До самой смерти и даже дальше

Чонгук слышал, что омеги собираются у реки еще с самого утра — буквально. Он слышал, как они звали друг друга и заглядывали в дома к тем, кто пропускает такое событие. О том, что Тэхён туда пойдет, Чонгук тоже услышал. Это уже от Юнги, которому Чимин, естественно, присел на уши. То, что там происходит нечто плохое, Чонгук тоже услышал. Говоря с фермером о заготовках на зиму для скота, он услышал любимый голос — Тэхён кричал. Смысла Чонгук не уловил, но понял одно — омега был в ужасе. Этого ему хватило, чтобы в ту же секунду обернуться волком и побежать в сторону реки со всех лап, продираясь напрямую через кусты. Чонгук бежал так, словно гнался за смыслом собственной жизни, хотя по сути так и было. Уже почти добежав, он услышал тревожный вой Чимина — клич помощи, на который все охотники и защитники стаи должны откликнуться. Чимин выл испуганно, трубил о том, что один из них в опасности, а Чонгук, будучи волком, на это ответил приказным и рычащим воем. Сказал никому не приближаться. Почти добравшись до реки, Чонгук слышит, возню и крики на берегу. Он разбирает голос новенького, старые знакомые голоса и истерящий голос Чимина, бьющегося в воде. Чонгуку не нужно подходить к берегу, чтобы понять: тот пытается нырнуть в течение, а его удерживают, потому что Чонгук запретил сплавляться по реке. Этого ему хватает, чтобы тут же пропахать землю когтями и развернуться в другую сторону — Чонгук бежит по течению реки, выбравшись на край леса перед ней. Он обгоняет ветер, бежит до дрожи в лапах и всматривается в воду, но не видит там ничего, что заставило бы его прыгнуть: ни одежды, ни волос, ни тела Тэхёна. Чонгук в какой-то момент, необдуманно обращается в человека. Он спотыкается, не успев подстроить скорость ног под ту, что была у лап, и падает, но даже распластавшись по мху на пригорке, всматривается в воду. Там его Тэхён. Эмоции нагоняют человеческое тело медленнее, чем скорость бега. Он всё ещё дышит как волк — часто, резко, горлом, с хрипом, похожим на рычание. В висках давит пульсация, в горле першит, и всё внутри отказывается принимать происходящее как реальность — будто бы это просто секунда, просто нужно отдышаться, открыть глаза, и он увидит, как Тэхён выходит на берег сам, вцепившись в траву, сбив дыхание, но целый, живой, упрямо морщащий лоб от недовольства, что все так всполошились. А особенно Чонгук. Как ему свойственно — излишне переживает и дерет собственными же когтями душу. Но берег пуст. Вода бурлит так же, как боль в голове, и Чонгук смотрит в неё, не мигая, готовый ослепнуть от бликов солнца, но не видит ни мокрых волос, ни тряпичной ткани, ни светлой кожи, ни хоть какого-нибудь, пусть самого жалкого, знака. И что-то холодное, щемящее, разрывающее на части, постепенно начинает подниматься снизу — из живота, из солнечного сплетения, из того самого места, где когда-то тёплым комком лежало чувство: Тэхён где-то здесь, он рядом, он в безопасности. Теперь там зияет пустота. Он стоит в наклоне, пальцы впились в мох, в землю, будто можно через неё достать до дна реки, найти, вытащить, удержать. Он не понимает, когда именно перестал чувствовать ноги — только слышит, как кровь гремит в голове, как будто мир стучит изнутри, сжимает в кольцо, оставляя только одно: если он не найдёт его сейчас, Тэхён исчезнет. И если это случится — если Тэхён не всплывёт, если он уйдёт к богине, если ему не хватит пары секунд, чтобы глотнуть воздуха, чтобы удержаться, чтобы выжить, — Чонгук не знает, как жить дальше. Он не просто не хочет, он не может, потому что всё, чем он был, чем стал, к чему стремился — всё это связано с омегой, с его голосом, его лицом. С человеком, которого выбрало волчье сердце. Которого он не сумел удержать в безопасности. Без которого он уже не сможет. Чонгук шепчет молитвы, почти беззвучно, на выдохе, впиваясь ногтями в землю, потому что не знает, что ещё остаётся, кроме как молить. Только бы увидеть — не спасти, не обнять, не услышать голос, не успокоить, не поймать — только увидеть, хоть на секунду, хоть силуэт в воде, чтобы сердце не разорвалось окончательно. Остальное ему под силу — поймать, помочь, успокоить. Только бы не упустить из виду. Рябь в воде меняется, и он в то же мгновение оборачивается волком. За секунду, без колебания, с телом, что теперь подчиняется не разуму, не логике, не боли — только инстинкту. Прыжок в воду не думается — он случается, как выдох, как последняя попытка всё вернуть. Вода встречает его ударом, чужим холодом, липкой хваткой, пытается утащить вниз, а он и не сопротивляется. Ему нужно туда, в самую пучину, куда уже утянули то, что нагло украдено у альфы. Шерсть неприятно липнет к телу, и Чонгук тут же меняет ее на кожу. Во время разливающегося жаром обращения Чонгук ненароком пытается вдохнуть воду, отчего горло прожигает огнем, но он забывает обо всех неприятных ощущениях тела — он тут же вспоминает зачем оказался здесь, начинает судорожно осматриваться в серости вокруг себя. Вода рябит, течение сбивает, свет от поверхности дрожит. Но вот — клочок движения, странно распластанный силуэт. Не плывет. Не двигается. Бьется. Как воробей, пойманный в сети. Он бесформенной кучей делает абсолютно бессмысленные движения и чуть не отталкивает от себя подплывшего альфу, но Чонгуку это не мешает поймать его за подмышки и утянуть наверх. Чонгук совсем не чувствует тяжести, лишь то, как горят мышцы в ногах и как режет глаза от пронзительного взгляда на небо, от которого нельзя отвести взгляд, чтобы не потеряться в темноте воды. Он гребет со всех сил, у самого уже начинают гореть легкие, но он не позволит себе вдохнуть раньше, чем Тэхён. Он выныривает резко, с мощным вздохом, выталкивая из груди остатки воды вместе с тревогой, а в руках у него — бесчувственный, но судорожно подрагивающий Тэхён. Альфу сразу обдает ледяным ветром, и вместе с ним — страхом, проникающим под кожу. Чонгук отфыркивается, жадно втягивает воздух и лихорадочно всматривается в лицо Тэхёна, пытаясь найти там признаки того, что альфа успел. Омега повисает на его плечах, как мокрая тряпичная кукла: скользкий, обмякший, слишком тихий. Чонгук в панике подтягивает его повыше, подхватывает под спину, под грудную клетку, прижимает крепко, пытается расслышать хоть один вдох. Но в ответ — только тишина. Ни кашля, ни хрипа, ни всхлипа. — Тэхён? — зовёт он, перекрывая шум воды, несущей их дальше. Хлопает его по щекам, морщится от этого: ни за что не хотел бы причинить даже каплю боли. Но тело омеги дёргается — едва заметно, инстинктивно. Тэхён мотает головой, будто не понимает, что уже на поверхности, и начинает крепнуть прямо в руках Чонгука. Его пальцы судорожно цепляются за плечи, на лице вспыхивает настоящая, живая паника — не осознание, а чистый ужас, пронизывающий до костей. Он резко хватает воздух, но с ним — воду, и тут же начинает кашлять: хрипло, с надрывом, будто выворачивает из себя всё, что застряло внутри. Его дыхание сбито, он задыхается, захлёбывается, кашляет так, что Чонгуку самому хочется свернуться от боли — каждый звук будто лезвием проходит по его собственным лёгким. Руки Тэхёна дрожат, он судорожно вцепляется в плечо, пальцы сжимаются до боли. Он весь дёргается, будто не контролирует ни одного движения. Он бьётся — не как тот, кто пытается вырваться, а как тот, кто до сих пор сражается за жизнь. Не осознав ещё, что спасён. — Всё, всё, ты со мной, — выдыхает Чонгук, крепче прижимая его к себе. Одной рукой придерживает затылок, чтобы тот не опустился в воду, второй прижимает омегу к груди, не позволяя воде оттащить ни на миллиметр. А сам — тонет в страхе. В том самом, что накрывает только сейчас. Что ломит грудь, трясёт руки. Но Тэхёна он не отпустит. Он не мог опоздать. Не мог. Не имел права. Омега выдыхает прерывисто, жадно вдыхает, потом снова кашляет — сипло, надрывно, будто воздух жжёт изнутри. Его лицо искажено, губы посинели, ресницы склеились, глаза полны слёз — может, от воды, а может, от паники. Чонгук не уверен. Он чувствует, как всё тело Тэхёна напряжено, будто в нём не осталось ни одного расслабленного мускула. Как будто он всё ещё под водой. Маленький, крохотный, его волчонок, только что едва не утонувший. Чонгук судорожно целует его в висок — горячо, будто хочет вытянуть страх. Свой или Тэхёна — уже