Незавершённый спор у деревни Аару

Ледяная рука касается моей шеи. Что ж, радует, что я ощущаю ее ледяной — стало быть, само моё тело ещё не остыло. Тонкие, по-женски аккуратные пальцы обнимают мое горло, словно останавливаемые нерешительными размышлениями — задушить меня или нет. Но кончики холодных пальцев быстро находят остатки моего сердцебиения: вжимаясь в мою сонную артерию больно, до противного ритмичного пульса в глотке. Надо мной наклоняется некто с длинными волосами. Сквозь полузакрытые веки, в темноте пустынной ночи, я не мог бы различить их цвет, если бы они не сияли прямо мне в глаза, как свежий, великолепный снег. И когда я на очередном мучительном вдохе ощущаю аромат уже столь болезненно знакомого мне тела, и вижу янтарный огонь сияющих в темноте глаз со свирепым кошачьим зрачком, мне даже не нужно напрягать слух, чтобы узнать обладателя этого голоса. — Аль-Хайтам. Если ещё слышишь меня — дыши. Сайно приказывает мне это ожидаемо жестким и властным тоном. Так, словно он не собирается терпеть никаких возражений — ни сейчас, ни после. А мне хочется по-детски обидеться на него, и заглушить даже тишайшие звуки моих легких. Мол, нет уж, старайся сам, раз отравил меня. Сделай массаж сердца — возможно, очень скоро он мне понадобится, — наклонись ко мне с искусственным дыханием и потрудись сам. А я, пожалуй, полежу бездыханный ещё немного. И все равно, что моя будто бы склеенная грудная клетка готова взорваться от накопленного избыточного давления. Резкая холодная пощечина звучит как возражение моим инфантильным мыслям. Моя голова с противным шейным щелчком заваливается набок, а губы распахиваются, с хриплым пронзительным свистом впуская ледяной пустынный воздух в мои надувшиеся до отказа легкие. Один-ноль в пользу Сайно, который сейчас старается заставить меня дышать. Если он делает запоздалые попытки меня спасти, то должен в таком случае дать мне и противоядие, разве нет? Вторя моим мыслям, в прозрачном холодном воздухе, возле самого моего носа, материализуется знакомый, резкий травянистый запах с нотками пальмовой смолы… столь опасной для меня. Ужасная догадка опережает порог обнаружения обонятельных рецепторов всего на какую-то долю секунды. Ну, конечно. Тамариск в пустыне найти куда проще, чем золотарник — логично, что Сайно прихватил его отвар, масло или экстракт с собой в качестве противоядия. Однако, как внимательно бы он ни изучал мои досье и с каким бы усердием ни шпионил за мной, от его горящего, жаждущего правосудия взора ускользнул один неудобный, смешной в своем нелепом упрямстве факт. Ради Архонтов… про мои аллергии знают даже доктора, которые видели меня всего пару раз в жизни. Аллергия на тамариск не так распространена, как аллергия на цитрусы или орехи, и всё же… как же ты мог проявить такую непоследовательность? Однако, несмотря на его приказ (не просьбу — приказ) дышать, меня посещает недоброе сомнение. Что, если это вовсе не ошибка, а холодный расчет, красивая попытка закончить начатое и сместить все на анафилактический шок? Думаю, это не последнее, на что он способен. Я уже совершенно потерян в догадках, и мне впервые в жизни не хочется терзать плотные, как кишечные спайки, переплетения информации в поисках ответов. Остается лишь недоброе, одним только сердцем ощущаемое подозрение: генерал махаматра не позволит закончиться всему этому так просто. Эта мысль заставляет меня дернуться — точнее, захотеть дернуться, но не сделать этого. Я не могу двигаться. Все ещё не могу дышать — тот выбитый из меня насильно вдох пока оставался единственной попыткой моего полуживого тела ухватиться за существование. И все же, ощутив этот смолянистый запах в опасной близости от своих губ, я делаю попытку неуклюже застонать и отвернуться в противоположную сторону. Но повернутая набок