До самой смерти и даже дальше

Хосок встречает их темным взглядом из-под челки. Чонгуку даже знать не хочется, почему он не пришел проведать Тэхёна сам и почему так смотрит. От вида лекаря животное внутри Чонгука снова ощетинивается, но Тэхён тому рад. Улыбается, рассказывает тихо и самочувствии так, словно не у него подкашиваются ноги от пары минут ходьбы. Хосок, к счастью Чонгука, запрещает Тэхёну гулять одному и выходить к стае — ему нужно тепло, травы и покой. Которые Чонгук ему обеспечивает. Он прихватывает на пути домой запасы из амбаров и подвалов, неплохо готовит слишком большие порции, которые Тэхёну и здоровому-то не осилить. Разжигает очаг у софы и всё же пристраивает на нее Тэхёна, а у потолка подцепляет пучки с травами Хосока, чтобы пахли на весь дом. Отвары из других трав разливает в деревянные мисочки, чтобы испарялись в воздух, а третьими поит Тэхёна — и омегу почти тут же начинает клонить в сон. Чонгук прислушивается к его дыханию, пока готовит, прибирается и раскладывает одежду. Временами он подходит, чтобы аккуратно коснуться лба свернувшегося в калачик Тэхёна и проверить его температуру — утром, по словам Хосока, у него был жар. Тэхён холоднее Чонгука и даже его жар ощущается для альфы так, словно омега замерз. Хосок пытался объяснить, как понять ушел ли жар, но Чонгук не смог понять. Поэтому он упорно касается его кожи, изучает, запоминает то тепло, что едва-едва проникает через пышущее жаром тело оборотня. Чимин приходит к ним в районе обеда, оказывается, обещал это Тэхёну. Скрипя сердцем, Чонгук пускает друга в дом и дает позаботиться о еде и тепле Тэхёна, пока сам уходит на задний двор. Тэхёну нужно тепло, а для этого — дрова, который Чонгук и колет, пока солнце не начинает тускнеть. Тэхён умудрился снова уснуть прямо перед смотрящим на него Чимином. Чонгук застает их двоих: своего омегу на софе, закутанного по самый нос в одеяло, и друга, сидящего на полу перед ним. — Ты не из-за Тэхёна пахнешь слезами, — едва слышно говорит Чонгук, снимаясь с ног обувь и оставляя ту у первой двери. — А то ты не знаешь, из-за чего я так пахну, — Чимин хмыкает и отодвигается от Тэхёна на другой конец ковра, ближе к ногам омеги, чтобы не разбудить его своим голосом. — Юнги в отчаянии, между прочим. — А утром он был в ярости. — А ты нет? Чонгук пожимает плечами и смотрит с пару мгновений на друга, чтобы решиться подойти к нему и протянуть ладонь. Поддержав Чимина, пока тот поднимается на ноги, Чонгук уводит его за руку к столу и сажает за него, после этого разжигая кухонный очаг, чтобы подогреть им обед. — Вы помиритесь же? — Чимин наблюдает за ним, сжавшись в плечах, и еще сильнее пахнет слезами. — Я не знаю. Оставив котелок с едой забирать тепло от маленького огонька, Чонгук подходит к нему и ласково гладит по голове, а после притягивает к своему животу и крепко обнимает за плечи. Ему тошно видеть боль Чимина, но хуже осознавать — что он является ее причиной. Он наивно пытается сгладить, как-то передать Чимину сил, хочет попросить его так не беспокоиться за их отношения, но не может выдавить из себя эти слова. — Чонгу-у-ук, — Чимин скулит, как напуганный волчонок, цепляется за рубаху на пояснице альфы и жмется к нему ближе в поисках защиты. — Чимин-и, — впервые за долгое время Чонгук обращается к нему настолько нежно. Перед ним чужой, меченный омега, но Чонгук не может быть альфой по отношению к нему сейчас. Чимина хочется защитить также сильно, как и Тэхёна, а раз угроза изнутри — то выгнать ее, заменить теплом и лаской. — Юнги требует, чтобы я был вожаком, это его обязанность. Я же на него это и возложил. Но я не могу выбирать стаю, вместо Тэхёна. Он это понимает и любой волк поймет. Чимин затаивается в его руках, прислушивается к словам. Но Чонгук больше не говорит ничего — нет нужды. Ему не найти выход, ведь есть только одна и вторая сторона. Никакой середины между ними. — И как тебе быть хорошим альфой для Тэхёна и быть хорошим вожаком? — Чимин всё же отстраняется и заглядывает Чонгуку в глаза снизу вверх. Он все еще на грани слез, но хотя бы не плачет. — Похоже, что никак. — Ты не хочешь быть нашим вожаком, да? — Я не могу этого хотеть. Замешательство Чимина висит в воздухе, пока Чонгук гладит его ладонью по волосам и ждет. Через пару мгновений, наполненных треском поленьев в очаге, Чимин все-таки отстраняется, убирает от альфы руки и трет ими свое лицо. А потом смотрит на Чонгука снизу вверх долгим, серьезным, несвойственным ему взглядом, полным понимания и горечи. — Ты можешь попытаться снова с ним поговорить? Юнги, он… — Чимин уводит резко ставший рассеянным взгляд от Чонгука, вспоминает что-то, что было и останется только между ним и Юнги. Как те моменты у реки между Чонугком и Тэхёном. — Он очень старается помочь тебе и разделить бремя вожака. Но он же еще твой друг, поэтому ты позволяешь ему больше, чем любому другому твоему альфе? — Да. Но сейчас мы с ним не можем быть просто друзьями. Между нами есть долг и мы по разные стороны от