Рыжая полоса

Дни шли своим чередом, приблежая подростков к самому важному и страшному экзамену, определяющему их будущее. Родители трясли или тряслись за своих детей, умоляя репетиторов сделать что-нибудь, будто те могли сдать экзамен за них. А сами дети искали молитвы в интернете и разные обряды на удачу, хотя и готовились больше половины жизни. Студенты же, пережившие то время, готовились к не менее стрёмному слову «сессии», что проходили дважды в семестр и на всё время экзаменов библиотеки были заполнены до краёв. Хочешь, не хочешь, а вылететь в середине года не самое толковое решение. Минхо, выбирая чуть менее удобный вариант для усердной подготовки, засиживал в кафе через дорогу от университетской библиотеки. Здесь разносился приятный запах зефирок, расплавленных в горячем какао, тёплый аромат булочек с корицей и тонкая ниточка лаванды, проходящая шлейфом вслед за официанткой. Минхо не любил сессию, что совсем не удивительно, намного страннее найти человека, любящего невроз перед кабинетом старого, несомненно умного, профессора, ждущего студентов с огромным багажом знаний. Зачастую преподаватели требуют невозможного, оттого и экзамен становится более стрессовый. На столике Минхо разложил несколько учебников из рекомендаций преподавателей, тетрадку с конспектами, которые усердно записывал на диктофон каждую пару и переписывал на досуге, блокнот с темами для удобства подготовки, пенал со всем необходимым и американо в качестве мотивации (в нём не хватало виски, но Минхо целесообразно решил завязать с крепкими напитками, хотя бы на время). Страницы тихо шелестели под крепкой ладонью Ли, пока он переписывал забытое определение. Чёрная ручка выводила чёткие линии в ровную строчку. Звуки вокруг будто заглушились в потоке повторения плохоусвоенных знаний. Полностью сконцентрированый на учёбе, Минхо не заметил как к нему подсели. Напротив развалился парень в спортивках и куртке поверх облегающей черной футболки, последние дни холодало. Он подозвал официантку, чтобы что-то заказать. Девушка повторила заказ и, поклонившись, поторопилась на кухню. — Как успехи? — заинтересовано заглянул в конспект Чанбин. — А? — наконец поднял взор на друга Хо, — да, неплохо в общем, — ответ был чисто проходным. Оба парня понимали с какой целью встретились. Такое случалось редко. Минхо не нравилось просить о помощи, поэтому разговоры с Чанбином к ней не относились, метод самообмана и всё же, даже эти разговоры сложно принимать. Чанбин психологом не нанимался и волонтёром не работал, начиная со старшей школы, но направить потерянного друга, словно котёнка к миске с молоком, не обременяло. — Как СунДунДо поживают? — вновь вопрос для начала диалога, Со старался расслабить Минхо, помня его привычку зацикливаться на проблеме, забывая про всё остальное. — Дори немного приболел, но всё в порядке, уже сходили к ветеринару, — Ли пододвинул кофе к себе, сделал большой глоток. Хотелось задать ответный вопрос, например, о студии, но единственное правило таких разговоров от Чанбина «вопросы задаём только те, что касаются тебя, ведь мы разбираемся в тебе» не давало это сделать. — Чан рассказывал, что у тебя появился новый друг? — Со как всегда глядел в корень ситуации. Минхо первое время удивлялся и даже ужасался его способности читать людей, но сейчас предпочитал принимать за должное. — Да, Джисон, — говорить сложно, не только из-за понимания, что эта встреча не относится к типичным посиделкам давних друзей, но и из-за самой темы — Хана. — Он же младше? Не смущает? — казалось бы тупейший вопрос, однако задан Чанбином и можно понять для чего. В случае с Чаном был явный намёк на педофилию (Ли ещё неделю угарал над его мыслями). Со интересует другое — не думает ли Минхо о Джисоне, как о