неважно. Он успел. Едва, но успел. Щека омеги дрожит от спазмов, губы бледны, зубы стучат — от холода, жара, паники. Он всё ещё кашляет в щёку Чонгука, который держит его так, словно не способен отпустить даже на секунду. Тяжёлый, с хрипом, кашель будто выдирает лёгкие изнутри. У Чонгука дрожат руки. Впервые в жизни страх парализует его. Он всегда был сильным. Альфой, охотником, защитником. Но сейчас — он просто мальчишка, в чьих руках лежит весь смысл его жизни. Мокрый, обессилевший, почти ушедший. А Чонгук знает, что значит терять того, кто в твоих руках. Если бы он замешкался. Если бы не заметил рябь. Тэхёну не пришлось бы хрипеть — он бы молчал. Эта мысль пронзает Чонгука, вспарывает изнутри, как настоящая рана. Он едва дышит под хрипы своего омеги. Но что-то внутри подсказывает: нужно оглянуться. Омега всё ещё дёргается, глаза полураскрыты, взгляд расфокусирован, дыхание сбито. Но он жив. Живой — и это единственное, что имеет значение. Хотя смотрит куда-то мимо Чонгука — так, будто всё ещё видит её. Чонгук прижимает лоб к Тэхёну, прямо посреди реки, и шепчет дрожащими губами: — Всё, мой волчонок, — это вырывается само собой. Он никогда так его не называл. Но сейчас — не может иначе. Потому что это правда. Суть. Истина, прорвавшаяся наружу, потому что молчание уже не вмещает столько боли. — Уже всё. Что-то в Чонгуке — древнее, животное, знакомое, — трепещет внутри. Предупреждает. И он, очнувшись, поднимает голову, озирается в поисках угрозы. Инстинкты включаются мгновенно: впереди в воде — знакомые камни. Сразу за ними — пороги. Те самые, из-за которых он всегда запрещал стае плыть по течению. Те, что способны забрать жизнь даже у сильного пловца. — Тэхён, — Чонгук зовет его, крепче сжав руки, чтобы вернуть к себе душу. Но Тэхён всё ещё не здесь. Он не отзывается на имя, не реагирует на легкую боль — лишь судорожно дышит, смотря в никуда, и изредка откашливается. Альфа еще раз поднимает взгляд, оценивает расстояние до камней: они его последней шанс вывести их невредимыми из реки. Ему нужно зацепиться за них, чтобы остановиться в воде, дать время Тэхёну прийти в себя: Чонгук не сможет его, бессознательного, вытянуть из воды, течение будет сильнее одной гребущей руки. Пока Чонгук может лишь отгребать чуть в бок, что и делает, периодически следя, не хватает ли Тэхён снова воды в себя. Вода холодно хлещет по рукам, по шее, будто специально пытается выбить Тэхёна из этих объятий, но Чонгук держит его так, будто их сплели вместе. Медленно, с трудом, он находит нужный угол, гребёт одной рукой, всей спиной упирается в поток — тот давит, тянет, желает утопить. А камень — уже совсем рядом. У Чонгука будет всего один шанс подобраться ближе и дать течению прибить к нему, получить небольшую передышку, чтобы привести Тэхёна в чувства. Когда они почти касаются каменного выступа, течение резко меняется — словно разозлилось, что добыча уходит. Оно ударяет в них со всей мощью, тянет обратно к центру, а после в совсем другую сторону. Чонгук успевает повернуться боком, прижать Тэхёна крепче, заслонить собой, прежде чем их швыряет о камень. Его спина гудит от удара, ноги то и дело сносит, вода вырывает равновесие, но он держится. Потому что сдаться — значит отпустить. А он не может. Он больше не может терять. Никого. — Всё, всё, держу, — шепчет Чонгук, прижимаясь к Тэхёну лбом, стараясь вдохнуть в него стабильность, реальность. Своё тепло. Но омега будто не слышит: он так и продолжает судорожно дышать и изредка кашлять. — Мы здесь... Ты в безопасности здесь. Тэхён — всё так же в его руках, и всё так же не здесь. Его тело дрожит, но не от холода, а от чего-то глубже, пронзающего, будто под кожей, под костями — сама паника пульсирует, не давая даже вздохнуть нормально. Он судорожно хватает ртом воздух, кашляет, захлебываясь не водой, а собой, и его глаза — пустые, не видящие, далекие — словно он по-прежнему в той части реки, где пошёл ко дну, и не услышал, что его вытащили. И тогда Чонгук понимает: словами его не достать. Никакими. Ни мягкими, ни громкими, ни отчаянными. Тэхён всё ещё тонет — не в воде, в себе. Он ушёл туда, где страшно даже дышать. Нужно пойти за ним. Чонгук всматривается в побледневшее лицо, в слепленные от воды ресницы, в губы, с которых не слетают звуки, и ощущает, как в груди разрастается тихое, древнее, звериное знание: иногда, чтобы вернуть кого-то, нужно не звать — а просто быть рядом, коснуться, дотронуться до того, что ещё помнит, каково это — быть живым. Влажные пальцы скользят по коже, замирают на затылке, подхватывают голову так, чтобы Тэхён его почувствовал. — Посмотри на меня, — просит он и гладит мокрую щеку большим пальцем — осторожно, будто не уверен, можно ли. Второй рукой — обнимает затылок, осторожно притягивает к себе, чтобы Тэхён не испугался, не вырвался, если вдруг очнётся, не туда, а телом Чонгук, с божьей помощью, не дает течению унести их от камня. — Просто посмотри. Ты здесь. Всё позади. Ты не один. Но взгляд всё ещё не фокусируется. И тогда Чонгук делает то, на что еще не скоро бы решился. Чонгук склоняется ближе, пока не ловит губами его короткие выдохи. Собственные губы дрожат почти также, как Тэхёновы — от страха, от волнения, от того, что происходит. Он прижимается к губам Тэхёна осторожно, почти не касаясь, как прикладывают ладонь ко лбу, проверяя жар тела. Поцелуй выходит неуверенным, почти неосязаемым — не про страсть, не про желание. Это признание тихим шепотом. Прикосновение дыханием, которого Тэхёну не хватает, и сердцем, передающим спокойствие собственного. Его губы едва касаются губ Тэхёна — осторожно, мягко, будто проверяют: ты меня слышишь? И в тот самый миг, когда кажется, что всё напрасно — Тэхён вздрагивает Сначала почти незаметно — только грудная клетка дрогнула, будто сердце сбилось с ритма. Потом пальцы чуть сжимаются на плече. А затем — губы, всё ещё холодные, но уже живые, шевелятся в ответ, почти испуганно. Он выдыхает в Чонгука. Воздух, а не воду, дрожащими губами. — …Чонгук, — вырывается хрипло, прямо в их первый поцелуй. Голос — словно крик только родившегося волчонка. Сломанный, хриплый, скулящий, но живой. А имя альфы — первое, что Тэхён произносит, вернувшись. Чонгук вопреки всему вокруг чувствует, как внутри него вновь что-то скребется, молится на это хрупкое в своих руках, хочет себе под кожу забрать. Он отстраняется совсем недалеко, но не убирает руки. Смотрит в лицо, которое, наконец, оживает. Немного, совсем чуть-чуть: у Тэхёна взгляд наливается жизнью и мышцы расслабляются, хотя кожа остается бледной и покрытой мурашками. Но и этого достаточно, чтобы вдохнуть в Чонгука надежду, что всё почти позади. — Я с тобой, — шепчет он, как клятву. — Я не отпущу. И теперь видит — Тэхён его слышит. И верит. Тот начинает озираться, будто пытается осмыслить, что с ним произошло и где он сейчас, а Чонгук, уловив очередное подрагивание воды под ногами, инстинктивно притягивает его ближе, одной рукой прижимая к себе, другой нащупывая опору, чтобы не дать течению снова утащить их прочь. — Я вытяну нас на берег, но тебе придется самому держаться за меня, — говорит быстро, но старается четко и чуть строго, чтобы Тэхён, как и любой растерянный волчонок, прислушался и понял. — Я повернусь к тебе спиной, а ты обними меня за шею. Держись только руками. Крепко, как можешь. Понял? Тэхёну нужно время, чтобы осознать. Он смотрит на него, мокрыми ресницами, с лицом, в котором только начинает проявляться осознание. Не просит повторить. Не просит помощи. Просто принимает и дышит. А потом кивает. — Повтори, — Чонгук просит, ощущая петлей на шее недавний страх. Если сейчас сделать ошибку — второй попытки уже не будет. Если Тэхён сорвётся — он не удержится, его унесёт в пороги, и даже альфа, обернувшийся волком, может не успеть. — Держаться за тебя руками. За шею. Не отпускать, — голос Тэхёна становится крепче с каждым словом, как будто с этой фразой он вытаскивает себя обратно из пустоты. Чонгук кивает. Переводит вторую руку к лицу омеги, обнимает щеки, вглядывается в его глаза. Не говорит — обещает. А потом разворачивается спиной и ощущает, как Тэхён всем телом обвивается вокруг него, хватается за шею, путается ногами, прижимается изо всех сил — так сильно, что альфа едва удерживает равновесие. — Только руками, Тэхён, — Чонгук