голова остается в том же положении, в котором ее вбил в песок Сайно, а мои голосовые связки словно перерезаны, и с губ не срывается ни одного протестующего звука. Я лежу совершенно немой, со скульптурной грацией паралитика, и вынужден ощущать, как холодная гладкая ладошка берет меня под впечатанную в песок щеку, и вновь разворачивает к бездонному, звездному черному океану. Я стараюсь смиренно и стоически всматриваться в мертвую красоту звезд, пока по моим губам струится губительный травянистый экстракт тамариска из заботливо подставленной фляжки. Щедро политые каплями предыдущего яда, по всему моему телу распускаются цветы тупой боли, которая по прошествии минут остреет, и звездистые бутоны разрываются вспышками сверхновых. Наверное, это выглядело бы красиво, если бы не ощущалось так отвратительно. Пока меня заживо хоронит собственная же иллюзорная древесная стихия, остатками не впавшего в бред сознания я пытаюсь робко гадать, какие дополнительные эффекты вызовет аллерген на фоне такого блистательного отравления. Прекрати это. Просто прекрати, слышишь, Сайно? Если ты хочешь меня убить, то просто дай мне умереть. Ты можешь надругаться в ответ надо мной, но не насилуй хотя бы саму суть смерти. Или, по крайней мере, не превращай реанимацию в изнасилование. Это противоречит философии божества, которому ты служишь, и который наделил тебя маской шакала — проводника мертвых. Я и из уст других услышал достаточно о твоей жестокости — считай, что ты сделал достаточно, чтобы я окончательно тебе поверил. Только пожалуйста… прекрати. Но фляга не убирается прочь, и я рефлекторно сглатываю терпкую жидкость. И пусть я не успеваю проглотить ее много (бóльшая часть стекла по подбородку и впиталась в песок) — агрессивный иммунный ответ не заставляет себя ждать. Он разворачивается так быстро, что я поражаюсь скорости собственных лимфоцитов. Клетки, которые думают, что защищают меня, в действительности добивают меня анафилактическим шоком. Точно так же, как и генерал махаматра, который думает или делает вид, что он отменяет свой приговор, в действительности вершит его до конца. Я вновь обретаю способность дышать, но лишь для того, чтобы судорожно начать задыхаться от нарастающего отека легких. Мой мучитель и спаситель наконец подозревает неладное. Мои глаза закрываются то ли от молниеносноподступившего отека, то ли от предсмертной сонливости, и все же я успеваю увидеть и почувствовать то, что творится дальше. Тонкие, но сильные руки решительно тянутся к моему поясу и срывают с него прерывисто мерцающий Глаз Бога, с силой затем отшвыривая зеленый камень куда-то в далекий песок. Воздух затем наполняется легким треском и приятным ароматом озона, последние молекулы которого я успеваю уловить своим отекшим носом. Сквозь полузакрытые глаза прорывается едва заметное фиолетовое сияние. Вывод напрашивается холодный и простой, и этот факт упрям, словно тысячелетняя секвойя на моем пути. У меня нет времени испугаться — только понять. Сайно отбросил мой Дендро Глаз Бога подальше, чтобы не вызвать разрушительный резонанс со своей стихией Электро, которую он только что пробудил в своем теле. Значит, он пытается… Меня с силой бьют током в солнечное сплетение, прежде чем я успеваю мысленно озвучить догадку о том, что же мой соперник собирался сделать. Остатки академической логики подсказывают, что разряд тока был совсем ничтожным — достаточным для того, чтобы вызвать у меня боль, инициировать адреналиновый ответ и заставить мои глаза распахнуться, а сердце — лихорадочно биться; но не настолько серьезным для того, чтобы нарушить деятельность проводящей системы сердца. Но мне в этот момент кажется, что все грозы Тейвата сконцентрировались и нашли мишень в моем теле. Что ж, это могли быть не все молнии Тейвата… но все затаенные