него. — Чонгу-у-ук, — Чимин снова скулит и поднимается медленно на ноги, кидая на альфу такие взгляды, словно ждет, что Чонгук, как животное, накинется на него. Но Чонгук лишь протягивает руку и касается его щеки, мягко гладит по теплой коже, поддерживает. — Ты позволил ему кричать на тебя, потому что он твой друг. Если бы на его месте был Чонсан или любой из старейшин… Ты такое всегда обрывал! А Юнги ты позволяешь всё. И он злится не потому, что ты выбрал Тэхёна, ты же знаешь? Он так испугался за вас вчера, рвал и метал, мне было страшно к нему подходить. Никто больше из стаи так не переживал, как он. — Потому что он мой друг, — Чонгук с тихой улыбкой наблюдает, как в Чимине просыпается мудрость. Не такая, какую пришлось вырастить в себе Чонгуку и Юнги. Что Тэхён, что Чимин думают не об опасностях снаружи, а о том, что внутри — и Чонгук вдруг понимает, что это значит, что он и как альфа, и как вожак, справляется. Его омеги не вынуждены бояться и пытаться выжить, они творят уют внутри и это самое главное. Чимин, желая помирить друзей, открыл глаза Чонгуку на вожачьество. — И сейчас он ещё начал переживать, что ты сломаешься между выбором: Тэхён или стая. Ты уже сам не свой, Чонгук, — Чимин уже привычно проскуливает его имя и льнет в ответ, беря в маленькие ладони лицо альфы. Тот спокоен, сморит на него с усталостью во взгляде. Слышит, как тихо сопит на софе Тэхён, как еда в котелке перегрелась и начала бурлить, а птицы на улице забыли, что вечереет и ярко щебечут. Впервые его не тянет слушать, как дела у стаи. Чимин всё же во всем сегодня прав. — Поговори с ним об этом, пожалуйста! Что ты не знаешь, как тебе быть и хорошим вожаком, и хорошим альфой. Может быть вы вдвоем сможете придумать, как тебе не сломаться. Может вы все-таки будете друзьями, чем вожаком и его правой рукой? Чимин не отпускает его лицо, бегает взглядом между глаз и сильнее всего сейчас пахнет слезами. Он убеждается в том, что смог повлиять на Чонгука — едва ли не впервые за их дружбу, — и когда тот выдыхает тихое “Хорошо”, Чимин впервые за день улыбается. Его ладони соскальзывают на плечи Чонгука и он неприлично для занятого омеги, льнет к нему ближе. В искренние, крепчайшие объятия. Его тепло, запах дыма из волос и едва заметное грудное урчание заставляют Чонгука перестать думать о темноте внутри себя. Альфа расслабляется, чувствует, как его нахмуренные брови распрямляются, а дышать становится легче. Он с удовольствием качает Чимина в руках, слушает его тихие смешки и тоже улыбается — потому что всего один маленький человек сумел навсегда выселить одиночество из его души. И теперь, когда Тэхён сам не в состоянии бороться с темнотой внутри Чонгука, за него это делают друзья. А Чонгук наконец готов принять их помощь. — Пообедаешь со мной? — предлагает он, когда первым Чимин нехотя отстраняется, чтобы не слишком сильно пропитаться чужим запахом. Они вместе садятся за стол, Чимин теперь всегда легко улыбается, часто кидает взгляды назад, проверяет спящего Тэхёна. От него перестало пахнуть слезами и отчаянием, а в доме будто бы стало светлее. Но Чонгук все равно зажигает пару свечей по углам, пока закипевшая еда остывает в тарелках. Чимин рассказывает какие-то деревенские сплетни, говорит о том, что Юнги собирался пойти на охоту пару дней назад и звал его с собой, чтобы провести ночь вдвоем в лесу в обличии волков. Чонгук слушает его, по-настоящему слушает, а не просто присутствует рядом. Впервые за долгое время он чувствует себя не одиноким вожаком, думающим только о стае, а просто Чонгуком, который сидит в своем доме, полного тепла и запахов вместе со своим лучшим другом. Когда Чимин уходит, Чонгук чувствует себя легче, чем до его прихода. Ничего не изменилось, но словно воздух вокруг перестал быть тяжелым. Он подходит к софе, где спит Тэхён. Омега во сне выглядит беззащитным и умиротворенным. Чонгук осторожно подхватывает его на руки, и тот даже не просыпается, лишь инстинктивно утыкается носом ему в шею, вызывая тихую улыбку. Чонгук относит его наверх, в свою постель, укутывает в одеяло и выполняет все наставления Хосока: разжигает огонь, расставляет чаши с травами, готовит отвары. Но теперь его движения лишаются резкости от стоящего внутри выбора: стая или Тэхён. Чонгук успокаивается внутри и заботиться о Тэхёне уверенный, что всё решится, и ему не нужно выбирать ничью сторону. К ужину Тэхён просыпается, отлежав себе щеку. Такой трогательный, сонный и с отекшими веками, он спускается сам на кухню, ходит хвостиком за Чонгуком по первому этажу — будто бы у него уже и нет жара, — пьет, всё что альфа велит и послушно помогает достать засоленные грибы из бочонка. Чонгук часто отвлекается от заботы, чтобы поцеловать его в висок, коснуться руки или обнять за талию, а Тэхён на такие жесты слабо краснеет и прячет взгляд в пол. Чонгук рядом с ним становится счастлив. Перед самым сном он, как и вчера, устраивается с о мегой в постели, выполнить последнее поручение лекаря — мазь и теплый платок. Но в этот раз