шепчет, успокаивая, гладит одну из рук, обвивших плечо, и, когда тот отрывает от него ноги, аккуратно сцепляет его запястья в замок у себя на груди. — Вот так. Крепко. Он не ждёт, не даёт страху второго захода, не позволяет усталости сковать мышцы — сразу отталкивается от камня, напрягает всё тело, проталкивая их сквозь течение, которое, как назло, кажется усилившимся. Их тянет ближе к ревущим порогам, где вода перекрывает звуки всего леса, но Чонгук успевает — дотянувшись до дна ногой, тут же расцепляет руки омеги, подхватывает его под спину и колени и выносит из воды, прижимая к себе, словно кто-то пытается его отнять. У него подкашиваются ноги от усталости, тело пылает, лёгкие будто сжимает тисками, но он не отпустит. Не сейчас. Не после того, как едва не потерял. Тэхён, кажется, чувствует то же — не пытается встать, не отстраняется, просто жмётся ближе, дышит тяжело, судорожно, срываясь, и, возможно, только теперь начинает по-настоящему осознавать, что с ним произошло. Страх догоняет, реальность наваливается с весом, который раньше сдерживал адреналин, а Чонгук понимает: сейчас он должен позаботиться о теле, иначе душу будет некуда возвращать. Со сжатым сердцем он опускает его на мох в паре шагов от воды, отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть в лицо — и видит испуг, словно Тэхён боится, что его снова бросят. — Нужно согреться, пока шок не перешёл в лихорадку, — говорит он с той мягкой строгостью, с какой разговаривают с маленькими, раненными волчатами. Чонгук поджимает губы, борясь с желанием обнять его и греть своим телом, позволяет себе лишь убрать прилипшие к лицу волосы за уши. — Разденься, стряхни воду, как только сможешь, и сядь на колени, обними их руками. Так ветер будет обдувать только спину. Тэхён смотрит на него, как будто не слышит слов — взгляд цепляется за губы, и, возможно, он действительно плохо слышит после воды в ушах. А может, вспоминает, как Чонгук только что поцеловал его. Он не отвечает, но и не двигается, когда альфа протягивает руку к его волосам, осторожно встряхивает пряди, выжимая из них воду. — А ты? — Хрипит он наконец, сдавленно, будто ветром прошелестело по его горлу. — Я наберу хворост и разведу огонь. — Ты уйдешь? — Только на пару шагов, — голос Чонгука звучит твёрдо, но ласково. — Я останусь рядом, услышу всё. Если кто-то появится — даже животное, я обращусь и успею защитить тебя. От этих слов Тэхён хмурится, как будто волновался вовсе не об опасности снаружи. Или опасность для него носит другое лицо. Чонгук не выдерживает — притягивает его к себе, целует в лоб быстро, с нежностью, и отстраняется, напоминая о том, что нужно сейчас делать. Хворост, к счастью, находится быстро, словно посланный богиней, даже достаточно сухой, несмотря на прошедшие недавние дожди. Чонгук набирает кучку хрумкого мха, кипу сухих палок и даже притаскивает за собой ствол засохшего дерева — поломает и будут у них дрова на хороший костер. Тэхёна он застает не совсем в том виде, в котором ждал — тот нагой, как альфа и просил, но сидит на корточках, обняв колени, и тихо всхлипывает в них. То, что его догонят слезы, было ожидаемо, но Чонгуку совсем не легче от этого в душе. Еще хуже от того, что он не может успокоить: приходится подготовить кострище, сложив ветки и мох так, чтобы огонь мог разгореться. Огонь вспыхивает не с первого раза — трясущиеся от перенапряжения пальцы плохо работают, дым уходит зря, искра тухнет, не успев зацепиться за мох. Но на второй раз получается: пламя вспыхивает, охватывая всё, что могло гореть, и Чонгук, убедившись, что костёр горит, а наспех развешанная одежда вокруг прогревается, наконец оборачивается к омеге. — Тэхён, пойдём. Пора тебя согревать, — присаживается рядом, касается плеча. Тот вздрагивает и прячет лицо ещё глубже. Конечно, он ведь впервые голый перед альфой. И не в спальне, не в тишине, а здесь — на улице, в лесу, где от взгляда не спрятаться. — Помнишь, я говорил, что в стае мы всегда смотрим в лицо, когда тела не прикрыты? — Чонгук проводит пальцами по волосам, растрепывая их, впуская воздух. — Обещаю, я буду смотреть только в твои глаза. Снова дает ему время, не тянет, просто греет плечи ладонями, передавая тепло ледяной коже. Тэхён мало того, что непривычен быть раздетым на улице, так еще сам по себе холоднее, чем Чонгук. И когда Тэхён позволяет себя поднять, когда, не глядя на него, позволяет повести к костру — Чонгук не произносит ни слова. Просто обнимает за плечи и, как и обещал, не опускает взгляда ниже. — Ты не ушибся в воде? — Чонгук спрашивает мягко, когда садится первым на мох около костра и тянет Тэхёна тоже опуститься: но не дает ему сесть рядом, а тянет прямо к себе. Тэхён замирает, краснеет, едва бросив взгляд через плечо, но не сопротивляется. Позволяет себя усадить прямо на бедра альфе. И Чонгук впервые за долгое время ощущает, что, возможно, всё-таки вытащил его. Не только из воды. Но и из темноты. — Кажется, нет. Чонгук медленно шевелится, всё ещё удерживая омегу за талию, не ослабляя хватку, будто боится, что если отпустит хоть на миг — тот рассыплется в руках, исчезнет, как дым. Он чувствует, как напряжена спина Тэхёна, как под пальцами туго тянется кожа на острых лопатках, будто тот держит весь свой вес, всю тяжесть страха и холода, только силой воли, не позволяя себе ни на миллиметр ослабеть, не доверяя опоре — ни земле, ни телу другого. То самое упорство, что раньше не позволяло ему признаться, что устал ближе к ночи или голоден. Сейчас оно сжимает его в затяжной дрожи, выгоняет тепло из пальцев, заставляет сидеть сжавшись, как волчонок, отбившийся от стаи. — Давай я... — Тихо говорит Чонгук, наклоняясь вперёд, и, не дожидаясь ответа, аккуратно подхватывает Тэхёна под коленями. — Просто вытянем ноги, ладно? Так не согреешься. Он поднимает их, осторожно, будто в руках не человек, а хрупкое, раненое существо, и устраивает вдоль огня — дальше от случайных искр, на мох и гладкие, прогретые камни, которые собирали тепло весь день. Делает всё плавно, не торопясь, чтобы ни одно движение не напугало, не встряхнуло снова то, что только-только начинает замирать в тишине. — И руки, — продолжает, почти шёпотом, будто говорит с кем-то в полусне, — на себя положи. Теплее будет. Он мягко подхватывает запястья, направляет, складывая пальцы у Тэхёна на паху — прикрывая самое открытое в юном теле. Чонгук знает, что это не слишком прилично, не совсем уместно, но по-другому нельзя: тело дрожит, как будто внутри осталась только сжатая пружина, тепло нужно сохранить везде, где только можно, и дать всё возможное успокоение. Он откидывается назад, притягивая Тэхёна ближе, усаживая удобнее — чтобы спина ложилась на его грудь, чтобы плечи смогли провалиться под ладонями, чтобы всё напряжение, сжатое в позвоночнике, начало понемногу отпускать, как тугой узел, который начинают осторожно распутывать. Свою руку Чонгук оставляет поперек груди, делясь теплом — ему самому хватит опоры и в одной руке за спиной. Тэхён почти совсем не давит своим весом, еще совсем худой после жизни с людьми. — Когда мы обращаемся в волков, часто видим друг друга обнаженными. Тела теряют свою таинственность, поэтому мы стараемся обращаться только рядом с таким же полом. Омеги около омег, альфы около альф — у нас ведь должно остаться нечто сокровенное и недоступное. Но иногда так не получается, и мы обращаемся друг перед другом — делится тихим шепотом, с облегчением замечая, что Тэхён расслабляется от кутающего его тепла и рассказа Чонгука. — Хоть мы сейчас и сидим так, ты всё, наверное, уже прочувствовал, поверь, это не отнимет у нас моментов наедине. Мы просто согреваем тебя, волчонок. — Ты поцеловал меня, — Тэхён делится тоже шепотом, таким взволнованным, словно это единственное, что его сейчас беспокоит. Не тот факт, что его бросили насильно в реку, не то, что он чуть не утонул, не то, что нахлебался воды и промерз до самых костей. У него краснеют кончики ушей — Чонгук видит их среди русых волос, — от упоминания поцелуя. — Поцеловал, — а Чонгуку доставляет удовольствие ощущать, как тот вздрагивает и сам сильнее жмется, ищет опору в альфе, пока тот зарывается кончиком носа в волосы и глубоко вдыхает запах с них. — Это только чтобы… — Замявшись, Тэхён облизывает губы и обнимает сам себя одной рукой, словно ищет и в себе