брате (сестре). — Не думал об этом особо, — Минхо решил вспомнить начало взаимоотношений с Ханом, их встречу и то вечное беспокойство за парня, что поселилось с первого дня, с минуты, когда он промакивал полотенце в тазике и отмывал кровь с его щёк. — Возможно я вижу в нём младшего, о котором хочу заботиться, но не ребёнка, нет. — Но ведь и в Юнсу ты ребёнка не видел, — Чанбин не часто говорил так прямолинейно, — она была сообразительна для своего возраста. Между ними возникла тишина. Минхо не отрицал, потому и не мог ответить. В этот момент официантка принесла заказ Чанбина: какой-то чайник с чёрным чаем и малиновый чизкейк. «Что-то знакомое» — Ли пялился на этот чизкейк, пытаясь вспомнить… «…Джисон» — Я не первый год этим занимаюсь, — буднично произносит старший, из-за чего Хан на секунду оторопевает, не понимая про что речь. Его потерянность подталкивает Ли уточнить, — бои на ставки, — он отправляет ложку пудинга в рот и мычит в удовлетворении, как ни в чём не бывало. Он узнал в тот день. Видел собственными глазами всю жестокость Минхо. Видел, как он покалечил бедного парня. Но не отвернулся, принял как есть, будто по-другому и быть не может. Будто всегда знал и совсем не удивился, что не было и близко к истине. «Почему он так легко принял эту сторону меня.?» Чанбин спокойно сидел напротив, поглащая кисленький чизкейк и выпивая третью кружку чая. Его роль в таких разговорах вовсе не в том, чтобы вправить другу мозги или резко изменить его мышление. Нет, его цель посадить зерно, разрешая Ли самому прорастить его, с помощью размышлений и самокопания. Главное вовремя остановить, чтобы Минхо не прокопал дыру в голове. *** Серебристые огоньки вывески над главной дверью клуба привлекали внимание молодёжи. Сегодня здесь не было тихо, как бывало в многие прошлые разы. Этой ночью клуб объявил о десяти процентных скидках на половину бара, отчего помещение ломилось под высокими каблуками девушек и протёртыми кедами парней. У вялой клумбы под окном стоял Сынмин, ковыряя носком ботинка старый серый асфальт. Мимо, смеясь, проходили компании подростков, проезжали личные автомобили и такси. Позднее время источало свою атмосферу. А он ждал, когда придёт Ли, с которым они договорились встретиться перед началом боя. Последние дни они стали общаться в два раза активнее. Теперь из тем появились предстоящие экзамены, недавно выпущенный второсортный ужастик и повышение цен на молочку. Ким перестал относиться к Минхо, как к недосягаемой звезде. Узнав того получше, он понял, что тот такой же человек, с такими же проблемами, эмоциями и чувствами. Минхо стал для него другом. Из темноты неосвещенной улицы, по узкому тротуару вытоптывал парень, рассеянным взглядом, ловя крупицы настоящего. После разговора с Чанбином Хо не вылезал из мыслей, обдумывая собственные чувства, гадая над чувствами Хана. То, что раньше казалось лёгким, словно перо по ветру пустить, сейчас свинцом давило на веки, притупляя сознание. Такое состояние, будто он что-то упустил и остался в шаге от озарения. — Эй, ты куда? — схватил за рукав пальто Сынмин. Минхо и не заметил, как прошёл мимо. — Всё в порядке? — А, мм, да, в норме, — он сделал подобие жеста «окей», пальцы не слушались. — Идём внутрь. Парни прошли охрану на входе, углубляясь в самую гущу тел — танцпол. Даже у бара не было столько людей, сколько было здесь. Все тёрлись друг о друга, передавая пот с одного участка кожи на другой. Это неконтролируемое месиво вело куда угодно, но не туда куда нужно. Сынмин с Минхо еле выбрались, сами вспотели и часто дышали от нехватки воздуха. Прожектор испепелял зрачки ядовитым неоном, биты из колонок отдавались пульсацией в барабаных перепонках, всего, чего хотелось — выйти и убежать, но они шли дальше к