только что в холл зашли мистер Барнс и мисс Максимофф, я отвлеку их приветствием. — Спасибо, Джарвис. — К вашим услугам, мистер Барнс. Солдат удивленно глянул вверх, но не стал переспрашивать. *** Черный цилиндр вспыхнул в глубине золотыми искрами, пережигая в недрах сброшенные туда улики. Солдат бездумно смотрел внутрь, устало опершись о стену. Надо было вернуться в зал, за кроссовками, принять душ… Все завтра. Лифт быстро поднял его на этаж Халка, Солдат дошел до кухонного уголка, набрал и поставил на панель плиты чайник. Может, Баки захочет чаю перед сном, или Солдат сделает ему чашку какао, хоть и просто растворимого, а не настоящего, насыщенно шоколадного, какой когда-то давно готовила его мама. — Мы принесли тебе настоящую итальянскую пиццу! — объявил Баки, выходя из лифта, улыбаясь совершенно счастливо и пьяно. — А Ванда заказала целую кучу таких крошечных, обалденно вкусных пирожных, там внутри такой мягкий сладкий то ли сироп, то ли жидкая паста, и это… Баки продолжал болтать, выгружая из пакета на стойку маленькие контейнеры, потом качнулся к нему, обнял крепко. Теплый, пахнущий осенью, счастьем и вином. Он чмокнул Солдата в щеку, уложил голову ему на плечо, покачиваясь на нетвердых ногах. Ванда стояла позади Баки, в нескольких шагах, замерев на полпути и прижав ладонь ко рту. Смотрела неверяще, с болью и отчаянием. Солдат отвел глаза, ткнулся носом во вьющиеся пряди Баки. “Зачем ты это сделал?” — раздался горький шепот в голове. — “Зачем ты с собой так?” Солдат быстро глянул на Ванду, но не смог долго смотреть в ее глаза, наполненные жалостью и немым сочувствием. — Хорошо сходили? — тихо спросил он у Баки, который, похоже, собирался уснуть прямо на его плече. Ванда только головой покачала, обняла себя за плечи, опустив голову и шепча что-то про себя. — Это потрясающее место, Зимний, — ответил Баки, сонно улыбаясь. — Обязательно сходим туда с тобой, когда это все закончится. Мы с Вандой танцевали! — он оживился, взял его за руки, крутанул в подобии па. — Там играла старая музыка, ну для меня-то не старая, а Ванда сначала смеялась, но потом ей тоже понравилось. Он замурлыкал тягучую мелодию, что-то очень нежное и грустное одновременно, потянул Солдата к себе, увлекая в танец, закружил, а Солдат будто наяву услышал протяжные, лиричные звуки музыки, цокот каблучков по танцполу, нежный запах духов. Он с улыбкой позволил вести себя, легко подстраиваясь под плавные движения. Баки напевал под нос, улыбался как сумасшедший и срывался на теплый смех. Его близость, его радость, такая звенящая, чистая, словно опутали Солдата в счастливом коконе, он видел только Баки, сияющего, как утреннее солнце. С улыбкой, от которой больно и сладко в груди, которая только для Солдата, только для него сейчас. На следующем круге он наткнулся на темный, больной взгляд Капитана, и пузырь счастья лопнул, как не было, пуская внутрь морозный воздух. Солдат отступил от Баки, не зная, что делать, сердце тревожно забилось в груди. Баки оглянулся, нахмурился, но не позволил Солдату отойти дальше, удержал его, упрямо сдвинув брови, в точности как Стив, уложив ладони на его плечи в полуобъятии. — Уходи! — вдруг крикнула Ванда, заступив дорогу Капитану. — Ванда, ты чего, — произнес Баки одновременно с умоляющим от Солдата: — Не надо, Ванда. Она взметнула руки, окутываясь алой магией, и словно толкнула воздух вперед, впечатывая Капитана в стену. Баки дернулся к нему, но Солдат удержал. — Как ты мог? — снова крикнула она, болезненно кривясь. — Почему ты так слеп?! Капитан только смотрел на нее бессмысленно, привалившись к стене, никак не пытаясь себя защитить. — Ванда, хватит, — Солдат схватил ее сзади, прижимая ей руки к груди, спеленывая объятиями. — Не надо, малышка, все в порядке. — Какого черта происходит? — напряженно спросил непонимающий Баки. Ванда легко высвободилась, горько взглянула на Солдата. — Пьетро тоже пытался защитить