Чонгук никуда не торопится уложить омегу спать: Тэхён за день достаточно выспался и теперь с любопытством наблюдает за альфой. А Чонгук спокойный и умиротворенный сегодняшним днем, больше не тонет в темных мыслях и позволяет себе наслаждаться моментом. Он любуется тонким телом омеги, когда снимает с него рубаху. Проводит своими большими ладонями по его груди, смотрит, как от глубоких, рваных вдохов у Тэхёна проступают ребра. Гладит острые ключицы и выпирающие косточки на плечах, а Тэхён от этого начинает тихо дрожать. Тогда Чонгук перестает его будоражить и тянет в крепкие, привычные омеге объятия. Остальные ласки оставляет на потом — он еще успеет. Тэхён жмется к нему, пахнет так непозволительно сладко, что Чонгуку приходится контролировать себя и отвлекаться на горящий огонь, чтобы не пугать его своими желаниями. Поэтому к мази он приступает далеко не сразу, лишь когда сам успокаивается и понимает, что может себя и дальше держать в руках. Его руки изучают плавные изгибы спины Тэхёна, мысли стараются уйти от того, что омега сидит на нем — Тэхён в это видит совсем иное. Он прижимается тесно, в поисках опоры, щеку уложил на плечо и медленно дышит, успокаивая дрожь от прошлых касаний Чонгука. Сердце омеги бьется ровно и тихо, и для Чонгука этот звук, смешанный с треском поленьев, — самая сладкая музыка, которую он слышал. Теперь любимее, чем трели птиц в лесу. Он чувствует жизнь в своем доме, полное доверие и спокойствие, которых ему так сильно не хватало. Тэхён тоже расслабляется. Он позволяет себе тихо простонать, когда Чонгук крепче сжимает мышцы, и подается навстречу, когда пальцы альфы скользят по выпирающим косточкам. Смущается от этого, снова начинает подрагивать, но Чонгук крайне бережно его нежит и не дает испугаться близости. Он дает тепло и защиту — и не больше. Не в этот раз. Чонгук тратит долгие, тягучие минуты на внимательное изучение его спины ладонями, строит в голове целую карту из родинок, мягкости и остроты. Представляет, как однажды будет делать то же самое губами и тихо рычит от этой картины в голове — а Тэхён растекается на нем сильнее от звука. Чувствует силу альфы и поддается ей. Чонгук запоминает и мерное биение сердца под ладонью, чтобы в будущем успокаивать себя этими воспоминаниями, и смущенную улыбку Тэхёна, которую видит, когда они встречаются взглядами. Омега засыпает прямо в его руках, устроившись на груди, когда Чонгук повязывает на него шерстяной платок. И альфа засыпает следом, крепко обнимая, но ночью все равно просыпается, чтобы аккуратно переложить его на подушку, обнять со спины и тихо лежать, слушая его дыхание. Ему, неожиданно, понравилось охранять чужой сон. И иногда гладить по спине, прогоняя кашель. Утром Чонгук чувствует себя впервые за долгие годы отдохнувшим. Не уходит из тепла, пока Тэхён не просыпается, а после оставляет сонного омегу в постели, греет ему отвар из трав и впервые в своей жизни укладывается обратно в постель уже после того, как встал на ноги. Тэхён на это лишь широко улыбается и крепко обнимает, уютно устраиваясь на нем — его тянет на тепло, как цветок на солнце. Чонгука идея с солнцем согревает изнутри. Он отбивается от омеги, когда тот пытается пойти вместе с ним на улицу, и почти бегом перемещается по деревне. Находит с божьей помощью два старых, но крепких плетеных кресла и под присмотром богини и пары любопытных волчат дотаскивает их за одну ходку к дому — чтобы не терять время. Тэхён на его манипуляции широко улыбается из окна. Он пытается быть самостоятельным, поэтому когда Чонгук возвращается за ним в дом, стоит уже одетым в свитер альфы, который достает ему до самых коленей. Это Чонгук запоминает на всю свою жизнь. Закутав Тэхёна в одеяла, Чонгук усаживает его на террасе дома, лицом к солнцу. Сверху укладывает тяжелые шкуры, от которых Тэхён кряхтит, и садится на другое кресло рядом. Солнце еще пригревает им кожу, но важнее то, что Тэхён дышит лесом полной грудью и уже почти не кашляет. Он шепотом просит альфу рассказать о том, что тот слышит, и Чонгук говорит. Говорит, не думая о том, услышит ли его слова кто-то ещё — самый главный человек их слышит. Рассказывает о том, что не так далеко есть кроличья нора и иногда он слышит, как эти пушистые ломают ветки вокруг дома в поисках еды. Как прилетал раньше один дятел, но с лета их стало двое. Как иногда сюда залетают вороны, пугают всех остальных птиц и даже белок — Чонгук их не любит, а Тэхён старается отстоять воронову честь и смеется, когда Чонгук ворчит на него. Тэхён, осмелев от свежего воздуха и хорошего самочувствия, упрашивает отвести его в загоны к животным: он давно не видел Ландыша и Хвостика, и уверен, что Аги переживает, куда они пропали. Чонгук стойко держится, не соглашается какое-то время, ссылаясь на слова Хосока, а после сдается под умоляющим взглядом и обещает, что приведет коня прямо к дому и довезет Тэхёна на нем до загонов, чтобы тот не устал от длительной прогулки. Тэхён расцветает. Ему для этого нужно было вовсе не солнце. Их