стене. Звук секретного стука тонул в криках толпы, Минхо уже думал повторить пароль, как дверь открылась, затягивая внутрь. — Почему никто не додумался перенести бой хотя бы на завтра, — бурча, жаловался Сынмин. Охрана вновь осматривала их, пропуская к хранилищу, чтобы сдать лишние вещи. — У тебя точно всё хорошо? — переспросил Ким, когда они шли по длинному коридору. Он поглядывал на Хо всё это время и беспокойство только усилилось, а ведь плохое предчувствие никак не покидало его. — Мгм, — бессвязно промычал Ли, выходя на балкон «бассейна», — просто задумался. — О чём? — Сынмин не хотел лезть не в своё дело, но сейчас чувствовал какую-то необходимость узнать, может быть помочь. — Да так, о всяком, — Минхо не хотел распространять свои переживания, ему будет проще разобраться самому и только потом, возможно, поделиться с остальными, а Сынмин не решился нагнетать. — Я пойду подготовлюсь, — кинул Ли и спустился вниз, прячась за громоздкой дверью раздевалки. Ким грузно выдохнул и занял привычное место — круглый столик по середине балкона. Официант сразу же поспешил предложить меню, — соджу, пожалуйста. *** Минхо не волновался. Он привык. Настолько давно занимается этим, что уже всё равно. Здесь не работают правила сцены, на которой ты трясёшься в предвкушении оваций, сколько бы раз ни покорял её. На ринге ты выцарапываешь свою жизнь, там инстинкт самосохранения защищает тебя, вбрасывая адреналин в кровь. Он переодевается в спортивные шорты и свободную майку серых оттенков. Стоя, возле шкафчиков, Ли на автомате разминается, начиная с шеи. В голове бардак, все мысли сплелись во что-то огромное и устращающее, в то, с чем он не сможет справиться, в то, что его раздавит, выпьет до дна и слижет капли с губ. Почему так плохо? Его тошнит, тело ломит. Он болен? Нет. Он в тупике, в который загнал себя сам. — Начало через минуту, готов? — менеджер стоит в проёме между раздевалкой и рингом, на который сейчас плевать до глубины души. Минхо кивает, на секунду возвращая ясность мыслям. Он не готов разбирать эту свалку, захламляющую разум. Не готов, но разве кто-то спрашивал? Никому не интересно. В данный момент, за железной дверью его ждут десятки, а то и сотни людей, что ожидают шоу, кровь, животный бой, заставляющий раскрыть глаза пошире и смотреть в оба, кусая ногти. Минхо не готов и вряд-ли когда-то будет, поэтому выбора нет. Голос ведущей девушки объявляет его соперника и через несколько секунд самого Ли. Он толкает тяжёлую дверь раздевалки и крики со всех сторон оглушают. Зрители, точно хищники воют, подгоняя к центру. Они пришли за зрелищем, значит получат его. Сегодня Минхо не в настроении. А этот парень неплох на вид, правда Ли впервые его видит. Из-под свободной футболки выглядывают явно накаченные руки с толстыми венами, ноги не такие мощные, как у самого Минхо, однако их компенсирует взгляд, будто бык смотрит на красный свет. Эти глаза могли напугать кого-то, но не Хо. У него самого взгляд не менее стрёмный, особенно с недосыпа, из-за сессии, естественно. Он не думает, когда начинается бой и по традиции с левого прямого удара со стороны Хо. Точно также он не думает о Джисоне последние дни, а то и недели. На самом деле Минхо не заметил, когда все его мысли стали заняты одним единственным парнем, школьником, что однажды вернул ему кота, не подозревая, сколько тот значит для хозяина. Соперник защищается, уклоняясь и пытается ударить в ответ, но Ли ставит блок. Разве он может кого-то полюбить, привязаться, подпустить к себе настолько близко, что расставание оставит шрамы? Очередные. Сердце не скажет и слова благодарности, и так еле бьётся, лелея стежки. Хук с правой от соперника избегается отклоном назад. Чанбин говорил перестать убегать, но не назвал ни одной причины