меня до конца. Но какой в этом смысл, если я потеряла его? Она ушла, Баки кинулся к Капитану, но тот остановил его, выставив перед собой руку. Ломанно поднялся, окинул их пустым взглядом и тоже ушел. *** Ночь прошла тягостно. Баки, выждав полчаса после той сцены, отправился к Капитану, проверить и поговорить, помириться, но вернулся почти сразу, молчаливый и подавленный. — Улетел в Вашингтон, — тихо ответил Баки на безмолвный вопрос Солдата, огляделся беспомощно, зябко обхватив себя руками и грустно опустив уголки губ. — Я даже не застал. Солдат обнял его, успокаивающе гладя по спине. — Вернется. Дай ему побыть одному, он вернется. Скоро. К своему Баки Капитан и из могилы доползет, скребя обломанными ногтями твердую землю и протягивая высохшие, дрожащие руки. Солдат отогнал жуткую картинку, непонятно откуда взявшуюся, достойную сцены из хоррора. Внутри поселилось нудное беспокойство, он никак не мог избавиться от воспоминания, как Капитан сидел у стены, будто сломанная марионетка, обессиленный, выгоревший до холодного безжизненного пепла. Смотрел на Солдата и Баки, но будто не видел их, глаза пустые, потухшие и стеклянные. — Напиши ему, — сказал Солдат, повинуясь мерзкому гнетущему чувству. Баки тоже выглядел не лучше, потерянно сидел в нише поверх красного одеяла, нервно потирая колени. — Напиши, пусть возвращается. Баки. Баки схватил телефон, начал набирать сообщение, но остановился, закусил губу, задумавшись ненадолго. Нажал на вызов и поднес телефон к уху. Долго не держал, убрав почти сразу и подтвердив, что Солдат услышал и так. — Выключен. — Ладно, подождем, — хрипловато ответил Солдат. Они не погасили свет до конца, оставив неяркие желтые споты над барной стойкой. Забились под одеяло вместе, инстинктивно прижавшись друг к другу, переплетясь руками и ногами, будто щенки, спасаясь от холода и странного, довлеющего чувства одиночества. Баки постепенно задремал, измученный эмоциональными качелями, Солдат бережно обнимал его, тихонько поглаживал по спине и затылку и думал, что они попали в обратную ситуацию, и теперь это они не имеют понятия, где Стив и все ли с ним в порядке. Циферблат медленно отсчитывал минуты, потом часы, Солдат не спал, впав в состояние ожидания, похожее на полудрему. Он не шевелился, прислушивался к звукам, смотрел на тускло светящиеся цифры, убаюкивающе кружил Баки по плечу. Около шести Баки проснулся окончательно, но они еще долго оставались под одеялом, не разговаривая, просто держась друг за друга. Телефон по-прежнему молчал, на всем этаже была тишина. Раньше умиротворявшая, сейчас она давила на уши. Совсем не было похоже на те привычные утра, когда Капитан спозаранку вставал и устраивал шум из ничего, выражая недовольство всем на свете и Солдатом в первую очередь. Баки отбросил телефон, устало, беспокойно потер лицо. — Сделаю чай, — тихо сказал Солдат. Капитан вернется, разумеется, ему нужно время остыть и подумать в одиночестве. Солдат повторял это про себя, раз за разом, пока заваривал ароматный ягодный чай, который им надарила Ванда, дышал вкусным запахом, а Баки сидел напротив, вытянув на стойку скрещенные руки и уложив на них голову. Время в муторном ожидании шло медленно, но все-таки шло. Девять, десять утра. Одиннадцать. Баки гипнотизировал телефон, мертво лежащий на столе. Джарвис еще вечером с сожалением ответил, что не имеет разрешения связаться с Капитаном по служебному каналу для Мстителей. В двенадцать двери лифта разъехались, но всколыхнувшееся дикое облегчение тут же угасло. В гостиную вкатился один из бесчисленных роботов-курьеров Старка. Попискивая на ходу, он затормозил у низкого журнального столика, сгрузил на него большой желтый конверт, в каких отправляют пухлые пачки бумаг, приветственно помахал клешней и поехал обратно. Баки в прострации проводил его взглядом, а Солдат взял конверт. Вскрыл его, не позволяя себе никаких предположений. Из конверта