посиделки нарушает Джугён, которая перед общим обедом принесла сваренный для омеги бульон. Чонгук кормит им Тэхёна на улице, с ложки, чтобы тому не пришлось раскрываться и мерзнуть. Так их и застает Лиюн, принесшая после общего обеда сладкий ягодный кисель. Ей уже Чонгук уступает свое место, уходит в дом, дает Тэхёну побыть в другой компании. К вечеру и принесенному Чимину ужином Тэхён ярко улыбается. Заглянувший к ним Хосок говорит, что его жар почти полностью ушел, как и вода из легких. Тэхён верно идет на поправку, но Чонгук все равно вечером снова ласкает с мазью его уже больше из собственного желания, чем из необходимости. Он больше не боится напугать, чувствует, как Тэхён податливо тает под его руками, как доверчиво выгибается навстречу. Чонгук изучает, запоминает, впитывает в себя каждую реакцию, каждый тихий вздох. И засыпает, крепко обнимая теплое, расслабленное тело, чувствуя себя самым настоящим волком, охраняющим самое дорогое. О стае Чонгук не думает совсем. И, кажется, стая, чувствуя покой своего вожака, справляется эти дни без него. На следующее утро, после отвара и легкого завтрака, который они съедают, не выбираясь из-под теплого одеяла, Чонгук улыбается и мягко выпутывается из объятий, чтобы исполнить обещание. — Я быстро, — шепчет он, оставляя поцелуй на губах Тэхёна, который пытается утянуть его за шею обратно в теплое гнездо. — Оденься потеплее, волчонок. Чонгук выходит из дома, и утренняя прохлада кажется ему непривычной после тепла спальни. Еще не осел туман от прошедшего ночью дождя, он прохладой пробирается под рубаху на чувствительную кожу, но альфе от этого приятно. Он как никогда чует запах леса вокруг себя. Чонгук идет по деревне уверенной, быстрой походкой вожака, но чувствует себя другим. Раньше он смотрел вокруг, на своих людей, на еду, на дома, постоянно думал. А сейчас он думает лишь о том, как ему радостно и спокойно И замечает, как на него смотрят в ответ — с любопытством, с уважением, но уже без той тревоги, что раньше всегда была. Он кивает старейшинам, сидящим на завалинках, отвечает на приветствия охотников, треплет холки волчат. Чонгук все еще их вожак, но что-то неуловимо изменилось. Словно что-то, что всегда стояло между им и стаей, заставляло его чувствовать бремя, разрушилось. У загонов его встречает тихое ржание. Аги услышал его приход, рвется выбраться, едва не ломает стойло — Тэхён прав, конь скучал. Чонгук гладит его по бархатной шее, успокаивает своим теплом, как делает и с омегой, и только потом его умело седлает. Когда он возвращается к дому, ведя Аги под уздцы, Тэхён уже ждет его на крыльце. Он одел свою рубаху, а поверх натянул тот самый свитер Чонгука, который ему до колен. Кутается в него, выглядит совсем крохотным, лишь ветер едва колышет русые волосы и горят глаза на фоне огромного, альфьего свитера. От этого вида у Чонгука внутри все теплеет. — Здравствуй! — Тэхён коню рад больше, чем альфе. Сбегает к нему, ловит морду и целует его прямо в шерсть, но Чонгук не ревнует: ему достается куда больше любви от омеги. Дав тому вдоволь облюбовать Аги, Чонгук первым запрыгивает в седло и протягивает руки вниз, к Тэхёну. — Иди сюда, — зовет, а Тэхён в ответ расцветет ярче всего за эти дни. Он трогательно поднимает руки, дает Чонгуку подтянуть себя в седло и елозит перед альфой, устраиваясь удобнее. Его радость передается и коню — Аги перетаптывается с место на место, хочет сорваться и побежать, но Чонгук не дает ему этого сделать, не сейчас. Когда омега усаживается, Чонгук обнимает его одной рукой за талию и прижимается грудью к его спине. Тэхён вздрагивает от этого касания, словно не привык за несколько вечеров в постели к ним, но тут же расслабляется, откидываясь на альфу. Почувствовав команду, Аги медленным шагом разворачивается, почти гарцует по дорожке в деревню. Топота копыт внутри деревни ещё не было, поэтому из некоторых домов выглядывают любопытные омеги, идущие с ведрами от колодца женщины широко улыбаются, разглядев их объятия. Никто не говорит ни слова, разнесут молву по деревне позже, но Чонгук чувствует в их взглядах не осуждение, а теплую радость. Ближе к центру они пугают свору волчат. Те, кажется, коня-то никогда не видели, самые маленькие начинают рычать, пока старшие отходят подальше от тяжелой поступи Аги. Альфы, переносящие брева к строящемуся дому, замирают прямо со своими ношами в руках. Они смотрят не так, как омеги — с чем-то более темным во взгляде, понимающим собственничество Чонгука, притягивающего омегу крепче к себе. И лишь Юнги, привалившись к стене амбара, закатывает глаза. К нему подбегает Чимин, пищит что-то на ухо своему альфе и улыбается во все зубы, глядя на Чонгука и Тэхёна. Пока омега дергает Юнги за руку, тот всё же чуть приподнимает уголки губ и кивает Чонгуку. Вожаку мерещится понимание, а не осуждение. — Зайду завтра, — Юнги говорит ему послание чуть громче слов Чимина, и Чонгук то ли слышит его за шумом и издалека, то ли разбирает по губам. Но он благодарно кивает в