До самой смерти и даже дальше

Сокджин чувствует, как путаются волосы от потоков воздуха, когда его белый жеребец едва ли не обгоняет ветер. Териус где-то позади недовольно восклицает, а Сокджин, словно мальчишка, лишь улыбается через плечо и подгоняет коня, пытаясь оторваться от альфы. Териус, конечно же, почти догоняет. Он смеется, едва слышно из-за ветра, но наполняет этим звуком счастьем всего Сокджина, заставляя невольно расслабиться и дать коню замедлиться. — Не подобающе королю так играть, Ваше Величество. — Перестану этим заниматься, если ты не будешь подыгрывать. Они улыбаются друг другу, выравняв коней в один ровный шаг. Дорога, прокатанная тысячами тележек и путешественниками, дается легко, пока среди поля не появляется одинокая, вырезанная из камня колонна. Сокджин тормозит жеребца прямо перед ней, рассматривает тончайшие узоры брошенного в одиночестве произведения искусства. Дыхание спирает — он чувствует нечто, что исходит от этой колонны. Но в этот раз спросить Териуса, чувствует ли он это, Сокджин не успевает. Резкий, рвущий тишину звук — и мир рассыпается. Сокджин рывком садится в постели, вырванный из сна так грубо, словно его сбросили с лошади. В ушах еще стоит свист ветра, а перед глазами — образ каменной колонны, но его сменяет тусклый свет тлеющих в камине углей и холодный пот на спине. Сердце колотится где-то в горле, оглушая шумом крови; рука нащупывает под подушкой ледяную рукоять кинжала. Краем глаза Сокджин замечает, как Териус бесшумно, одним плавным движением оказывается в изножье их постели и замирает в напряженной позе. Свет от камина тонет в медленно и скрипуче открывающейся двери. И в тот момент, когда в проеме появляется темный силуэт, рука Териуса рассекает воздух резким ударом: воздух пронзает тихий свист, и в дверной косяк, на уровне глаз вонзается нож. Дверь замирает. В наступившей тишине слышно лишь треск углей. — На нас напали, — раздается знакомый, спокойный голос Кёниля. Только после этого он отворяет дверь до конца, зная, что Териус никогда не промахивается и нужно было ему дать повод не убивать отца его короля. — Только что прилетела птица из Силариса. — Мародеры? — не стесняясь никого из альф, Сокджин в одной сорочке выскальзывает из постели. Его верный кинжал остается под подушкой, разум очищается от остатков сна, но сердце ещё ощутимо колотится. — Отряд слишком большой для них. — У них мог появиться главарь и объединить их в одну группу? Отец вежливо отворачивается лицом в коридор, только заметив Сокджина в неподобающем виде около сундука с одеждой. Териус оказывается рядом, берет свои одежды, пока Сокджин парой резких движений облачает себя. Они оба знают, что на их вопросы всегда будет отрицательный ответ. Потому что оба знают, что означает это нападение, но не могут не верить в лучшее. — Слуги отправлены за членами совета, — Кёниль не отвечает альфе, экономя время, которое становится слишком ценным. — Совет состоится в Круглом зале, — Сокджин диктует свои условия и помогает Териусу облачиться в кольчугу, чтобы шаг в шаг с ним выйти за своим отцом в коридор. Они замирают друг напротив друга в свете ночных фонарей и теплых каменных стен замка. — Я отдам распоряжения слугам, ты — вызови стратега Мина и главнокомандующего Пака. Увидимся на совете. Он уже отворачивается, чтобы пойти в сторону кухни и отдать приказ о срочном, раннем завтраке для всех членов совета, но Кёниль останавливает Сокджина поднятым в двух пальцах конвертом. Золотая печать их королевства разломана пополам, держится на крупинках, прилипших к бумаге. Маленькая и красивая деталь, принесшая вести, что разрушили спокойную жизнь его королевства. Взяв в руки письмо, Сокджин позволяет себе недолго смотреть на него, мысленно прощаясь с прошлой жизнью, полной любви от близких, от его народа, полной свободы и справедливости. Ему придется стать рукой, что держит не только меч, но и жизни людей — Сокджину предстоит посылать их на смерть и сообщать об этом их близким. Письмо написано едва разборчивым почерком. Сокджин с трудом различает, что оно от руки главы городского совета, составлено в явной спешке и, возможно, темноте. — Это Дарикке, — глава не пишет напрямую об этом, но Сокджину хватает описания герба на броне напавших солдат — вулкан. — Они вооружены поющей сталью? — Териус не пытается заглянуть в текст, смотрит лишь на Сокджина. — Да, — Сокджин сглатывает, пытаясь смочить резко