для этого. Если проблемы тебя не догонят, то ты их не увидишь. Так ведь? Но Хан никогда не был проблемой, смысл убегать от него. Минхо вытягивает ногу и ставит подножку, но соперник отскакивает к канатам, отталкивается от них и вылетает вперёд, попадая Ли в живот. Сильный, чёрт. Он расклеился с появлением младшего, забыл, что не имеет права на счастливую жизнь, слабак. Всегда таким был и будет. Не способный жить. Всё рядом с ним увядает и рассыпается. — Лино! — с балкона доносится крик Сынмина. Отрезвляет, он на ринге, но поздно. Соперник двигается быстро и Минхо не замечает, как кулак впечатывается прямо в его правый глаз. Больно. Очень больно. Он прижимает ладонь к веку, пытаясь стоять на месте. По щеке бежит струйка бордовой крови. Сложно удержать равновесие. Два удара под рёбра и Ли валится на спину. Он один, всегда. Так будет лучше, проще. Минхо чувствует, как чужой кулак проходится по щеке, но не двигается, сдаётся. Он проиграл, пора опустить руки и спокойно принять поражение. Вокруг тишина. И боль. Кажется лицо медленно, но верно опухает, покрываясь синяками. Но сердцу больнее, к этой боли не привыкнуть, как бы Минхо не пытался, она разрывает связки и не даёт кричать, сковывает руки и топит в сожалении. Он заслужил. Только он виноват во всех своих бедах. Это он не остановил родителей, не попросил остаться тех дома. Это он не поддерживал сестру и довёл до болезни. Это из-за него Чан не смог уехать и построить карьеру. Это он не может просто любить Джисона. Хочется спать, отключиться навсегда. Вечный сон звучит, как сказка, в которую тянет с неимоверной силой. А Минхо всегда был слаб. *** Всю неделю Хан впитывал знания, дабы не завалить экзамен. В эти дни он периодически проклинал прошлого себя за лень, ведь теперь материала на повторение и изучение в разы больше, чем могло быть. Феликс с Хёнджином, что ещё с лета вместе занимались в библиотеке после уроков и по выходным, с такой проблемой не столкнулись, отчего могли смело подстебать Джисона. А ведь Хану и так было не просто. Сложно запоминать термины, когда в голове красным горит дата, обведённая в кружочек. Он, возможно, слишком переживал, но сейчас казалось, что от слов старшего зависит судьба мира. Будто из-за отказа Джисон превратится в суперзлодея и сравняет Сеул с почвой. Он по привычке кинул рюкзак под стол в своей комнате, включил подсветку, что не так сильно била по глазам и поплёлся на кухню. Есть хотелось жутко, но готовить не хватило бы сил, поэтому Хан подумал о лапше, валяющейся в нижнем ящике уже месяц точно. Ему бы перекусить, дописать пару примеров, переодеться и наконец-то пойти на встречу с Минхо. Они договорились на поздний час, встретятся в том кафе, в котором были после первого, для Джисона, боя Ли. Скорее бы. Хан обошёл островок, чтобы включить чайник и достать палочки, только бы они не были в раковине… — Мам… — он окликнул женщину, что лежала в мелких судорогах, опершись телом о холодильник. Её лицо, бледнее первого снега, не отражало жизни. Глаза закрыты, лоб покрыт испариной, руки распахнуты, будто зовут в свои тёплые, родные объятия. Что случилось? Джисон не мог соображать, на автопилоте и каком-то инстинктивном подсознании, он набрал номер скорой, называя свой адрес. На вопросы о том, что произошло Хан молчал, обыскивал кухню взглядом, нервно теребя край ткани на себе. Может это инфаркт? Эпилепсия? Она просто упала, пока готовила ужин? Диспетчер попросил попить воды и найти успокоительное, обнадеживая кротким «скорая в пути». *** Врачи прибыли в считанные минуты, но Джисон успел уже раз десять перекреститься, помолиться и отругать себя за неверие в силу божью. Он сидел на потёртом диване, рядом с матерью, что пришла в себя, точнее в мутное подобие рассудка. Ненадолго