ответ и пришпоривает Аги, направив по прямой тропе в сторону полей. Среди домов конь бежит неуверенно, не знает территории, но верит своему наезднику. А вот добравшись до просторов — у него за спиной раскрываются крылья. Чонгук тянет Тэхёна наклониться ближе к шее коня, слушает восторженный выдох омеги и совсем не контролирует животное под ними — Чонгук доверяет ему самое ценное в своей жизни. До загонов они добираются как никогда быстро, Тэхён этому расстраивается, пытается уговорить Чонгука еще побегать по полям на коне, но альфа не поддается в этот раз. Он первым спрыгивает на землю, ловит в объятия омегу и обещает, что когда тот поправится — сделает что угодно. Тэхён на такое улыбается, краснеет и касается на секунду его губ, выдыхая в них благодарность. Ландыш и Хвостик, два маленьких, ещё неуклюжих ягненка, подбегают к ограде. Тэхён смеется с их блеяния, забывает обо всем вокруг и спешит к загону. А Чонгук остается стоять рядом, завороженный его теплом и лаской ко всему вокруг. Кажется, смех, который подхватывает ветер, он тоже запомнит на всю жизнь. Тэхён опускается на корточки, просовывает пальцы сквозь жерди и манит малышей к себе. Чонгук же пристраивается сбоку от него к ограде и просто смотрит. Смотрит на то, как солнце играет в русых волосах Тэхёна, на его счастливую, искреннюю улыбку, на то, с какой нежностью он шепчет что-то животным. Ягнята доверчиво тычутся в его ладони мокрыми носами, пытаются жевать пальцы, снова заставляя омегу бархатисто смеяться. И Чонгук не думает о стае, делах, взгляде Юнги. Не прислушивается к интонациям, не ищет угрозу в хрустнувших неподалеку ветках. Он улыбается от улыбки Тэхёна, смотрит, чтобы конь не увлекся и не ушел слишком далеко, и всё, что его беспокоит — оглушительное желание быть вот так рядом с Тэхёном. Абсолютно всегда. И чтобы в течение этого всегда, Тэхён смеялся и улыбался. За время, что они проводят у животных, Тэхён успевает покормить ягнят, расчесать Аги и даже поворчать на упрямого барана, который пытается боднуть ограду. Его тепло приветствует Джихун, вышедший на шум, а Чонгук с удивлением узнает, что они знакомы, да еще и приятны друг другу. Тэхён неимоверно хорошо вписывается в стаю, находит со всеми контакт. А ещё он раскраснелся от свежего воздуха. Его глаза блестят, и от болезни остались лишь редкие кашли. Обратно Чонгук несет его на руках, оставив коня Джихуну на попечении. Тэхён протестует, говорит, что дойдет сам, но быстро сдается под настойчивым взглядом альфы. Он подрагивает, когда Чонгук его поднимает, и уютно устраивается в объятиях, положив голову на плечо. Тэхён дремлет на пути домой, убаюканный мерным шагом Чонгука. Его волосы от легкого ветра щекочут подбородок альфы, а тот глубоко дышит теплым запахом омеги смешанным с запахом леса и шерсти — пахнет чем-то родным. Он идет медленно, через лес, а не деревню, растягивая этот момент, не желая, чтобы он заканчивался. Но выйдя на тропу, которую сам же Чонгук протоптал, он слышит возню у дома. Ему слышен невнятный гул голосов, а не привычное пение птиц. Чонгук замедляет шаг, прислушиваясь. Инстинкт волка тут же просыпается, напрягая все мышцы в теле. Он крепче прижимает к себе сонного Тэхёна, который что-то недовольно бормочет во сне от движения. Но чем ближе Чонгук подходит, тем отчетливее становятся голоса. И они ему слишком хорошо знакомы. — Я же сказал, бульон лучше! — А я говорю, что мясо! Чонгуку тоже нужны силы! У крыльца его дома два омеги нагло вытаптывают мох. Ильсан, подняв над головой небольшой горшок с едой, пытается оттеснить плечом Чимина, который свой горшок, побольше, прижимает к груди. Они толкаются, как волчата за внимание Чонгука, и не дают друг другу приблизиться к ступенькам и поднять на крыльцо. — Я сам приготовил! — вскрикивает Чимин, переходя на почти обиженный писк. — А я по-твоему украл?! — Ты не готовишь обычно, будет невкусно! — Так и ты тоже не готовщик! — парирует Ильсан, ничуть не колеблясь в оскорблении. А Чонгук замирает в тени клена в нескольких шагах от этой стычки, прижимает сонного Тэхёна к груди и думает только о том, что у него впервые нет желания разнимать их, дать по ушам и навести порядок. Эти двое — самые близкие до Тэхёна омеги, — готовы подраться за возможность покормить. И вместо раздражения, которое он испытал бы еще пару дней назад от того, что кто-то лезет в его жизнь, Чонгука накрывает волна теплой, тихой благодарности. Он собирается озвучить ее, но не успевает: на тропе показывается Лиюн, спешащая к дому с двумя большими кувшинами в руках. — А что вы тут делаете? — она останавливается подальше от толкающихся Чимина и Ильсана, не замечает за их возней Чонгука. — Пытаемся покормить их, — Чимин гневно пыхтит и отскакивает от Ильсана, но смотрит так, что второй омега не решается пойти к двери в дом. — Пропустите меня? У меня тут кисель, а не еда, — Лиюн мило улыбается, но когда Чимин и Ильсан одновременно оборачиваются на нее, она начинает пятиться. А Чонгук едва сдерживает смех и жалеет, что