пересохшее горло от слов "Мы потеряли несколько отрядов". — Но они отошли и взяли город в блокаду. — Они заявили о намерении, — Кёниль выглядит как никогда хмурым. Сокджин рассматривает его такого и пытается вспомнить, видел ли его таким в другие войны. Но отец всегда был другом рядом со своим сыном, оставлял темное вне комнаты, когда они виделись. — Теперь ждут твоего ответа. Я хочу знать, что ты намерен делать до совета. — Чтобы критиковать? — Сокджин с легкой улыбкой склоняет голову на бок, сам собой пытается делать вид, будто всё нормально, как тогда, в его детстве. Но Кёниль резко обрывает эту попытку. — Я не могу подрывать авторитет короля, когда Сириин на грани войны. Но у тебя нет опыта, а кровь бурлит от пылкости. Поэтому да, сын, я буду тебя критиковать, если этого требует защита нашего королевства. Но с глазу на глаз. — Я отправлюсь туда, чтобы лично встретиться с командующим войском. Возможно, смогу найти компромисс, чтобы не развязывать войну, — тяжело вздохнув, Сокджин рассеивает взгляд о стену, представляя, как в ближайшие часы ему придется оказаться верхом на своем коне и рассекать просторы королевства несколько ближайших дней. Почти как в его сне. Почти. — Что если там Кан Дэ? — Он отличается от любого другого главнокомандующего? — Сокджин вскидывает бровь и переводит взгляд на стоящего рядом Териуса. Видно, что тот недоволен перспективами — он много чем недоволен в образе жизни Сокджина, — но молчит, не смея перебивать нынешнего и минувшего королей его королевства. — У него нет чести, в отличие от тебя. Он может застрелить тебя, как только ты появишься в поле зрения, может налить яд в кубок, из которого ты будешь пить во время переговоров, может зарезать, если подойдет близко, — Кёниль едва ли не рычит слова от пронзающей его злости. В отличие от Сокджина, он может потерять не только их земли, но и собственного сына. — Он может сжечь наши поля и леса, взять Силарис, перерезать глотки всем альфам в городе и отдать на растерзание своим солдатам всех омег. Если есть хоть крохотная возможность этого избежать — я сделаю всё для этого, как бы вам двоим оно не нравилось. Мы будем обсуждать что-то конструктивное до совета или я иду раздавать приказы на сборы в дорогу? Сокджин обрывает сам себя, и последние слова повисают в оглушительной тишине коридора. Воздух в легких заканчивается, он сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, оставляя на коже глубокие полумесяцы, и отворачивается, утыкаясь взглядом в огонек внутри фонаря на стене. Сокджин не может смотреть им в глаза. Не сейчас. Но их взгляды он чувствует на себе — тяжелые, полные тревоги. Сейчас эта забота не успокаивает, не передает любовь, а душит, кажется ему лишь преградой, которую нужно снести, чтобы двигаться дальше. Ему хочется ударить кулаком по стене, зарычать, сделать хоть что-то, чтобы выпустить эту рвущуюся из груди темную, горячую волну. Но вместо этого он лишь заставляет себя сделать глубокий, рваный вдох и, не оборачиваясь, произносит голосом, ровным и холодным, как сталь его клинка: — Встретимся в зале. Он уходит, оставляя за спиной тишину. Сокджин принял статус короля, и он обязан быть им. Его шаги гулко отдаются в пустых коридорах замка, которые, кажется, за одну ночь стали чужими и холодными. Он не идет на кухню, как собирался. Вместо этого ноги сами несут его в оружейную. Прохладный воздух, пахнущий металлом, маслом и кожей — домом, — немного отрезвляет. Сокджин берет в руки свой боевой лук из темного тиса, натягивает тетиву, проверяя ее упругость. Это простое, уверенное действие, которое он делал тысячи раз на тренировках, помогает унять дрожь в руках. Сокджин был ребенком, не слушающим слова старших. Он стал наследником, нарушающим все законы наследников. Он был королем, представляющим свое королевство на переговорах. Он был омегой в постели любимого альфы. Теперь ему нужно стать воином, идущим на войну. Пока он стоит так, вслушиваясь в тишину оружейной, замок вокруг него начинает просыпаться. Но это не привычное сонное пробуждение — это тревожное, лихорадочное оживление. Он слышит быстрые, почти бегущие шаги слуг в дальних коридорах, приглушенные, отрывистые команды, доносящиеся со двора. Новость о войне распространяется по замку без слов, как холодный сквозняк, проникая в каждую щель, заставляя замирать сердца. Сокджин понимает, что его прошлая, мирная жизнь закончилась не только для него, но и для