опору. Чонгук знает, что его гложат сомнения. Тэхён неопытен, чтобы понимать происходящее между ними, слишком юн и склонен к крайностям, а Чонгук позволяет ему быть таким. Идет рядом, пока Тэхён проходит свою собственную дорогу и сам учится жить. — Чтобы привести меня в чувства? — Да, — отвечает так, словно собирается продолжить, но не делает этого. Дает Тэхёну самому понять и поверить. — Ты мог встряхнуть меня или ударить по щеке, — говорит, рассуждая вслух. Думает, учится размышлять, а не сразу делать выводы — Чонгука снова покоряет своим умом. — Ты поцеловал меня, потому что хотел это сделать? — Да, — больше не скрывает и наглядно показывает, поцеловав в ледяную кромку ушка. — И потому что не хотел быть с тобой грубым. Даже при таких обстоятельствах. Тэхён молчит какие-то мгновения, смотрит на костер. Чонгук пока обнимает его удобнее и вместе с ним выпрямляется, чтобы подбросить пару полешек в огонь. Одежда где-то на ветках уже начинает подсыхать, а сердца в груди почти вернулись к привычному ритму. — Мы теперь будем?.. — Тэхён не договаривает, но Чонгуку и не нужно. — Мы и раньше могли, — его снова трогает невинность Тэхёна: он, оказывается, даже не думал ни о чем таком, и тот запах одним утром померещился Чонгуку? — Я тоже могу поцеловать тебя, если просто… Захочу? — Можешь. А можешь не только поцеловать: ты что-угодно со мной можешь, волчонок. — А сейчас? — Пока ты сидишь на мне без одежды? — Уточняет Чонгук с мягкой усмешкой, вовсе не дразня, скорее проверяя, не испугается ли, не отпрянет ли Тэхён. Не разорвёт ли ту тонкую нить, что между ними только начала натягиваться, как паутинка, улавливающая даже малейшую дрожь воздуха Омега вспыхивает до самых корней волос, как будто пламя костра перекинулось прямо на его щеки и уши. Он даже не пытается спрятаться — только крепче жмётся к телу альфы, и голос у него, когда он отзывается, звучит совершенно иначе: хриплый от кашля, пересохший от волнения, но с оттенком осторожной дерзости, как будто он сам удивляется своей смелости. — О... На тебя стоит садиться только одетым? Секунда тишины — и Чонгук смеётся. Не громко и не насмешливо, а как будто в первый раз за долгое время что-то в нём сдвигается, расправляется внутри — как мышца, долго находившаяся в спазме. Смеётся тихо, с прижатым к макушке Тэхёна подбородком, и сжимает его крепче, теплее, будто говоря этим прикосновением, как ему нравится такой Тэхён: живой, дерзкий, немного колючий, родной волчонок. — Тэхён, если бы ты просто садился на меня в любом виде, — шепчет Чонгук, зарываясь губами в растрёпанные, ещё влажные волосы. — Я бы уже молчал в тряпочку и радовался. — Значит, мне повезло, могу седлать не только коня, но и волка, — выдыхает Тэхён почти незаметно и прижимается чуть ближе, как будто сам не верит в то, что только что сказал. Он, похоже, ещё не до конца доверяет — ни себе, ни ощущениям, ни прикосновениям, которые медленно, но настойчиво растапливают лёд под его кожей. И тут его дыхание сбивается. Резкий спазм в груди заставляет его податься вперёд, схватиться за рёбра. Тэхён кашляет — резко, глухо, болезненно, как будто что-то внутри всё ещё пытается вырваться наружу. Ладонь у рта, плечи сжимаются, в глазах вновь проступает паника со слезами. Чонгук не медлит ни секунды. Его рука тут же ложится на грудь омеги, вторая — на плечо, поддерживает, уравновешивает, показывает, что он рядом. — Тихо. Спокойно, волчонок. Это просто вода в лёгких, — шепчет он, успокаивающе качая их обоих на месте. — Ты сейчас подыши со мной, хорошо? Глубоко. Медленно. Давай вместе. Он дышит сам — шумно, глубоко, задавая ритм, как будто ведёт за собой. Тэхён сначала не может — тело всё ещё сжимается от кашля, но через пару мгновений улавливает ритм Чонгука, подстраивается, подчиняется. Втягивает воздух медленно, неровно, но каждый новый вдох становится глубже и спокойнее. Когда всё затихает, Чонгук не отстраняется. Только крепче прижимает к себе, сжимая ладонью плечо, и медленно гладит — вниз, по предплечью, к локтю, к запястью. Словно заклинает: ты здесь, ты в порядке, всё уже позади. — Видишь? Уже лучше. Скоро совсем пройдет, волчонок. Тэхён молчит. Уткнувшись в чужую грудь, он не отводит взгляда от пламени, за которым явно не следит. В глазах всё ещё мелькает что-то тревожное, но дыхание ровное, и тело больше не дрожит как осиновый лист. Чонгук ощущает, как остро и резко защемило в его груди — от нежности, от благодарности за то, что этот упрямый, замкнутый, пуганый волчонок разрешил ему быть рядом в такой момент. И, чтобы не задохнуться от нежности, он наклоняется ближе — чуть склонившись, шепчет в волосы, как секрет: — Аги как-то решил, что он корова. Однажды утром ушёл с табуном, а вернулся с бурёнками и смотрел так будто всегда там был. А потом замычал. Честно. Стоит и мычит, как будто всю жизнь этим занимался. У овец был шок. И когда Чонгук чувствует, как грудь Тэхёна вздрагивает не от холода, а от почти неслышного смешка, он, наконец, позволяет себе выдохнуть. — Спасибо, Чонгук, — Тэхён, несмотря на легкость веселья, шепчет с той серьезностью, от которой у альфы сердце в груди ускоряется и тянуть начинает где-то между ребер. Чонгук нашелся бы с ответом ему, но Тэхён делает очередное, выбивающее из Чонгука весь воздух: он поворачивается и бегло прижимается губами к ключице альфы. Совсем смелеет, волчонок, вкус свободы распробовал. На мгновение, правда, смелеет, а после краснеет, как неопытный мальчишка, и сжимается почти в клубочек, сам себя умудрившись засмущать. А Чонгук лишь чувствует фантомное тепло в месте поцелуя, и хочет рокотать. От души, так, чтобы грудь вся затряслась и разогнала наконец бурлящую кровь подальше от сердца. — Переночуешь сегодня со мной? — Решает спросить, пока упирается взглядом в огонь и следит за переливами пламени, внутри себя собираясь в одно целое после Тэхёновой смелости. И с каких пор такое стало выбивать почву из-под ног, казалось бы, зрелого и опытного вожака. — Буду рад, — Тэхён в руках не стесняется немного покрутиться, чтобы заглянуть Чонгуку в глаза. Он всё ещё краснеет щеками, смотрит волчонком, но не отводит своего взгляда, словно бы ему важно видеть, что Чонгука его действия тоже трогают за живое. — Имею в виду, у меня дома. Я не смогу спать, если ты будешь где-то не рядом. Где-то, где не так спокойно. Его взгляд из невинного мгновенно становится каким-то теплым и трогательным, словно бы Тэхён понимает то, что Чонгук не озвучивает: что у Хосока Тэхён не в такой безопасности, как хочется альфе, и что волку важна территория. — О, — Тэхён сжимает губы и отводит на мгновение взгляд от Чонгука, — я… Хорошо. — Я ничего не скрываю в этих словах, — мягко говорит Чонгук. — Не хочу делать тебе неловко. Просто хочу, чтобы ты был рядом. Чтобы я знал — ты в порядке. — Хорошо, — отвечает уже тверже и с непонятной Чонгуку уверенностью вскидывает голову. Чонгук замирает — не от слов, а от твердого взгляда. Он видит и понимает решимость Тэхёна ещё до того, как омега садится ближе, ровнее, выравнивает дыхание, и будто в первый раз позволяет себе смотреть не на огонь, не в сторону, не в землю, а на него — на Чонгука. Так прямо и открыто, скользя взглядом с губ альфы до глаз и обратно. У него волосы почти высохли, ложатся мягкими прядями, задевают скулы и почти скрывают кончики ушей. И именно на них Чонгук сосредоточивается, чтобы держать себя в руках: хочется ответить на уверенность Тэхёна собственной. А тот в следующую секунду шевелится, словно собирается с духом, подаётся вперёд и шумно выдыхает, останавливаясь в сантиметре от его губ. — Я хочу, — говорит почти неслышно, выдыхая это ему в губы и смотря ровно в глаза. — Но не знаю, как правильно. И Чонгук улыбается, легко, почти невесомо, чтобы не спугнуть — и всё же с той уверенностью, которой у Тэхёна не хватает. — Тут не бывает правильно. Бывает только приятно. Тэхён дрожит, когда тянется ближе и целует, пробуя и боясь этого. Он касается губ осторожно, с замиранием, будто готовый отпрыгнуть назад, но стойко держится на месте. Его губы несмело скользят по чужим, будто спрашивают разрешения. Чонгук не двигается: позволяет. Хотя чувствует, как в нем поднимается волна: нечто похожее на обращение, когда все мышцы в теле каменеют и сжимаются, готовые разорваться. Приходится сдерживать себя, чтобы