Тэхён спит во время такого представления. — Кисель надо пить после еды! — А есть надо с пирожками, — всё на той же тропе показывается и Джугён. Но в отличии от остальных, она приметила Чонгука в тени. Улыбается ему и приподнимает корзинку с теми самыми пирожками. Тэхён на руках у Чонгука начинает ворочаться, разбуженный их приглушенными голосами. Он сонно моргает, пытаясь понять, что происходит, и утыкается лицом в шею Чонгука, прячась от света. — Не устраивайте тут шум, щенки, — ворчит старейшина, забрав на себя обязанность Чонгука, — не дадите Тэхёну отдохнуть! Чонгук смотрит на то, как уже трое собираются спорить со старейшиной, и больше не может сдерживать широкую улыбку. Он не кричит, но привлекает внимание тихим, гортанным рыком, напоминая свое положение в стае. И пока все затихают, смутившись от внимания вожака, Чонгук пересекает поляну и заходит на крыльцо собственного дома. Там он осторожно ставит Тэхёна на ноги и поддерживает рукой на боку. Тэхён, окончательно проснувшийся от суматохи, смотрит на гостей смущенным взглядом из-под растрепанной ветром челки. — Пообедаем все вместе, — предлагает Чонгук и открывает нараспашку дверь дома, подталкивая зайти первым туда Тэхёна. Когда он сам заходит, за ним гуськом проходят все остальные, занося дары. В доме, до этого тихом, пахнущем лишь травами Хосока и мягкостью Тэхёна, становится шумно и людно. Джугён, глянув на Чонгука, становится главной в их обеде и раздает указания: — Вы двое недо-готовщиков, — она тычет пальцем в Чимина и Ильсана, которые замирают и боятся ее ослушаться, — несите всю посуду, что найдете, на стол! А потом все стулья в этом доме. Лиюн, милая, помоги мне разложить еду. Когда она оборачивается на Чонгука, тот склоняет голову на бок и приподнимает бровь, ожидая указание для вожака — самого главного в их стае. Джугён затихает, но щурится, будто борется с собой, и оставляет Чонгука без дела. Он сам выбирает Тэхёна. Проводит его через хаос людей в его доме, подсказывает по пути, где лежат тарелки в шкафах, и усаживает омегу в самую главу стола. Это его место, как сильнейшего, но он уступает его Тэхёну — тот и не понимает этого жеста, но Лиюн с Чимином хитро улыбаются друг другу, кидая взгляды на пару. Чонгук растапливает очаг, закрывает двери и кутает ноги Тэхёна в одеяло, чтобы не мерз. Все вокруг заняты делами и работают единым организмом: теперь никто не спорит и не пытается быть лучше. Чонгук с теплом наблюдает за омегами, представляя, как в будущем они также будут заниматься делами стаи под словом Тэхёна. Почти в самом конце приготовлений альфа слышит шаги на своей территории. Он смотрит на дверь, когда Юнги отворяет ее и заглядывает внутрь дома, замирая в замешательстве. Юнги рассматривает стол с большим блюдом пузатых, румяных и еще горячих пирожков с мясом, большим горшком тушенного мяса с крупой и вторым горшком с ароматным, легким супом. Отвлекается, лишь когда Чимин смеется у кухни и игриво толкает Ильсана в плечо. На лице альфы проскальзывает целая гамма эмоций: удивление, непонимание, а затем — что-то похожее на облегчение. Все так увлечены друг другом и тем, что впервые вошли в дом Чонгука, что даже не замечают нового гостя. Первым реагирует Чимин, чувствует своей сущностью: он улыбается, когда видит Юнги, машет ему ладошкой, а после резко напрягается и переводит испуганный взгляд на Чонгука. А тот лишь подхватывает тарелку, что Джугён поставила справа от Тэхёна для него, Чонгука, и молча протягивает ее Юнги, приглашая присоединиться. Его протянутая рука говорит между ними куда больше, чем слова. Чонгук выбирает быть альфой, у которого есть друзья и семья, а не вожаком. И Юнги это принимает вместе с протянутой тарелкой. Чимин смеется счастливее, обнимает своего альфу каждый раз, когда проходит мимо, и согласно кивает, когда Джугён подкладывает Юнги больше еды. Тот на это не отвечает, но в уголке его губ появляется тень улыбки. Обед проходит в тепле, уюте и тихом смехе. Чонгук старается унять волка внутри, Тэхён рядом совсем расслабляется и улыбается, окруженный со всех сторон заботой. Он ест бульон из горшка Чимина и съедает даже немного мяса Ильсана, а после заявляет, что всё — невероятно вкусно, заставляя обоих парней гордо пыхтеть. Тэхён с аппетитом ест пирожок Джугён и запивает все киселем Лиюн, хвалит их тоже, на что они лишь улыбаются. Его щеки розовеют, а глаза начинают ярко блестеть, но уже не от жара — Чонгук его трогает, — , а от жизни. Чонгук, изменяя своим привычкам, с аппетитом ест. Он сидит рядом с Тэхёном, подливает ему в кружку теплый отвар Хосока, следит, чтобы он был укрыт. Но он теперь не вожак, страж или кто-то другой — он участвует со всеми в разговоре, отвечает на вопросы Джугён о здоровье Тэхёна, даже вставляет шутку в спор Чимина и Ильсана. Он смотрит на Тэхёна, на людей за этим столом, и впервые жизни чувствует себя не одиноко живущем на отшибе — а в самом сердце стаи. Обед заканчивается, но никто не расходится, а Чонгук — не гонит. Джугён, устроившись