всех в этих стенах, на землях его королевства. Сокджин присоединяется к этому шуму, оставив свою прошлую жизнь в оружейной. Он решительным шагом направляется в Круглый зал, поймав по пути служку и дав ей приказ для кухни. Зал совета утопает в полумраке, освещенный лишь десятком свечей на огромном столе в центре и предрассветными сумерками из окон. Они бросают длинные, пляшущие тени на каменные стены и на лица уже собравшихся. Сокджин проходит к своему месту во главе стола и садится, чувствуя на себе взгляды старых, опытных лордов. Напротив него — седовласый стратег Мин, обучавший Сокджина последние годы, его лицо — непроницаемая маска. Справа — главнокомандующий Пак, пускавший его тренироваться с гвардейцами, его широкие плечи напряжены, кулаки лежат на столе. Кёниль садится чуть поодаль, молчаливой тенью. А Териус встает за его спиной, неподвижный, как статуя. — …потеряли три разведывательных отряда, Ваше Величество, — заканчивает письмо главнокомандующий Пак, и его голос, обычно зычный, как боевой рог, сейчас глух и подавлен. — Они вооружены поющей сталью. Наши доспехи для них не прочнее бумаги. В зале повисает тяжелое молчание. Сокджин не двигается, смотря в точку на карте под названием “Силарис”. — Мы должны немедленно отправить армию! — взрывается лорд Чхве, ударив кулаком по столу. — Окружить их и уничтожить, пока они не двинулись вглубь наших земель! — Безумие! — возражает ему старый лорд Им. — Вступать в открытый бой с армией, вооруженной поющей сталью, — это самоубийство! Мы должны запереться в столице, укрепить оборону и послать гонцов к нашим союзникам! Их слова развязывают споры. Голоса становятся громче, кто-то предлагает партизанскую войну, кто-то — попытаться подкупить Кан Дэ. Сокджин не слушает их. Он водит взглядом по линиям от Силариса, проводя путь каждой дороги из города, по каждой из которых король лично скакал. Пламя свечи отбрасывает на пергамент дрожащие тени. Сокджин уже не слышит их, он думает и считает. Когда споры достигают пика, он резко поднимается на ноги, скрипнув ножками его стула о каменный пол. Шум мгновенно стихает, а десяток взоров впивается в его фигуру. — Я поеду к ним. Сам. В зале на мгновение воцаряется мертвая тишина, а потом он взрывается гулом голосов. — Безумие! — Самоубийство! — Нам ещё нужен король! Сокджин же ждет, пока шум немного утихнет и переводит взгляд на ближайшие к нему королевства — те, к которым он обратится за помощью в случае, если договориться с Кан Дэ не удастся. — Кан Дэ не отправил послов, — говорит он, его голос, тихий, но холодный, заставляет всех вновь замолчать и прислушаться. — Он не объявил войну, просто напал. Он нарушил все правила. Показывает нам, что считает себя не королем, а хищником. А с хищником нельзя говорить через послов. С ним нужно говорить на его языке. Он обводит взглядом растерянные лица лордов. — Он не убьет меня на месте. Убить короля, прибывшего на переговоры, — значит настроить против себя весь континент. Даже такой безумец, как Кан Дэ, не пойдет на это. Его государство пало — он пошел захватывать другие. Он прагматик. А я для него — ценный актив. Живой я, склонивший колено или попавший в плен, стою гораздо больше, чем моя мертвая голова. Ему выгодно сломать меня, а не убить. Предполагаю, что его сущность захочет того же. И пока он будет пытаться это сделать, — Сокджин встречается взглядом с отцом, но после смотрит за него, на главнокомандующего Пака, который единственный не сказал и слова против его затеи, — вы выиграете для нас время. Он садится и придвигает к себе кружку с горячим, сладким напитком, которую слуги тихо внесли каждому здесь присутствующему. — Я поеду с небольшим отрядом, так быстро, как это возможно. Силарис не должен быть на грани истощения от осады, мы допускаем возможную битву за город. Я буду вести переговоры с целью найти компромисс, но стратегию строим из позиции, что его не будет. Нам нужны всевозможные соратники из Шестерки, поддержка нашей армии и наших запасов. Мы потратим на войну всё золото, что есть у короля, поэтому в срочном порядке нужно усилить производства и торговлю за морем. Сокджин затихает и делает тихий глоток ароматного чая, прогоняя от себя страх и неуверенность. Он — король. Он знает всё об устройстве их королевства, знает все слабые и сильные места. Его словам внимают, уважая за те года, что Сокджин несет корону на голове. — Главнокомандующий Пак, вы готовите армию