не превратить смелость Тэхёна в собственные чувства. Тэхён пробует глубже. Выдыхает тяжело, его язык касается чуть-чуть, как будто ныряет в незнакомую воду — дотрагивается, пробует вкус и тут же отступает. Чонгук не выдерживает. Целует сам — глубже, увереннее. Сначала медленно, будто изучает всё, к чему прикасается: верхнюю губу, уголок рта, мягкую складку. Потом прижимается ближе, проникает между мягких губ, упираясь кончиком языка в зубы. Тэхён начинает дрожать, сминается в действиях альфы и, словно снова тонет, точно также цепляется за его плечи. Он сжимается, приподнимает плечи и едва сдерживает себя, чтобы не отстраниться — Чонгук чувствует давление в ладонях, что сами собой оказались на омежьей талии, — но Тэхён остается на месте. Ему страшно и не по себе, но он пускает Чонгука дальше. Верит. Тэхён вздрагивает, прячет свой язык, будто боится, что делает что-то не так. Его дыхание сбивается, губы чуть подрагивают, но он не уходит — только замирает на миг. Чонгук ждёт, даёт ему почувствовать, что нет никакого «правильно» — есть только они. И тогда волчонок медленно тянется сам. Сначала неловко, неуверенно двигается навстречу, пробует, поддаётся. И это делает его поцелуй живым — настоящим. Он пускает Чонгука глубже и сам начинает отвечать. Медленно, но смелее. Двигается в такт, и язык больше не прячется — касается, ласкает, ускользает и возвращается, будто ищет путь, который хочется пройти снова и снова. Поцелуй становится длинным, насыщенным. Они дышат через носы, в перерывах втягивают воздух ртом, и Чонгук ощущает, как по позвоночнику стекает жар. Руки скользят по спине Тэхёна — по лопаткам, по изгибу позвоночника. Волчонок весь в напряжении, будто держится из последних сил, но его рот — горячий, податливый, удивлённо ласковый. Он неуверенно гнётся в объятиях, прижимается грудью, обнимает ногами, будто ищет, куда ещё можно приблизиться. Чонгук ощущает каждое движение, будто кожа стала чувствительной до предела. Его резко кидает в жар от того, как смело Тэхён проезжается по бедрам, притягивая себя ногами, обвитыми вокруг Чонгука, ближе к нему. Словно хочет, чтобы их сердца чувствовали друг друга через кожу и мышцы. Пальцы грозятся оставить синяки на сильных плечах, спина гнется, как ивовый прутик, чтобы впитаться в этот поцелуй ещё глубже. Это обоюдное признание. Они признаются друг другу долго. Настолько, что губы начинают гореть, дыхание сбивается, а мир вокруг сереет. Есть только руки, гуляющие по коже, биение двух тел, сплетённых где-то в районе груди. Пока Тэхён не начинает сильнее дрожать. Он всё ещё обнимает Чонгука ногами, но увел их от костра. И теперь — зябнет. Даже не говорит об этом, слишком увлеченный приятностями, просто весь становится холоднее на ощупь: пальцы, кожа на пояснице и бедрах, куда Чонгук проскальзывает ладонями. Чонгук сразу чувствует. Прерывается, не резко, а с лаской — медленно, чтобы смотреть в глаза, пока Тэхён смаргивает туман и возвращается в реальность. — Ты мёрзнешь, — шепчет, помогая ему усесться обратно, ближе к огню, всё ещё на своем бедре, чтобы не на сырой мох. Он сжимает его ладони, дует на них горячим воздухом и укладывает между бедер Тэхёна, заставляя отогревать своим теплом. Потом проводит тёплыми руками по бёдрам, вверх, к рёбрам, растирает, чтобы прогнать холод, и с удовольствием ловит смущенные взгляды из-под упавшей на глаза челки. — Могу обратиться, — шепчет, будто боясь разрушить всю интимность того, что между ними было. — Так тебе будет легче. Не будешь смущаться. Тэхён качает головой. Он всё ещё краснеет, и в его взгляде — почти стыд, почти растерянность, но за всем этим — странное, почти упрямое тепло. — Не хочу волка, хочу тебя, — говорит тихо и приваливается плечом к груди альфы, пока тот принимается растирать уже лопатки. — Чтобы ты чувствовал всё, что видишь… Понимал, как человек, пусть мне и не по себе. Он выдыхает и снова прячет взгляд. А Чонгук будто не дышит вовсе — только сердце стучит где-то в горле, пульс отдается в пальцах. От этих слов становится тепло не только в груди — во всём теле. Будто его выбрали. Не волка. Не его инстинкты защитить. Его — таким, какой он есть. Он обнимает Тэхёна, вжимает ближе, греет ладонями. В его теле — спокойствие, в голове — звенящая тишина. Он мог бы сидеть так вечно, но одежда уже подсыхает на ветках, отсчитывая время до возвращения домой. — Что случилось у реки? — Спрашивает тихо, когда дыхание у обоих ровняется, а губы перестают тянуть. Тэхён вздрагивает, напрягается — это чувствуется мгновенно: как будто снова становится острым, угловатым. Но быстро выдыхает и смягчается. В нём — усталость. Спокойная, тихая, напоминающая Чонгуку мудрость. Словно он больше не боится называть вещи по именам и отпускать прошлое. — Мёнсу и Тэхви подошли ко мне, когда Чимин отплыл на другой берег. Начали говорить, — он заминается, но всего на мгновение. Теперь у него не встает вопрос, стоит ли скрывать что-то от Чонгука: Тэхён полностью честен и открыт. Он предпочел Чонгука стае. — Что я не подхожу тебе, что нужен кто-то более сильный, а со мной ты… Кажется, они не объяснили, почему ты выбрал меня, — Тэхён усмехается и качает головой так легко, словно рассказывает о проказах щенят, а не о том, как его пытались утопить. — Сказали, что нужно дать Тэхви попробовать. А потом они заигрались. Решили, что будет весело кинуть меня в воду, потому что я весь день не мочился. Он замолкает. Пламя пляшет в его глазах, отбрасывает свет на щёки, подчёркивает скулы, и Чонгук вдруг видит в нём не столько испуг — спокойствие. Тэхён прожил это всё, пока тонул, пока Чонгук вытаскивал его, пока откашливал воду. В нем сейчас только умиротворение. — Чимин был на другом берегу, он сразу поплыл ко мне. А я испугался и поэтому закричал, когда уже стало поздно. Никто не бросился мне помочь, потому что не знали, что я в опасности, а я не догадался раньше закричать. — Я услышал. Побежал к тебе, еще до того, как Чимин позвал на помощь, — Чонгук заражается его спокойствием. Это легко, когда держишь его в руках у костра на берегу. Даже не вспоминается тот страх, что душил, пока Чонгук нырял за ним ко дну. Но он уверен — стоит только увидеть виновных, всё это превратится в ярость. Он объяснит, что с его омегой так нельзя. Никогда и ни под каким предлогом. Но это позже. А пока Чонгук сжимает его крепче в объятиях и подбрасывает бревно в огонь. Тэхён почти мгновенно засыпает — не мудрено, он перепугался, потратил много сил и, наконец, немного отогрелся. Чонгуку почти больно слышать вой со стороны деревни, просящий откликнуться, потому что это значит, что Тэхёна придется переложить на землю или разбудить. Он выбирает второе: аккуратно касается щеки омеги, на что тот мгновенно реагирует и распахивает испуганно глаза. Не нужно иметь волчьего слуха, чтобы услышать, как заколотилось его сердце в этот момент. — Прости, волчонок, — Тэхён тут же расслабляется, найдя себя в руках мужчины. — Юнги выл. Мне нужно откликнуться, иначе они начнут искать нас. — О, конечно, — он сам слезает, но не выпрямляется, чтобы не отстраняться от огня. Чонгук всего мгновение смотрит на то, как Тэхён приседает и обнимает свои ноги, а после обращается, мгновенно окунувшись в жар шерсти. Он не сдерживает своего желания потереться о спину омеги, поэтому касается щекой его лопаток, тепло трется ею, оставляя и тепло, и запах. Вздрогнув, Тэхён что-то говорит спокойным голосом, на что Чонгук отзывается тихим рокотом. Ему приходится отогнать себя от омеги, чтобы отойти на десять шагов в бок и громко завыть. Со стороны стаи тут же раздается ответный вой — Юнги услышал. В теле зудит желание укрыть Тэхёна собой, и Чонгук мгновенно возвращает себе человеческий облик. Он по мху и веткам босиком доходит обратно до их места, останавливаясь около одежды. — Ещё влажная, — говорит Тэхёну, коснувшись полотна его рубахи. — Нам надо вернуться в стаю, — Тэхён, вопреки своему уставшему состоянию, поднимается на ноги и смотрит уверенно на Чонгука, отделенного от него одеждой на ветках, прикрывающей их нагие тела. — Далеко нас унесло? — Если выйдем сейчас и пешком, то вернемся затемно, — Чонгук оборачивается на солнце, которое уже потеряло дневное тепло и скоро начнет опускаться за горизонт. — Если на лапах, то до заката. Если побежать — до ужина. Река поворачивает