у очага, рассказывает Тэхёну какие-то старые байки о лесных духах, ее голос скрипит, как старое дерево, но в нем столько тепла, что Тэхён слушает, затаив дыхание, как настоящий волчонок. Лиюн тихо перебирает травы, которые остались от Хосока, наполняя воздух новыми, пряными ароматами. Даже Юнги, доев, не уходит. Он сидит на своем месте, молча слушая разговоры, и его плечи, до этого напряженные, как тетива лука, теперь расслабились. Чимин и Ильсан прибираются за всеми, приказав вожаку сидеть на стуле и отдыхать. Чонгук и сидит, видит, как Тэхён, разморенный теплом, едой и красочными рассказами, начинает клевать носом. Его голова склоняется все ниже и ниже, пока он утыкается в подушку, тихо засопев. В комнате на мгновение все стихает: Джугён прерывает свой рассказ и с нежностью смотрит на уснувшего омегу. — Умаялся, бедняга, — шепчет она. — Нам всем пора. Пусть отдохнет рядом со своим альфой. Чонгук кивает, благодарный за понимание. И принятие. Он провожает всех, тихо благодарит за вкусный обед и компанию. Юнги, выходя последним. замирает около него, смотря на Чимина, который под руку с Ильсаном о чем-то светло щебечет. Во взгляде друга больше нет отстраненности. — Зайду попозже? Или завтра? — Заходи через пару часов. Оставив шум и компанию за дверью, Чонгук тихо присаживается перед уснувшим омегой. Тот совсем провалился в сон, не реагирует, когда Чонгук его поднимает на руки и относит в спальню, укладывает в постель и укрывает. Но самому ему спать не хочется. Спустившись вниз, он видит, что омеги убрали со стола и вымыли, Лиюн разобрала и развесила травы. Всё так, как должно быть, и Чонгуку даже нечем себя занять. Он не находит себе места. Подкладывает дров в очаг, проверяет чаши с травами, приносит дров на вечер. Не в силах больше сидеть в четырех стенах, он решает вынести плетеные кресла на террасу, которые Чимин и Ильсан затащили внутрь для обеда. Лес всегда успокаивал Чонгука. Он осторожно, стараясь не шуметь, переносит кресла на крыльцо, а затем возвращается за Тэхёном. Постоянно быть рядом с ним уже стало настолько привычным, что вдалеке Чонгуку не по себе. Он берет его на руки прямо с одеялом, как младенца, и выносит на улицу. Тэхён даже не просыпается. Чонгук усаживается первым в кресло и укладывает Тэхёна на себя, плотнее укутывая в шкуры. Солнце уже не греет, оно клонится к закату, окрашивая небо в оттенки расплавленного золота и осенних деревьев. Лес затихает, готовясь ко сну, но Чонгук слышит отголоски привычной жизни: все тех же дятлов, кроликов. Воздух становится прохладнее, пахнет вечерней сыростью и дымом из труб бань, которые сегодня растапливает стая. Они сидят в полной тишине, нарушаемой лишь далеким уханьем совы и дыханием спящего Тэхёна. В тепле, которое исходит от тела альфы и сохраняется плотными шкурами. Чонгук смотрит на расслабленное лицо Тэхёна, на то, как последние лучи солнца золотят его волосы, и чувствует, как уходит напряжение. Здесь, в этой тишине, рядом с ним, он может дышать. Чонгук слышит тихие шаги задолго до того, как силуэт Юнги появляется на тропе. Тот подходит почти бесшумно и останавливается у края лестницы. Он долго смотрит на лицо Тэхёна и его лицо, обычно непроницаемое, смягчается. — Спит, — констатирует. — Устал, — тихо отвечает Чонгук. Юнги молча садится во второе кресло, которое Чонгук словно для него и вынес. Они долго молчат, глядя на то, как последние лучи солнца гаснут за верхушками сосен, а воздух становится холоднее. Опускаются сумерки, звуки совсем стихают — лес засыпает. Чонгук поправляет шкуру на плечах Тэхёна, и тот во сне что-то бормочет, плотнее прижимаясь щекой к плечу альфы. Юнги первым нарушает тишину. Он говорит тихо, почти шепотом, уважая сон Тэхёна. — Он подходит тебе. Делает мягче. Словно извиняется за резкость и за осуждение выбора Чонгука. — Я не знаю, как быть вожаком, Юнги. И уж тем более не знаю, как мне быть вожаком и его альфой одновременно, — признается он, и эти слова даются ему с огромным трудом. — Тогда утром ты был прав. Когда я понял, что он в опасности, я не мог думать ни о чем другом. И если с ним снова что-то случится, то я снова выберу его, а не стаю. Юнги молчит все то время, что Чонгук наблюдает за поздней пташкой, прыгающей по стволу дуба. Он пытается понять, найти решение, но может лишь честно сказать: — Я не хотел этой власти, Юнги. Я убил прошлого вожака, и мне пришлось встать на его место. Но я никогда… — он замолкает, подбирая правильные слова. — Не хотел ничего для себя. Единственное, чего я хотел — быть достойным вожаком и не дать больше никому погибнуть. А теперь я хочу. И это меня пугает. В этот момент Тэхён во сне тихо вздыхает и плотнее скручивается. Его дыхание меняется, становится не таким легким. Чонгук затихает, наблюдая за ним: как едва заметно подрагивают его ресницы, как напрягаются и сразу расслабляются мышцы шеи. Тэхён проснулся, но не подает виду. Чонгук встречается взглядом с Юнги поверх спящего омеги. Юнги смотрит лишь на альфу, словно не замечает изменений