выпал толстый договор, страниц на сто, синий паспорт с золотым тиснением и небольшой лист бумаги, явно выдранный из блокнота. — Что там? — с напряжением спросил Баки. Солдат с дико бьющимся сердцем, заставляя пальцы перестать дрожать, раскрыл книжечку паспорта на первой странице. “Джеймс Барнс” — значилось рядом с его фотографией. Солдат смотрел на имя и фото, а внутри медленно, страшно складывалось понимание, осознание надвигающегося. — “Ты свободен”, — прочел Баки записку. Добавил нервно: — Это Стив писал. Зимний, что… — Джарвис, где Стив? — спросил Солдат непререкаемым тоном, вдавив кнопку вызова лифта. В голове стучало, грудь жгло от страха, от ужаса не успеть… — Запрет еще не… — начал Джарвис и замолк посреди фразы, чего не делал вообще никогда. — Вам следует поторопиться, — совсем другим тоном добавил он, а Солдат уже летел по лестнице вверх, перепрыгивая по десятку ступенек за раз. — Восемьдесят первый этаж, хозпомещение в правом коридоре от выхода на взлетную площадку. Мышцы горели от сверхнагрузки, сердце колотилось будто во всем теле разом, Солдат за тридцать секунд преодолел сорок этажей, мгновения хватило, чтобы сориентироваться, а дальше он выбил запертую дверь подсобки. Стив был там. С ебаным пистолетом, приставленным к подбородку. Предохранитель снят, курок взведен, глаза мертвые, тускло глядящие на Солдата, словно не способные больше даже на боль. Солдат прыгнул, но не к Стиву, а в сторону, распластался по воздуху, ощущая, как замедлилось время, а миллисекунды лениво, переваливаясь, сменяются одна другой. С выкинутой вперед левой руки летел маленький, остро сверкающий серебром диск. Он бесшумно воткнулся в стену рядом с шеей Стива, уйдя вглубь почти полностью, а время снова ускорилось. Стив с хрипом дернулся, встряхнул рукой. Пистолет в ней развалился на две части, разрезанный адамантиевым диском, как лазером, патроны посыпались на пол. Стив отупело смотрел на ладонь, лишившуюся двух пальцев, заливающую кровью его предплечье. Солдат резко затормозил перед ним, схватил за плечи. Кровью сразу залило всю футболку, Стив перевел на него взгляд, еще не живой, не верящий, что его остановили. Мысленно Стив был уже там, за гранью, совершил этот чудовищный, невозможный, непростительный поступок. — Стиви! — в ужасе крикнул Баки, который наконец-то догнал Солдата с помощью подсказок и скоростного лифта от Джарвиса. — Бери пальцы, быстро, — скомандовал Солдат, — заверни в платок. Я понесу Стива. Джарвис, медиков и хирурга на медэтаж. — Да, сэр. Стив не двинулся с места, словно прирос к чертовому полу, держал ладонь на весу и как будто не чувствовал боль. Перевел взгляд на Баки. Разомкнул губы. Сказал хрипло: — Я его изнасиловал. — Неправда, — тут же зло отозвался Солдат. — Причинял боль, — продолжал говорить Стив, будто не слыша. С трудом повернул к нему голову. — Я опять делал тебе больно, Баки. — Меня зовут Зимний, — ответил Солдат, чувствуя, как печет под веками. — Нет, нет, ты тоже Баки, — бессмысленно отозвался Стив. — Это я разделил вас, оторвал друг от друга, но вы не можете отдельно, не можете отдельно… Не плачь, Баки, детка моя, — он провел подрагивающей рукой по щеке Солдата. — Так хотел сберечь тебя, защитить от всего, от Гидры… Ненавидел тебя… — Стиви… — Не хотел знать, думать, что это ты спас Баки. Ты его спас, а я вырвал тебя, выскреб, как… — Мы давно были по отдельности, Стиви, — зашептал Солдат, прижимаясь лбом к его лбу. От слез лицо Стива расплывалось, и Солдат видел под веками другое, тонкое, счастливое, юное, которое он знал всю свою жизнь и помнил всю свою жизнь. — Это не твоя вина, нет, так было нужно, чтобы выжить там… Я рад, что нас теперь двое, слышишь, Стив, Стиви, нас двое, спасибо тебе… — Баки… — Зови меня Зимний, — прошептал Солдат, целуя его лоб, брови и морщинку между ними. — Я люблю тебя. — Мы тебя любим, — вторил Баки, беззвучно плакавший рядом. — Мы любим тебя, Стиви.