эмоции его разума в этот момент. После трещащей вспышки, озарившей глухую темноту менее чем на секунду, воздух неожиданно становится для меня особенно ледяным, кристально чистым, и мои легкие поглощают его с жадным аппетитом… ровно несколько раз, прежде чем я вновь теряю сознание. Тощие руки, обхватившие меня под плечи и куда-то поволокшие — то последнее, что я успеваю ощутить перед впадением в забытие. Что, впрочем, тоже могло быть просто иллюзией. *** Пробуждение приходит, судя по ощущениям, нескоро, тяжелым скрипящим шагом вваливаясь в скудно освещенную полуоранжевую комнату. Если я проспал остаток ночи и весь световой день, то очевидно, что дело уже должно клониться к закату. Сколько времени я потерял, пока был без сознания? И, как бы ни был абсурден этот вопрос, выжил ли я вообще? Я делаю неосторожную попытку поднять руки перед собой и, утянувшись всем телом вслед за ними, встать, но мышцы не позволяют мне осуществить и полшага из задуманного. Развернувшиеся в моей грудной клетке ощущения, если бы я накануне напился раствора каустической соды, были бы куда приятнее. Где я, кстати? Знакомый, удушающий мрак скудного интерьера и привычно пахнущий затхлый воздух подсказывают мне, что я вновь нахожусь в доме деревенского старосты — в той самой крохотной комнате-пристройке, где роковой ночью в песчаную бурю укрывались мы с Сайно. Глухой хрипящий стон, донесшийся с соседней кровати, ненавязчиво сообщает, что я снова здесь не один. Я поворачиваю к источнику звука шею — одревесневшую, но при этом все еще способную болеть от любого колыхания подъязычных и прочих сочленяющих мышц, — и напрягаю зрение, пытаясь выяснить, кому минувшей ночью досталось не меньше, чем мне. Сначала мои глаза, пробывшие закрытыми не менее суток и все же не привыкшие к темноте, кое-как различают некрупный темный силуэт лежащего на кровати человека; последующая адаптация палочек сетчатки позволяет различить, что лежит он спиной ко мне. Кажется, обнаженный до пояса. Я заставляю рецепторы сенсибилизироваться и вглядываюсь дальше. В сером полумраке и при заметно севшем зрении я все же безошибочно угадываю контуры смуглой жилистой спины с остро торчащими лопатками, и завалившимися набок мягкими, белоснежными волосами. Ну, конечно. С каких пор я ожидал увидеть рядом с собой кого-то другого? Значит, я думал о махаматре слишком плохо, раз полагал, что он бросит меня умирать одного в пустыне. Единственное, что противно щекотало мое любопытство (и это даже не вопрос о том, зачем человек, которому я враг, меня спас после собственной же попытки убить) — кто успел его так отделать по пути в деревню, что он теперь лежит без сил и стонет, по всей видимости, от боли? Я не успеваю должным образом задать этот вопрос ни ему, ни себе. Словно кожей почуяв мое пробуждение, мой сосед выворачивает голову назад, зыркнув на меня недобро мерцающим в темноте янтарным глазом, и, не без тяжелых усилий и теперь с подавляемыми в моем сознательном присутствии стонами, поднимается с кровати и выходит из комнаты прочь, противно скрипнув дверью. Отлично поговорили. Но Сайно возвращается минут через пять, а может быть, десять — с деревянным ведром в хрупких руках (по его усилиям я понимаю, что оно наполнено водой) и зажатым в этих же руках наряду с ручкой ведра тонким золотым стилетом, столь печально знакомым мне. Не терпится выяснить, что он пришел делать со мной на этот раз, но в горло словно насыпали песка, и мне приходится молчать в ожидании. Тем не менее, проходят какие-то секунды, прежде чем Сайно успевает переключиться непосредственно на меня — отложив стилет на свое покрывало, он усаживается на земляной пол у кровати и начинает долго, едва слышно кряхтя и сжимая губы до побеления, растирать себе мышцы и плечевые суставы. Вторая волна, теперь уже не