в омеге. А Чонгук не говорит ему об этом, позволяет Тэхёну услышать их разговор. Не делит свою жизнь на вожака и альфу — он пытается быть ими одновременно. Юнги внимательно смотрит на него, и в его взгляде теперь ни капли осуждения. Только глубокое, усталое понимание. — Я сожалею о моих словах, Чонгук. В них есть правда, но они несправедливы к тебе. Я был несправедлив к тебе, — он делает акцент на последнем слове, и его губы сжимаются в тонкую, горькую линию. Чимин был прав — они ведь друзья почти всю жизнь. — И всё же я не знаю, как мне быть. — Я прикрою твою спину, — голос Юнги звучит твердо, как клятва. Он подается вперед, опираясь локтями на колени, ближе к Чонгуку, чтобы его запах щекотал ноздри альфы. — Делай, что считаешь нужным, но я не хочу, чтобы ты рисковал кем-то из стаи или собой, как это было на реке. — Что если мои приказы не будут касаться тебя? Что если ты мог бы тогда взять охотников и пойти за нами? Чонгук не думает о том, что говорит. Он озвучивает первое, что приходит ему на ум, и от этого предложения сердце начинает биться быстрее. Своими же руками забирает абсолютную власть над стаей. Тэхён заметно напрягается, услышав такое. Юнги рядом перестает дышать и молчит, ошарашенно смотря на Чонгука, словно ждет слова о несерьезности. — Это неправильно. Ты мой вожак. — И я, как вожак, хочу, чтобы ты мог меня ослушаться, — Чонгук смотрит на него прямо, не отводя взгляда. — Потому что ты был рядом все эти года и я уверен в тебе. Я выбрал бы вожаком тебя. — Я не хочу быть вожаком. — Никто не хочет. По губам Юнги пробегает быстрая усмешка. Но он сразу же серьезнеет, хочет отказаться, и поэтому Чонгук давит, его голос становится тише, но настойчивее: — Настолько я могу положиться только на тебя. Я ошибаюсь, Юнги, и это может стоить чью-то жизнь. Только ты можешь не дать мне ошибиться слишком сильно. — Святая, — бормочет тот и трет лицо руками, скрывая на мгновение свои эмоции. Он долго молчит, глядя куда-то в темноту, а потом, не поднимая головы, отрывисто кивает. — Хорошо. Я буду… — Вторым вожаком? — предлагает Чонгук с тенью улыбки в голосе. — Звучит ужасно. Чонгук смеется с его слов и притягивает Тэхёна плотнее к себе, обнимая его вместе со всеми одеялами и шкурами. Ему дышать становится совсем легко, словно с плеч сняли камень, который он носил много лет. — Нам нужно забрать родителей Тэхви до праздника урожая. — Я пока не хочу отлучаться от Тэхёна. — Скажи мне, я всё сделаю. Возьму три охотника в отряд, найдем их укрытие, попробуем поговорить. Если они уже не в в своем уме… — Если они начали звереть, кормите их, — Чонгук отрывает взгляд от Тэхёна и смотрит на Юнги уже как вожак. — Приносите утром и вечером им добычу, но когда светло. Когда они перестанут осторожничать, идите на контакт, обменяйтесь запахами, убедите их в безопасности рядом с нами. — Сделаем. Праздник ты подготовишь? — Дай поручение омегам, они знают, пусть подготовят к ближайшей луне. Если Тэхён поправится, я проверю- — Если нет, то я, — Юнги внезапно касается руки Чонгука на плече омеги и сжимает его пальцы. — Я возьму все твои дела, а ты вернись, когда захочешь. А не когда Тэхён поправится. Слова Юнги оседают в вечерней тишине. Твердое, но негромкое обещание для ушей всего одного человека, о котором никому другому знать не нужно. Обещание, от которого у Чонгука внутри что-то обрывается. Он замирает, его рука, гладящая плечо Тэхёна, застывает на месте. Он ожидал от Юнги чего угодно: спора, упрека, молчаливого осуждения, хрупкого мира и дел стаи. Почти чего угодно, кроме этих слов и такого открытого принятия. Чонгук медленно выдыхает. Воздух, который он, кажется, не вдыхал все это время, болезненно наполняет легкие, и он только сейчас понимает, как сильно был напряжен. Плечи, всегда несущие невидимый груз, опускаются. Он хочет что-то сказать, но в горле стоит ком. Слова кажутся мелкими, пустыми, неспособными выразить ту волну благодарности, что поднимается из самой глубины души. Поэтому он просто кивает, один раз, медленно, и, не отрывая взгляда от лица Юнги, накрывает своей свободной рукой его руку, лежащую на подлокотнике. Он крепко сжимает его пальцы, вкладывая в это простое касание все, что не смог сказать. Юнги молча встает, заканчивая их разговор. Он не прощается, кладет руку на плечо Чонгука, сильно сжимает на мгновение — жест примирения и клятва нерушимой верности — и так же тихо, как и пришел, растворяется в ночных тенях. Чонгук остается сидеть в сумерках. Он безмятежно ждет, когда Тэхён решит “проснуться”, что происходит значительно позже момента, когда Юнги услышал бы их. Омега выпрямляется, моргает несколько и поворачивается лицом к лицу, в его взгляде появляется глубокое понимание и безграничная благодарность. Он вытягивает руку из-под шкур и накрывает ладонь Чонгука холодными пальцами. Тэхён молчит, подбирает слова и бегает взглядом по лицу Чонгука. А тот слабо кивает и ласково произносит: — Поужинаем, волчонок? Ставя точку на всех обсуждениях на ближайшие дни.