еще на нашей территории, поэтому нас унесло далеко от деревни. Тэхён от этих слов теряется. Он картинно хмурится и сжимается в плечах, начиная замерзать от воздуха, а Чонгук не хочет терять его тепло: обходит в два шага ветки с одеждой и касается руки, молча подзывая к себе. Тэхёну нужно несколько секунд, чтобы поднять глаза на альфу и чуть покраснеть, а после впечататься ему в грудь и обнять за талию. — Я понесу тебя на спине, — Чонгук подсказывает ему тихим голосом и растирает лопатки. — Но всё же лучше дождаться, пока одежда высохнет. Ты замерзнешь в сырой. — О, — Тэхён, грея сердце Чонгука милой привычкой коротко произносить это, поднимает круглые глаза из-под русой челки и застенчиво улыбается. — Она же нагреется от моего тепла. Я не буду чувствовать… Тебе через шерсть ведь не будет холодно? Маленький волчонок, переживающий, что взрослый волк может замерзнуть. Чонгук вздыхает, молча признавая, что его сердце уже никогда не будет принадлежать ему самому, и отрицательно качает головой. Теплый взгляд и невинная забота будоражат — Чонгук чувствует себя важным. Не потому что он вожак или чем-то может помочь, а просто потому, что он существует и Тэхён его любит. За мгновения до касания губ Тэхён понимает происходящее и начинает широко улыбаться. Он, полюбивший их близость, снова теряет свое смущение и гнется в руках мужчины, прижимается грудью и животом теснее, повторяет изгибы Чонгукова тела. Маленький, чуть холодный, полностью отдающийся в ответ и весь его, Чонгука. Естественно, он рычит в поцелуй. Сдерживаться не получается, а Тэхён на это затаивает дыхание и раскрывает податливо губы, когда Чонгук ласкает его глубже. Он снова начинает дрожать, его сердце колотится так, что Чонгук едва ли не глохнет — или это собственное бьет по ушам, — а рычание мужчины перетекает вибрацией в сердце Тэхёну. Они задыхаются, когда отстраняются. Но это ненадолго — Тэхён тихо кашляет и тут же прижимается головой к плечу альфы, а Чонгук кладет щеку на его волосы. Кожа под пальцами стала горячее, сердце у Тэхёна и правда бешено колотится, подстать альфьему. — Тебе не будет тяжело нести меня? — Тэхён спрашивает шепотом, будто ему неловко от того, что придется забраться на Чонгука. — Ещё и бежать по лесу… — Не будет, ты же крохотный, волчонок, — Чонгук поднимает взгляд от затухающего костра на лес, туда, где находится деревня. Тут лес почти такой же, как вокруг стаи: сосны да немного елей и дубов. Нет бурелома, через который пришлось бы продираться и царапать себя и Тэхёна. — Главное, чтобы тебе было удобно и ты удержался на мне. — Я был на Аги. Один, — те моменты вспоминаются теплом. Зарождение их привязанности, когда Чонгук водил коня под уздцы, успокаивая сидящего на нем Тэхёна. — А ты ведь сделаешь всё, чтобы меня не уронить. — Хочешь пойти сейчас? — Хочу, — Тэхён вновь первым отстраняется и смотрит в глаза. За этот день он стал мудрее и спокойнее: на этом сказалось или утопление, или близость с Чонгуком и уверенность во взаимности. — Я хочу, чтобы поскорее кончилось то, что будет, когда мы вернемся в стаю. И хочу к тебе домой. — Сперва к Хосоку, нужно тебя осмотреть. — Опять пить его горькие травы, — Тэхён хныкает тихо, а Чонгук широко улыбается на это — волчонок же. Самый настоящий. — Я попрошу его добавить мёд, — обещает тихо и целует в висок прежде, чем отстраниться и оглянуться вокруг них. Река всё также гремит водой, ветер иногда скрипит в ветках, но никого вокруг: сам лес не мешает их близости сегодня. — Одевайся. Я затушу костёр и пойдем домой. Тэхён послушно кивает, и они расходятся: Чонгук принимается тушить угли водой из реки, перенося ту в ладонях, а Тэхён одевается. Он шумно выдыхает, когда натягивает на себя штаны — те ещё хранят в себе воду. Чонгук хоть заночевал бы здесь, чтобы дать одежде как следует высохнуть, а Тэхёну — не мерзнуть в ней, но признает, что вернуться домой, показать Тэхёна Хосоку и отогреть его у камина в собственном доме — крайне притягательно. И в какой-то мере лучше, чем дать ему мерзнуть в вечернем ветре без тепла солнца. Тэхён едва заметно дрожит, когда Чонгук оставляет позади себя кострище и подходит ближе. Он вновь принимается растирать ему кожу, в этот раз плечи, пока говорит: — Я обращусь и лягу на землю. Тебе надо будет сесть на меня, как на Аги. А когда я поднимусь, попробуй лечь грудью мне на спину и обнять: как тебе будет удобно. Можешь держаться за шерсть, но лучше не выпрямляйся. Сначала пойдем пешком, привыкнем друг к другу и потом побегу, но буду следить за тобой. Если почувствуешь, что что-то не так, сразу скажи, я остановлюсь и дам тебе спуститься. Тэхён слушает внимательно, заметно нервничает и чуть хмурится, но согласно кивает. Чонгук, наверное, и сам бы переживал, если бы ему предложили сесть верхом на огромного волка, но выбирать не приходится. — Я не буду понимать твоих слов, но я пойму тебя, — обещает и снова целует Тэхёна в лоб, прежде чем отступить на шаг назад и обратиться в волка. Голос Тэхёна разлетается по поляне, Чонгук следует за его бархатом и трется о бок омеги мордой, прежде чем лечь на землю. Тэхён рядом перешагивает несколько раз, заминается, но всё же перекидывает через волчье тело ногу и аккуратно садится. Он сперва робеет, держит вес на ногах, и, лишь когда Чонгук поднимается на лапы, Тэхён пищит тихо и сжимает ему шерсть на лопатках. Чонгук не рычит от тянущей боли, стоит и ждет, пока Тэхён перестанет сжиматься. Ему нужны пара минут, после которых Тэхён разжимает пальцы, чуть ерзает и закидывает на спину Чонгуку и щиколотки. Он поворачивается, замечает краем глаза Тэхёна на себе, а тот говорит вновь что-то и мягко проводит ладонью по шее. Чонгук, конечно же, урчит ему в ответ. Тэхён укладывается на него и крепко обнимает за шею, на что Чонгук лишь усерднее принимается рычать. Он делает несколько медленных шагов и оборачивается, чувствуя, как омега снова весь сжимается, боясь упасть, но удерживается. Тэхён в этот момент гладит прямо по морде и коротко касается шерсти на шее, словно целуя ее. Шаг за шагом Чонгук привыкает к давящему в лапы весу, а Тэхён учится доверять ему. Они находят общий ритм, в котором Тэхён не падает, а Чонгук не чувствует лишней обузы, и тогда альфа переходит на рысь. Он медленно бежит, часто озирается назад и пытается увидеть омегу — ничего не может поделать с этим желанием, — а Тэхён на это лишь говорит что-то ласковым голосом и проводит ладонью по грудной клетке волка. Чонгук переходит на настоящий бег через долгое время. Ему страшно потерять на себе вес омеги, уронить его, а Тэхён страх лишь подкрепляет: у него рука соскальзывает с шеи, опора теряется. Его не перевешивает, но у Чонгука замирает от страха быстро колотящееся от бега сердце. Тэхён же лишь крепче сжимает его и руками, и ногами на боках, не источая и чуточки того страха, который испытал сам Чонгук за него. Но альфа всё равно успокаивающее рычит — то ли ему, то ли себе, — и бежит чуть медленнее. Лес вокруг них становится гуще, стволы деревьев мелькают как тени, но волк аккуратно выбирает путь — избегает низких ветвей, которые могли бы задеть омегу, не прыгает через поваленные деревья и не продирается через кусты. Чонгук осторожен с ним, как никогда. И всё не перестает урчать, наслаждаясь теплом Тэхёна, что проникает сквозь толстую шерсть, и его дыханием: ровным, спокойным и слишком уж умиротворенным. Тэхён снова засыпает. Не крепко, продолжает держаться за Чонгука, но изредка вздрагивает во сне. Тогда Чонгук замедляет шаг, пока омега снова не успокаивается, прижимаясь щекой к его загривку. Он кажется родным: словно всегда был кто-то, кто крепко обнимал за шею, сжимал бедрами бока и тихо ворчал что-то в шерсть. Ему нравится, как Тэхён доверчиво обнимает его шею даже во сне, как пальцы время от времени непроизвольно сжимают шерсть, будто проверяя, на месте ли альфа. Это заставляет Чонгука рычать тихо, почти мурлыкающе, успокаивать всей своей сущностью. Из сильнейшего хищника леса в ласкового зверя: всего одним невинным сном. Чонгук смотрит на знакомые места, вслушивается в потревоженный ими лес: как разбегаются мелкие звери, птицы недовольно вскрикивают, а опасность течения реки остается где-то далеко позади. Как спокойно дышит его любимый человек, согревшийся от жара сердца, колотящегося в груди волка, и его густой