любопытства, а беспокойства, накрывает меня с новой силой, но, прежде чем я успеваю разлепить засохшие губы, генерал махаматра нарушает шероховатую тишину и поясняет с раздражением, все же изрядно притупленным его болью и усталостью: — Тебе не следовало уходить так далеко от поселения, — с выражением пока еще контролируемой муки на лице произносит Сайно, вертя плечом, — твой вес без носилок слишком велик для одного человека. Особенно… — по нервозной паузе я чувствую волосками на коже, как ему отвратительно это признавать, — для меня. Мне хочется по-детски инициировать перепалку и напомнить ему, что если бы он накануне не задумал любезно меня отравить, я вернулся бы в Аару своими ногами — но случилось то, что случилось. Вместо возражения или колкости из моего горла вырывается сухой хрип, перешедший во влажный — не без спазмов в пищеводе я умудряюсь прочистить дыхательные пути и стоически выслушать то, что он скажет дальше. — На противоядие у тебя возникла нездоровая… реакция, — добавил Сайно отрешенным, бесцветным голосом. Мне хочется горько, лающе рассмеяться, но на моей диафрагме словно сидит суккуб, притом на подстилке из пылающих углей. И все же, никакие болезни или силы мира не могут сдержать мою следующую хриплую колкость: — На яды у людей обычно тоже нездоровая реакция. На мое сдержанное, упрямое напоминание, произнесенное притом страшным замогильным голосом, Сайно не находит ответа — только лишь испепеляющий взгляд, но трусливо замолкать в ответ на это зрелище мне уже не хочется. Давно не хочется. Что с ним не так? Ему стыдно, или он внутренне успокоился, видя, что я все еще способен язвить? Я не спрашиваю его, по какой причине в моей коже и крови оказался яд. Закон о физической и духовной неприкосновенности служителей Дхармы делает этообстоятельство весьма естественным и закономерным. Но не такую скорую отмену моего необходимого смертного приговора. — Зачем спас меня? Мой едва слышный вопрос повисает в воздухе, и даже Сайно на время прекращает скрипеть костями и гортанью, прежде чем дать на него ответ — настолько взвешенный и отстраненный, на какой он в данный момент способен. — Ты все еще можешь быть полезен нашему делу. Прямая причастность к темным делам Академии, или твой хваленый ум — неважно. Пока есть причины, по которым тебя рано убирать из расследования, я вынужден сохранить тебе жизнь… но не гарантировать ее безопасность, — поспешно добавляет он в своей запугивающей, до смешного неумолимой манере. Я проглатываю несуществующую слюну, пока посреди моей грудной клетки резко застревает камень. Оставлять меня в живых ради расследования? В абсолютно недееспособном для этого расследования состоянии? Мышцы всего моего тела напрягаются во внезапном приступе гнева и возмущения, вызванного такой очевидной тупостью. Ответ Сайно кажется таким сдержанным и логичным, но я не верю ни единому его слову — ни постыдному заявлению о поспешности наказания того, кто смеет называться генералом махаматрой, ни утверждению о полезности теперь уже калеки для дела государственной важности. Это же все бред — бред душевнобольного! Как зверю, мне хочется немедленно вырваться из трухлявой мясной клетки теперь уже ни на что не годного тела, и вцепиться ему в горло. Шипастые цепи боли мгновенно врезаются в мою плоть со всех сторон, но мне все равно. Каждый вдох дается мне невыносимо тяжело, и дело сейчас совсем не в последствиях отравления. Взгляд, которым я прожигаю наблюдателя своих мучений, мог бы увидеть в последний миг своей жизни хорек, прежде чем его схватит и растерзает оголодавший сокол. Сайно встречает мою ненависть более сдержанной, но все же взаимной неприязнью, смешанной с едва уловимой тенью чего-то победоносного. От аффективного наплыва эмоций я захожусь в неконтролируемом сухом кашле, и с каждой