к выступлению. Стратег Мин, вы разрабатываете план обороны и эвакуации каждого города. Лорд Им, вы готовите гонцов к нашим союзникам, но отправите их только по моему сигналу. Я выезжаю на рассвете. Лорды стихают, не говорят и слова против, но их лица полны сомнений и тревоги. Сокджин первым принимается за поданную ему еду, а за ним вторят и остальные. Завтрак проходит в скомканной тишине и как только тарелки опустевают, лорды расходятся. Остаются только Сокджин, его отец и Териус. Тишина между ними тремя кажется еще более тяжелой, чем после всех споров и приказов. Сокджин не смотрит на них, не говоря ни слова, и направляется к выходу. Его путь лежит не в покои, чтобы отдохнуть перед дорогой. Он замирает у ближайшего окна, чувствует прикосновение матери к его плечу и молчаливое разделение его тишины и прощание, а после идет в конюшню. Туда, где пахнет сеном, кожей и спокойной силой животных, где можно побыть не королем. Там уже ждет Териус. Он стоит у стойла с белоснежным жеребцом Сокджина, молча гладя его по шее. Сокджин подходит и начинает проверять доспехи коня, которые уже приготовили конюхи. Не парадные, а боевые, из темной, вороненой стали и кожи. — Это безумие, — наконец говорит Териус. Его голос едва слышен, в нем нет упрека, лишь слова альфы, говорящего со своим омегой. — Ты же знаешь? — Это мой долг, — отвечает Сокджин, не поворачиваясь, складывая в седельные сумки сахар для коня, которого придется загнать. — Я должен посмотреть ему в глаза, прежде чем отправлять на смерть тысячи наших людей. — Ты веришь в то, что говорил? Или пытался заставить верить в это только других? — Он не убьет меня. Иначе Сириин ему не взять в ближайшие несколько десятилетий — народ сплотится из-за моей смерти. Он знает это, а столько времени у него нет. — Тогда я еду к нему с тобой. — Я буду один перед Кан Дэ. Сокджин наконец поворачивается и смотрит на него, едва сдерживая себя от шага, что убрал бы всё расстояние между ними. — Если со мной что-то случится, то и с тобой тоже. А ты нужен мне здесь. Ты должен будешь защитить моего отца и мать. И возглавить оборону. Ты — лучший воин, которого я знаю. Твое место не рядом со мной в шатре для переговоров, а во главе моей армии. Териус хочет возразить, его челюсти сжимаются, но он видит в глазах Сокджина не просьбу омеги, а приказ. Приказ короля, которого он не может ослушаться. Альфа молча отходит к своему седельному мешку, роется в нем и возвращается. В его руке — одна стрела. Ее оперение — ярко-красное, как кровь, а на древке вырезаны древние символы. Сокджин впервые видит такие стрелы, хотя много упражнялся с луком. — Возьми, — он протягивает стрелу Сокджину. — Я купил их у торговца из-за моря, это сигнальная стрела. Ее дым будет виден за десятки лиг. Если они попытаются тебя схватить или ты поймешь, что это ловушка, блефуй, Джин. Скажи, что это сигнал для нашей армии, которая ждет в лесах, чтобы атаковать. Скажи, что если они тебя тронут, от их войска не останется и пепла. Это может выиграть тебе несколько мгновений, чтобы сбежать. Он вкладывает стрелу в руку Сокджина. Их пальцы на мгновение соприкасаются. — Не рискуй собой, прошу, — голос Териуса срывается, теряя всю свою рыцарскую выдержку. Он делает шаг вперед, тепло его ладони оказывается на щеке Сокджина. — Выпусти её в небо, как только почувствуешь опасность. Мы будем за ближайшим холмом и сразу придем за тобой. Я приду. — Я знаю, любовь моя, — шепчет Сокджин, и это звучит почти как молитва богине. Он больше не может сдерживаться: делает тот самый шаг, который запрещал себе мгновение назад, и оказывается вплотную к Териусу. Его рука, затянутая в королевскую перчатку, скользит по плечу альфы, зарываясь в тонкие цепи кольчуги. А стрелу Сокджин прижимает к его груди, к сердцу. Альфа первым наклоняется и целует. Его губы на вкус как отчаяние, горькие, полные страха потери. Сокджин на мгновение медлит, а затем отдается этому поцелую, позволяет ему вести, делает то, что нескоро сможет позволить себе снова — расслабляется в родных руках. Он чувствует вкус соли на губах — от невыплаканных никем из них слез, которые они не могут себе позволить. В прохладном воздухе конюшни их дыхание смешивается в одно облачко пара. Сокджин чувствует, как голова идет кругом от этого утра, как остывают любимые прикосновения на его теле, а на губах покоится вкус отчаяния, смешанного с надеждой. Это тепло он унесет с собой на войну.