шерсти. Не так далеко граница стаи: Чонгук начинает чувствовать их метки. Прямо перед ними он замедляется и плавно переходит на шаг, не будя Тэхёна. Знает, что нужно в деревню, его туда тянет собственное же решение и инстикт, но что-то другое в нем скулит и просит не возвращаться. Не туда, где они будут не одни, где будут чужие запахи и желания. Где ему придется быть вожаком, а не альфой. Выбора лишает шум сбоку. Чонгук слышит знакомый топот, что пробирается напрямую через все кусты и заросли, излишне шумит и будит Тэхёна. Тот со сна садится на волке, покачивается, видимо, озираясь, а Чонгук всё же медленным шагом переходит их границы и идет в сторону деревни. Чимин вылетает из зарослей подобно урагану: взмыленный, с шерстью, торчащей во все стороны и полной веточек и листочков. Он встревожен, шерсть на загривке топорщится, но стоит ему увидеть Чонгука — хотя, скорее, Тэхёна, — лес оглушает звучный скулеж. Тэхён пугается резкого звука, припадает обратно к шее своего оборотня и сжимает его крепко, словно кто-то пытается их разлучить. Чонгук на волчьем рычит ему мягко, пытается утешить и отворачивается от Чимина, чтобы скорее донести Тэхёна до деревни. Тот, правда, спохватывается и догоняет их, скулит уже чуть тише и подбегает ближе, налетая на альфу и притираясь мордой о бедро Тэхёна. Их крепко шатает от невнимательности Чимина, и Чонгук рычит уже по-настоящему: огрызается на друга так, что тот мгновенно замолкает и начинает мирно идти рядом, больше не грозясь уронить человека со спины оборотня. Ветер дует им в спину, совсем легкий, и доносит до Чонгука запах, которого быть не должно и который он не почуял за хаосом Чимина: кровь. Знакомый страх за стаю пережимает ему сердце, и лапы сами ускоряются до бега, отчего металлический запах остается позади. Чонгук упирается лапами в землю, тормозит о мох и разворачивается аккуратно, чтобы не уронить Тэхёна своими передвижениями. Тот не понимает в чем дело, говорит что-то и гладит Чонгука по шее, но альфа разворачивается обратно: мордой к Чимину, что понял происходящее и поджал хвост и уши. Чонгук обводит его взглядом, пока не находит источник запаха на шее и морде друга. Это лишь печалит его. Чонгук вновь урчит, но уже Чимину, и подбирается ближе к нему, касаясь морды своим носом. Рана на ней совсем маленькая, уже давно не кровоточит, но Чонгук заботливо лижет щеку Чимина, стирая следы и неприятный запах с нее, а после и с шеи. Чимин едва дышит, пока Чонгук заботится о нем, а когда альфа отстраняется, он тихо и коротко скулит, вскинув щенячий взгляд: ждал наказания, а не любви. Чонгук лижет ему и уши, напоминая о том, кто они друг другу. Заглядывает потом во влажные глаза и расширяет ребра, которые сжимают ноги Тэхёна, чтобы набрать полную грудь воздуха. Чимин понимает сразу, повторяет мгновенно за ним, и как только Чонгук запрокидывает голову и начинает выть, Чимин присоединяется. Их голоса сплетаются в единый зов — низкий, протяжный вой Чонгука и более высокий, дрожащий подголосок Чимина. Звук разливается по лесу, заставляя листья на деревьях слегка содрогаться, а птиц — взмывать в небо испуганной стаей. Эхо подхватывает вой, растворяясь в вечернем воздухе. Теперь стая знает: их вожак вернулся и ждет всех. Тэхён, напуганный громкостью, инстинктивно прижимается к горячей шерсти, а Чонгук не замолкает, как обычно после воя. Он не глушит последние ноты, дает им растекаться вибрацией по телу омеги, успокаивает вместе с присоединившимся к нему Чимином. Вся территория оживает, люди высыпают из своих домов, постовые уходят с границ, дела остаются незаконченными. Все стекаются к самому сердцу деревни, пока урчащие на пару Чимин и Чонгук медленным шагом приближаются и дают стае время собраться воедино. Их встречает Хосок за один дом до площади. Чонгук доверительно подносит Тэхёна к нему и ложится на землю, пока мужчина помогает омеге спуститься на слабые после дороги ноги, а на спину вожака не укладывает привычный плащ. Чонгук обращается в человека и запахивает на себе полы плаща, пряча собственную наготу. Чимин, оглянувшись на них, срывается на бег в сторону своего дома, оставляя Чонгука наедине с Хосоком и Тэхёном. — Нет, не много, — Тэхён отвечает на ранее заданный лекарем вопрос, который Чонгук не разобрал, будучи волком. Теперь же, человеком, он подходит к ним ближе и приобнимает Тэхёна за талию, нагло оттесняя от него Хосока, как просят собственные инстинкты. Тот не улыбается, но всего по одному сверкнувшему взгляду Чонгук понимает, что Хосок догадался о случившийся между ними близости. — Побудь пока с Хосоком, — Чонгук просит Тэхёна едва слышно, прямо на ухо, видя за домом впереди стаю, что старается увидеть их через щелку. — Он позаботится о тебе. И Чимин скоро подойдет. — А ты? — Тэхён чуть краснеет и кидает робкий взгляд на Хосока, но двигается к Чонгуку ближе, словно в поисках тепла. — Отойду по делам ненадолго. А потом заберу тебя домой. Он ждет, пока Тэхён согласно кивает, словно тот мог бы отказаться и Чонгуку пришлось бы менять свои планы. Ради Тэхёна сделал бы это, не задумываясь, но тот не ставит перед выбором: он или стая. Всё понимает, как и всегда. Чонгук на прощание целует его в висок и глубоко вдыхает мягкий запах, пропитываясь силами перед предстоящим: его волчонка, такого теплого и нежного, чуть не утопили. А теперь ему, Чонгуку, нужно показать его обидчикам, что он не позволит так обращаться со своим омегой. Чимин широко улыбается, когда босиком пробегает мимо уходящего Чонгука. Даже не оглядывается на своего вожака и друга, спешит к новому и требующему защиты, а Чонгук и не против. Он слышит за спиной, как омеги обнимаются, как радостно Чимин щебечет о чем-то, и больше не чует крови, что чуть успокаивает. Хотя еще предстоит выяснить, что случилось и почему на Чимине свежие раны. Прямо перед стаей Чонгука встречает Юнги. Хмурый и злой настолько, что все держатся от него на расстоянии: Юнги неосознанно давит вокруг себя. Чонгук понимает, почему, и коротко кивает, признавая, что они потом обсудят всё это. А Юнги кивает в ответ, но сжимает губы в тонкую линию: злится до ужаса сильно на Чонгука и наверняка едва сдерживается, чтобы прямо сейчас его не оттащить и не высказать всё в лицо. Но признает, что факт того, что Тэхёна чуть не утопили, важнее. Поэтому Чонгук потом будет другом или альфой. Как вожак, он выпрямляет спину и забывает о нежности к своему любимому и приятных моментах, что случились в лесу, о беспокойстве, о раненом друге и его злом муже. Стая расступается перед вожаком, люди выжидательно смотрят и тихо перешептываются, пока Чонгук достигает центра площади: там уже стоят виновники. Все из тех, с кем тесно общался Мёнсу и теперь уже Тэхви. Чонгук уверен в том, что тут собралась вся их группа — это заслуга Юнги, который разобрался в случившемся. Мёнсу вскидывает на Чонгука взгляд, полный испуга, словно это его, а не Тэхёна Чонгук только что вытащил тонущим из воды. А Тэхви держится чуть поодаль от него и смотрит уверенно, не пряча взгляда, хотя один его глаз заплыл синяком с кровоподтеками. Становится ясно, откуда у Чимина были раны, но стоит отдать ему должное: Тэхви ранен сильнее. У него разодрано плечо настолько, что Хосок его перевязал, глаз один почти что не видит и от крови слиплись волосы, показывая ещё одну рану. Чимин не скупился, когда нападал. Он не просто хотел проучить, он атаковал, как настоящую опасность. Которой Тэхви теперь является для их стаи. Чонгук не получает наслаждения от происходящего. Для него собирать так стаю и перед ней отчитывать кого-то за опасность, причиненную кому-то из стаи или самому себе, — тягость, которую он вынуждает себя делать, как вожак. Но глядя на подбитого Тэхви, который будто не испытывает мук совести, Чонгук заводится. В нем рычит зверь, требует выпустить его наружу и разобраться так, как пытался Чимин. Как подобает альфе, а не вожаку. Остужая себя, Чонгук переводит ледяной взгляд на Мёнсу и вопросительно вскидывает бровь, предлагая ему начать оправдываться первым. — Я не хотел этого, — начинает Мёнсу. Его глаза бегают от Чонгука к Тэхёну и обратно, словно ищут спасения, а пальцы нервно сжимают рубаху. Он дрожит, будто Чонгук уже давит на него. Но нет, он пока держит себя в руках, старается ради Тэхёна, который пришел сюда и стоит прямо в