дыхательной судорогой в мою грудь словно бьют ножом. То, что на моих глазах от боли выступают слёзы, я замечаю лишь после того, как Сайно подносит к моим губам стакан чистой воды, свободной рукой зачем-то накрывая мою грудь. Глоток ледяной воды. Еще один. Спонтанная активность дыхательного центра вынужденно затормаживается, и мне приходится, к своему облегчению и досаде, дышать спокойно. Я ловлю ощущения рук Сайно на своем теле — его кисть под моей шеей, прохладные пальцы, касающиеся жара воспаленной кожи. Пытаюсь поймать его взгляд, но он отводит глаза и убирает спасительный стакан в сторону, затем ненадолго пропадает из поля моего зрения. А мой обзор все еще ограничен из-за малоподвижной шеи. Минута неловкой тишины. Звучит, как поминальный этап почтения чьей-то памяти. Сайно первый нарушает это непростое молчание. — Нужно сделать кровопускание. Дай руку. Он прекрасно знает, что мне хочется прочитать лекцию о малой эффективности этого варварского метода, но мои связки, хоть и смоченные ранее холодной водой, все еще ощущаются треснутыми, как пересушенная почва пустыни.И кажется, Сайно скрыто наслаждается фактом моей немоты и временной невозможностью умничать на каждую тему. Пусть так. После моего выздоровления его ожидает целый семестр поучений. Пусть только дождется. Разумеется, он не дожидается моих ответных действий после слов «дай руку», а просто бесцеремонно берет мою ближайшую руку, способную свисать с моей временной кушетки-тахты, сам. Темный щиток и перчатка один за другим соскальзывают прочь, обнажая воспаленную кожу руки, по которой скользит неприятная прохлада. Именно этой рукой я в свое время прикоснулся к отравленной капсуле знаний Архонта. Сайно берет в руки стилет, который отложил на свою постель ранее. Находит золотым острием, как архитекторским циркулем, наиболее белый и неповрежденный участок моей кожи, чуть надавливает… и вместе с тупой, словно ожоговой болью от несмывшейся отравы, я ощущаю боль и острую. Он рисовал на моем теле, как на холсте, что хотел. Увечья ложились на мою кожу новыми алыми красками, и Сайно нисколько не заботился ни о ее сохранности, ни о каком-либо чувстве эстетики или разумных границ. Совсем, как я в свое время с ним. Моя исполосованная рука безвольно опускается в ведро с водой, температура которой кажется мне арктической. Но именно этот иллюзорный холод очень кстати — он унимает все оттенки физической боли. Чего не скажешь о боли душевной. Всю процедуру мой сосед проводил в священном молчании — словно он не хотел терять сосредоточенность и сделать что-то неверно, либо ему просто было нечего сказать. Мои глаза закрылись на несколько секунд, когда я опять услышал два противных скрипа рассохшейся двери — один раз при выходе и один раз при входе. Мой спутник вернулся с узкой стопкой белоснежных тряпиц, которые он наверняка задумал использовать как бинты для моей израненной руки. Так и выходит. Мою конечность насильно вырывают из спасительного холода, и приятная влажность сменяется строгой, стерильной сухостью. Я ожидаю, что Сайно в своей немой сдерживаемой обиде передавит мне руку вплоть до травматической ампутации, но повязка не более давящая, чем должна в такой ситуации быть. Даже не знаю, что угнетает меня больше. Все вновь погружается в тошнотворную тишину, и, кажется, мой псевдоспаситель делает неловкую попытку дернуться к двери и уйти уже окончательно. Но на этот раз мой голос не предаст меня. — Прости меня, Сайно. Сайно не активировал свой Глаз Бога — я понимаю это своим приглушенным чувством стихий. Но в воздух между нами словно действительно ударили током. — Прости меня. Я повторяю, пытаясь прогнать проклятый песок из связок, и вместе с тем в намерении удостовериться, что Сайно точно меня слышал. Но и в этот раз ему нечего ответить. Я