однако. В дверь постучали и Хан подорвался, чтобы открыть. В миг мёртвое спокойствие окатило волной слаженной работы медиков. Врачи окружили его маму со всех сторон, делая что-то непонятное, а Джисон мельтешил где-то рядом, пытаясь не мешать. Получалось отнюдь плохо. Медсестра расспросила его о произошедшем и, не получив какой-либо важной информации, остановила парня от нервного срыва просьбой найти у них дома полотенце и намочить его ледяной водой. Не понимая зачем и не зная где, Хан искал полотенце. Он слишком сильно переживал. Квартира вдруг увеличилась в размерах, превратилась в лабиринт с невиданным количеством замков и неизвестным местоположением ключа. Одного — единственного. Несмотря на странные и весьма натянутые отношения с мамой, с вечными эмоциональными качелями и горсткой недопониманий, он ей дорожил, как никем другим. Люди, бывает, обесценивают труд матери, её старания и страдания, но Джисон так не мог. Мама нужна ему. Нужна её небольшая, но поддержка, одобрение и наставления, как бы они ни были противны. Всё таки она не виновата в том, что оказалась нелюбима и потратила всю жизнь на воспитание сына и обглаживание мужа. Обычно полотенца лежали вместе с постельным бельём в шкафу спальни. Хан редко бывал здесь, оттого удивился мраку, обитавшему повсюду. Шторы задёрнуты и будто не первую неделю. Везде: на полу, полках, кровати, тумбочке, комоде, фоторамке — осела пыль. Комната испытывала одиночество, еле дышала, в последней попытке оживиться. Джисон отворил скрипучую дверцу, сразу замечая стопку всякого разного, мягкого и тёплого. Перебирая пледы, наволочки и скатерти, Джисон нащупал махровую ткань. Выдернувшись и оказавшись в руках парня, она развернулась, выпуская пакетик с белым порошком на пол. — Что за… — Хан больше хрипел, нежели говорил. Он поднял потеряшку, чтобы рассмотреть. Открывать боялся, но первая догадка — наркотик. Вряд-ли его мама прятала стиральный порошок, муку или соль в полотенце. Горло сдавило от подступающих слёз. Как такое успело произойти? Почему он был так сильно слеп? У мамы передозировка? Джисон вынес пакетик медперсоналу, из последних сил стоя на ногах, дрожащими пальцами отдавая белую смерть. *** Последние два часа прошли для Хана, как в тумане. Он помнит только отрывки фраз врачей «она не приходит в сознание, зрачки расширенны, высокое давление, температура не спадает» и «передозировка кокаином». Помнит, что сел в скорую, следуя, словно привязанный за бригадой. Помнит, как медсестра заставила его выпить успокоительное и всё. Тьма. Повсюду отвратительный запах медикаментов. Он осел в лёгких медицинских работников, забился в кожные поры больных, пропитал одежду посетителей и остался в волосах. Словно вечное напоминание о болезни, что ходит рядом, наступая на пятки. Белая плитка на полу, зелёные стены в коридоре и красные буквы на табличке у двери, что гласят «отделение реанимации». Как до этого дошло? Что привело его маму к решению начать принимать чёртовы наркотики? Или кто… Джисон был слишком погружен в свои проблемы, слишком жалел себя, ссылаясь на вечные ссоры родителей, слишком отдалился от семьи. Нашёл поддержку в других людях. В операционную спешит другая бригада врачей, они что-то говорят, кто-то командует и вопрошает о случившемся. Джисон не особо слушает, погруженный в собственные беды. Сзади плетется парень. Он присаживается рядом с Ханом и кладёт руку тому на плечо. Тогда Джисон и понимает, что перед ним Сынмин. В его глазах застыли слёзы и сожаление, будто случилось что-то страшное. — Почему ты здесь? — задаёт вопрос Хан и заламывает пальцы на нервах. Если у Кима тоже что-то произошло, то всё, что сможет Джисон — упасть к нему в руки и плакать. Сейчас сил на поддержку совершенно нет, но он