первом ряду. — Видит Тэлике, мне не нравится положение Тэхёна в стае, я считаю, что он его заслуживает не так, как кто-нибудь другой, но я и думать не смел ему по-настоящему навредить! Чонгук делает медленный шаг вперед, и Мёнсу инстинктивно отступает, спиной почти ударяясь о другого омегу позади себя. Вожак чувствует, как ярость пульсирует в висках, но голос его спокоен и страшен ледяной сдержанностью: — Мёнсу, почему Тэхён должен заслуживать что-то? Почему это решаешь ты? Он переводит взгляд на омег, что стоят за Мёнсу и сжимаются в плечах, словно волчата, которых Чонгук отчитывает. Свора мелких, вбивших фантазии в свои головы о некоем благе. Чонгук с презрением смотрит на каждого из них и молчит, давая своим словам проникнуть в самую глубину, а Мёнсу не решается перебить. Он смотрит в землю, распространяя горьковатый запах страха и чуть соленый — от слез. Но Чонгуку совсем не жаль. Он был к ним добр, и в ответ его омегу едва не утопили. — Ты не подумал, что вред — это не только раны? Насильно поймать и кинуть человека в воду, даже если бы он умел плавать, так по-твоему должна вести себя стая? Это забота и защита, в которых мы клялись друг другу перед богиней? — Он всё же не сдерживает давления, когда делает шаг вперед, ближе к Мёнсу. Чтобы дать почуять опасность. — Сегодня твое мнение о себе стало угрозой для стаи, Мёнсу. Знаешь, что было бы, не успей я вытащить Тэхёна? — Меня бы выгнали из стаи, — послушно шепчет, но не поднимает глаз. Он сгибается под давлением Чонгука, горбится и едва не падает на колени, хотя Чонгук ещё не по-настоящему пытается причинить ему боль. — Мне стоит ждать, что ты станешь угрозой для кого-либо ещё в стае? — Остановившись в шаге от него, Чонгук понижает голос ближе к рычащему. Говорит о последствиях, но не словами. — Нет, вожак. Мне жаль, что Тэхён пострадал. Никто и никогда больше не пострадает из-за меня. — Вы, как течные, поднимаете хвосты и стелитесь передо мной, — Чонгук отступает чуть назад, прекращает давить на Мёнсу, и обводит взглядом свору омег позади него: тех самых, что обижали Тэхёна, что пытались хоть как-то заполучить внимание вожака.Его взгляд, как холодное лезвие, скользит по их лицам, заставляя съеживаться еще сильнее. В их глазах Чонгук видит стыд, страх, а у некоторых — непонимание. — Не помогло. И вы решили угрожать Тэхёну? Ради чего? Чтобы я взглянул на вас? Чонгук задерживается взглядом на Джису, с которой он не так давно проводил течку, и усмехается уголком губы. Он нарочно делает больно, ещё и давит на каждого: не до слёз, как на Мёнсу, но ощутимо. Ее губы подрагивают, она готова заплакать, но Чонгук лишь чувствует пустоту. Ни капли жалости. — Открою тайну: я и так вас всех видел. Всё это время, — заявляет во всеуслышание стаи, выставляя их всех с худшей своей стороны. Чонгук видел их интерес и не выбрал никого из них. — Вам должно быть стыдно перед человеком, которого вы чуть не убили, и перед кровью волков, что течет в вас. Потому что вы ведете себя, как жалкие шакалы. Кидаетесь на своего же. — Прости, вожак, — Мёнсу извиняется за всех, но остальные тоже опускают глаза и больше не смотрят на Чонгука. Они молча признают свою вину. По стае проходит шепоток, многие, оказывается, даже не замечали к Чонгуку внимание, как к альфе, не ждали таких действий от своих же молодых омег. Эти действия будут преследовать их ближайшие несколько лет, как тень, о которой долго не забудут. Чонгук наблюдает, как их позор висит в воздухе, тяжелый и липкий. Но Чонгук чувствует удовлетворение от признанной вины. Они, понявшие без слов, что на этом Чонгук их отпускает, проходят мимо, даже не подняв голов, и не пытаясь как-то пометить собственным запахом альфу или вынюхать на нем чужой. Словно действительно их надеждам стать парой Чонгука пришел конец. Он следит, как Мёнсу отделяется от своих друзей и идет в сторону Тэхёна. Чимин мгновенно реагирует, вылезая перед ним и скаля верхнюю губу в настоящем рычании: словно ещё шаг Мёнсу, и он обратится, чтобы кинуться. Чимин может, Чонгуку ли не знать, и это греет изнутри. Верность Чимина — луч тепла, который уже помог Тэхёну набраться мудрости и быть полным прощения. У Тэхёна есть настоящий родной человек в стае, он тут свой, несмотря на некоторых. — Тэхён, — Мёнсу косится на Чимина, но замирает в паре шагов от него, признавая опасность. — Я прошу прощения. Чонгук прав, даже если бы я знал, что ты умеешь плавать, я не имел права хоть как-то касаться тебя. И раньше тоже. Мне жаль, что мои глаза застелило собственное желание, прикрытое мыслями о благе стаи. Если тебе нужна помощь, пожалуйста, обращайся ко мне в любое время. А сейчас, если будет нужно, я помогу тебе прийти в себя после случившегося. Чимин на это лишь сильнее рычит — у Тэхёна достаточно тех, кто о нем позаботится. Чонгук склоняет голову с улыбкой, рассматривая рану на его щеке, которая затянется через пару дней. Ему часто приходилось видеть Чимина подбитым, но настолько — ещё нет. Эта защита дороже любых слов. Тэхён охлаждает рвения Чимина, гладит его по лопаткам, высунув руку из одеяла, в которое его уже успели закутать. Маленький и теплый, манит к себе, и Чонгуку стоит огромных усилий не поддаться на это. Его инстинкт кричит, чтобы он подошел, обнял, спрятал Тэхёна от всех взглядов и возможных угроз. Но долг вожака приковывает его к месту. Помогает лишь готовый к прыжку зверь внутри: у него осталась ещё одна угроза в стае, с которой нужно разобраться. — Спасибо за извинения, — Тэхён по-настоящему светло улыбается и кивает, отпуская Мёнсу. В его глазах нет ни страха, ни злорадства, только усталая ясность. Не говорит о прощении и о принятии помощи. Оставляет его в неведении и наедине с совестью — Чонгуку стоит похвалить своего волчонка. Эта тихая сила Тэхёна, его умение стоять, не опускаясь до их уровня, поражает Чонгука сильнее любых заигрываний. Тэхён уже учится воспитывать других, хотя сам ещё далеко не вожак. Чонгук дожидается, пока Мёнсу отойдет от Тэхёна, показательно следит за ним, готовый если что кинуться на помощь Чимину в драке. И лишь после этого он поворачивается к скрестившему руки на груди Тэхви. Он смотрит на колодец, словно его действительно интересует кирпичная кладка кольца, а не происходящее вокруг. — Хочешь что-то сказать, Тэхви? — Чонгук обращается к нему пока без агрессии, которая бурлит в крови. Ему хочется стать Чимином и тоже кинуться на этого омегу. Подрать его за то, что напугал и чуть не лишил жизни Тэхёна, оставить такую боль, что Тэхви никогда не смел больше поднимать ни на Чонгука, ни на Тэхёна взгляда. Но Чонгук в первую очередь человек, а не волк. Потом — вожак. И лишь затем — альфа. — Извиниться? — Тэхви мгновенно ощетинивается, когда резко оборачивается на Чонгука. У него по-волчьи трясется верхняя губа, пытаясь обнажить клыки, и едва не топорщатся волосы на шее, как у волка на загривке. Чувствует угрозу, которую Чонгук не озвучивает. Боится так, что не может держать себя в руках. Ухмыльнувшись, Чонгук делает шаги ему навстречу, вынуждая Тэхви нервно пятиться назад. Показывает ему, кто здесь сильнее. — Советую сказать что-то перед тем, как скажу я. Мои слова тебе не понравятся, но они могут измениться от твоих. — Я не знал, что Тэхён настолько неприспособлен к выживанию, что даже не умеет плавать. А нет, ладно плавать, понимаю, я тоже не лучший пловец, — Тэхви противно смеется и озирается, словно ищет пути отступления или помощи. Но за его спиной — стая Чонгука. Там альфы, которые едва не скалятся — им понятна тихая ярость своего вожака. Они за свою пару разодрали бы. Единственные, кто мог бы вступиться, уже усмирены и ушли. Тэхви остался один на один со злостью Чонгука. — Он что, не мог сказать нам, чтобы мы оставили его в покое? Такой омега тебе нужен, вожак? Слабый человек, который ни выжить сам не смог бы в лесу, ни даже пары слов связать? Что же ты в нем нашел, Чонгук! Он не охотник, не умелец, да он вряд ли даже сможет понести от тебя! Справедливо, что ты выбрал его, потому что тебе нравится его защищать от любого шороха в кустах, а не того, кто действительно может стать полезным для стаи и помочь тебе ей управлять, а? И лучше ему было не говорить таких слов. Потому что в следующее мгновение Чонгук перестает сдерживать себя, а Тэхви скулит, падая на колени от давящей на него боли.