собираю последние остатки своих голосовых сил и того, что осталось от красноречия, прежде чем закончить мысль в том виде, в каком она жужжала в моем разуме в данный момент. — Если тебе нужны заверения, что я говорю это не из страха перед твоей расправой, или не из стыда за твою причастность к моему спасению, я дам тебе их. В любом виде, в котором ты их потребуешь. В ватный воздух прокрадывается какой-то тихий посторонний звук помимо моих хрипов. Сайно стоит почти у самого входа, вне моего обзора, но насколько я могу доверять своим слуховым ориентировочным ощущениям… его дыхание сбивается, как при сильных эмоциях, если непри вероятном подступающем паническом приступе. У меня не остается больше сил это терпеть. Я напрягаю все мышцы своего туловища и, игнорируя боли и адский треск миофиламентов по швам, предпринимаю все усилия для того, чтобы встать с тахты. Встать… и сделать что-нибудь, что придет на ум. Все, что не касается пассивного ожидания. Моему хриплому предательскому стону вторит легкий единоразовый воздушный шорох — словно по комнате пустили из лука стрелу. Кто-то с неуловимой быстротой приблизился ко мне. Затем рука — тонкая, но твердая, словно камень, упирается мне в грудь и с усилием толкает ее от себя. — Ляг на место, немедленно. Или я применю силу, — звучит над ухом строгий голос Сайно. Полумрак и ограниченная подвижность шеи не дают мне увидеть, какое у него в этот момент выражение лица. — Я сейчас и без этого безоружен и беспомощен. Тебе ли не знать? — просипел я, не желая включать жертву, но лишь констатируя факт. — Я дважды не повторяю. Еще одним шагом Сайно устранил оставшееся расстояние между нами до сантиметра, и одна его твердая ладонь легла мне под шею, другая — снова уперлась в грудь и с силой надавила. Генерал махаматра буквально втолкнул меня в подушку, но при этом другая его рука затормозила болезненное падение, чтобы я не вышиб воздух из собственных легких и не упал в подушку болящим, противно пульсирующим затылком. Все смотрелось и ощущалось так удивительно хорошо. Сайно впервые за долгое время в такой смелой близости от меня. Его ладонь, будто бы заботливо поддерживающая меня под шею. Его другая рука, которая теперь уже двусмысленно упиралась мне в грудь. Его строгое и все же отчасти обеспокоенное лицо, склонившееся надо мной. Эти белые мягкие волосы, падающие на моё лицо… Точно уловив мои мысли о некоторой интимности, сокровенности происходящего, Сайно отдергивает от меня руки так, словно ударившись током о собственный Глаз Бога. Что ж, некоторое электричество по моему телу все же струится, однако стихии тут ни при чем. И все же, словно в неутолимом, упрямом желании доказать самому себе, что он ничего и никого не боится, включая эту ситуацию, он наклоняется надо мной опять — но руками уже не прикасается. В мою голову вплывает упрямое и бессильное осознание того, что я сдаюсь. Я покоряюсь ему и не хочу больше изображать бесплодные попытки выбултыхаться из ревущего моря чувств. Нет больше боли, морали, угрызений совести и остатков философских соображений о том, что же есть человечность; нет больше искателя истины, для которого богатство манускриптов и холод рассудка значили больше, чем все остальное в жизни — есть только грязное и в то же время кристально невинное в своей искренности желание. И мужчина, который никогда не будет способен ответить на это желание взаимностью. Он выдыхает, и я опасно близок к тому, чтобы сломаться. Он в опасности. В опасности и я. Ведь я охотно выбью яд из его рук и сам покончу с собой, если вновь сорвусь, а именно к этому я сейчас и подступил вплотную. Останки моегонравственного сознания вопят не своим голосом, пока моя префронтальная кора невольно просчитывает аморальные варианты действий. У меня осталось бы достаточно сил для того, чтобы