может понять чужую боль, иногда этого достаточно, иногда это то, что нужно. — Минхо…он, — Сынмин говорил сипло, будто совсем недавно кричал, надрывая связки. Договорить не получалось, но Джисон и так понял, что мир должен рухнуть прямо в эту секунду. Два дорогих ему человека, два самых важных человека в его жизни, сейчас лежали на операционном столе и цеплялись за жизнь ногтями и зубами. В этом он уверен, ни в чем либо ещё, только в этом. Но что случилось? Насколько серьёзно пострадал старший? Он проиграл бой? С ним же всё будет в порядке? — Позвони Чану, пожалуйста — прохрипел Хан, вспоминая о друге, который обязан об этом знать. Возможно — он единственный, кто сможет мыслить сейчас. Даже, если будет переживать — а он будет. *** Они просидели у реанимации до рассвета, до того, как врачи вышли с утешительными новостями. Оба будут жить. В тот момент все трое выдохнули, казалось, весь существующий воздух. Но рано. Насчёт матери Джисона сказали лишь одно — восстановление займёт время и не мало. А вот Минхо… — Какая травма? — с замиранием сердца спросил Крис. За время ожидания он продумал тысячи исходов и сотни вариантов, где достать больше денег, в случае чего. Но он до последнего надеялся на удачу Ли, надеялся, что повезёт и в третий раз. Не повезло. — Сейчас сложно сказать, нужно подождать, пока господин Ли придёт в сознание, но у нас есть подозрения на счёт травмы левого глаза, — размеренно и с профессиональным спокойствием вещал хирург, — роговица повреждена и, к сожалению, не могу гарантировать, что глаз сможет полноценно функционировать. — Врач заметил накатывающую панику в глазах людей и поспешил добавить, — это не так страшно, так как лечится, не переживайте! — Можно к нему? — прошептал Хан с надеждой в голосе. Он больше всего на свете хотел увидеть Минхо, именно сейчас это было необходимо, словно воздух. — Он ещё в реанимации, мы сможем пустить вас, когда его переведут в палату, извините. — Медик поклонился им и скрылся за тяжёлыми дверьми. А Джисон пытался не расклеиться и не расплакаться прямо в коридоре больницы. Он дотерпет до дома. *** Парни попрощались, предварительно дав обещание, встретиться завтра, чтобы навестить Минхо и госпожу Хан. Джисона успокаивала мысль о том, что они живы и будут здоровы. Всё хорошо. Он просто дойдёт до дома и ляжет спать. Он хлопает входной дверью, разувается, снимает куртку и скатывается по стене. Хан только сейчас заметил отсутствие сил на что либо. Он закрывает глаза, откидывая голову к стене с тупым стуком, и тихо плачет. Его переполняют чувства пережитые за этот вечер. Жизнь любит делать сюрпризы, но она не разбирает их на плохие и хорошие, для неё всё эмоции, а значит и жизнь. Джисон сидел так очень и очень долго. По крайней мере, ему так казалось. Он не ощущал времени, оно затерялось в потоке чувств, оживших этой ночью. В замочной скважине зашевелился ключ, но Хан не закрывал дверь, отчего человек снаружи пришёл в минутное недоумение. Только потом квартира впустила не молодого мужчину с явным перегаром. Отец Джисона шатался во все стороны и валился с ног, имея явные проблемы с координацией. А ведь Хан помнит его другим. Он не пил долгие годы и теперь было понятно почему. Из порядочного работника, в полне хорошего отца и примерного мужа для общества, он превратился в алкоголика, что и слова связать не может. Практически. — Сон-а? — Он аккуратно, насколько это возможно в его состоянии, переступил сына и повернулся к нему лицом, — я развожусь с твоей матерью, надоело. И только сейчас Джисон понял. Всё это время ему не было плевать на родителей и семью. Он убегал, не хотел видеть и слышать, как разваливается самое ценное, что он хранил под сердцем. Разрушается его детство, его любовь и его безопасная крепость.