обхватить его за смуглую шею, или за сильную гибкую талию, и просто вынудить прижаться ко мне. Обжечь своими ладонями его полуообнаженную кожу, ощутить всю пьянящую слабость его очередного сопротивления и борьбы. Накрыть его губы своими, прочно пленить их, не обращая внимания на стоны и протесты, и сорвать с этих невинных мягких губ поцелуй, который из-за яростного сопротивления моего партнера неминуемо обратится во вкус крови и ржавой ссадины на тончайшей коже. Я уверен, что этот вкус был бы слаще меда. Мою глотку топит голодная слюна, и я, едва не поперхнувшись, сглатываю ее. И остаюсь прочно неподвижным. Прошла какая-то минута, прежде чем Сайно вдруг задал мне единственный вопрос, касающийся моральной стороны того, что случилось прошлой ночью: — Если бы на улице не было бури, ты бы вышел за дверь? Сияющие янтарные глаза пронзили меня насквозь: пригвожденный этой неведомой силой к постели, я осознаю прежнюю ничтожность своего недуга перед этим могуществом, и боюсь пошевелиться. Ещё больше я боюсь дать ответ: не из трусливого малодушия, которое могло бы быть присуще нашкодившему школьнику, но из-за упрямой, жгучей боли где-то в тех отделах мозга, которые отвечали за сокрытие или искажение истины. Когда ты оказываешься во власти подобного взгляда генерала махаматры, ты просто не в силах солгать. Даже под гипнозом ты утаил бы больше. И — хуже того, — дело было не только в этом богобоязненном трепете перед Судьей душ. Когда его холодные пальцы твердо взяли меня за подбородок, требуя ответа, возникшее вместе с этим ощущение горячей волной смыло весь прожитый стыд и муки сожаления. Вновь в сердце и в теле осталось совсем другое чувство. А именно… все то же желание. Мне хотелось большего. Чтобы моей кожи коснулась вся его ладонь. Чтобы эти тонкие пальцы легли на мою шею — пусть даже не нежно, а с целью задушить на месте. Чтобы он без паники и стыда наконец ощутил меня, а я — его. Пока смуглые пальцы испытующе держали мой подбородок, каждая клетка моей кожи вибрировала в зудящем нервном напряжении, стремясь всеми фибрами цитоскелета ощутить пьяняще-сладкое, прóклятое, запретное касание шелковых пальцев. Горькое наслаждение жгло мои нервы каленым железом — но ровно несколько секунд, до тех пор пока Сайно не отпустил меня (очевидно, теряя терпение). Если до этой секунды у меня и оставались эфемерные мотивы соврать или представить действительность в лучшем свете, чем она была, то в следующее фатальное мгновение с моих губ не могло сорваться никакого другого ответа. — Нет. Короткое, но четко произнесенное моим хриплым голосом слово в пыльной тишине прозвучало хуже смертного приговора. Во всяком случае, именно так мне казалось. Сайно моргнул будто бы впервые за несколько минут своего ожидания, но на его стоическом каменном лице сложно было прочесть какие-либо чувства. Белоснежная мягкая челка упала на его левый глаз. Он, не желая ее убрать, напротив, задумчиво склонил голову, и тень загадочной неприступности упала на его молодое лицо. Но вскоре он распрямился и гордо встал с моей постели. — Хотя бы за честность тебя стоит уважать, — в своей привычной леденящей манере наконец ответил Сайно, и, развернувшись и махнув лентами шлема, скрылся за наглухо закрывшейся за ним дверью. Рассохшиеся доски двери уныло скрипнули, точно комната прощалась с ним, прежде чем погрузиться в застенчивый, почти интимный полумрак. Хотелось бы мне в этот момент снова потерять сознание, или хотя бы заснуть. Остатки противоаллергенного лекарства — которое в меня, вероятно, накануне влил Сайно; слегка упавшее из-за некоторой обескровленности давление, общая слабость организма после действия яда и пережитого анафилактического шока — все это дарит мне спасительную нарколепсию, и я лишаюсь всяких чувств — чего и хотел — до утра.