Alarm.

Иногда кажется, что весь мир вокруг с каждым днём теряет свои краски, пока не становится полностью серым. Выдыхаешь от холода, стоя на остановке — дымок полупрозрачный, отдаёт серым цветом; облака плывут, тоже серые, даже небо, что ничуть не удивляет в такой противный январь, одни лужи кругом, хоть сапоги резиновые покупай. Проходя мимо прилавков, в глаза Чимину бросились резиновые сапоги, о которых он уже успел подумать, да и позабыть. Те, будто назло, серые, как будто до этого были ярко-красные, только все краски высосала эта отвратительная погода. Чимин смотрит на небо. Серое. Давно оно такое? Может, уже неделю — как ни взглянешь, сплошной цвет. Кажется, что даже неба не существует за этой серостью, заполонившей буквально всё вокруг. Что самое смешное, наоборот, вокруг всё играет различными цветами. Чимин в задумчивости пропустил несколько дюжин воздушных шаров, пока шёл неторопливо по улицам, не обратив внимание на детей, что бегали по магазинчикам, разодетые по последней «детской» моде. Яркие синие комбинезоны даже не запомнились, не остались пятном в его волосах, таких же бесцветных. Всё вокруг будто теряет цвет с каждой минутой, если не секундой. Всё темное, словно клубящимся дымом ложится прямо на глаза, и это, будем честны, ужасно утомляет. Единственное, что не оставляет опустевшую чиминову душу равнодушной, маленький лесок, который видно с другой стороны его дома; там деревья высокие, темно-коричневая кора и зеленые сосны. Снег где-то лежит, но больше всего видно асфальт, это радует. Немного. Не нужно пробираться через маленькие снежные лавины каждый чертов шаг, как это происходило в декабре. Юнги плевался, что едва добрался до своего любимого магазина, потому что «ну да, кому же ещё нужно чистить эти грёбаные дороги, кроме меня?» Чимин уже несколько минут смотрит в одну точку, пока стоит на светофоре. Если точнее, он смотрел на свой дом — вон он, виднеется среди таких же девятиэтажных домов, заполонивших собой все дворы. Это странно, что он проходит мимо пятиэтажных зданий, идёт мимо детских площадок, невольно вспоминая прошлое. Вон там, на месте, где сейчас одно большое ничего, была горка, яркая такая. Там были, кажется, все горячо любимые им цвета, когда он был чуть младше, чем сейчас. Пускай и пару лет назад ему уже было за двадцать, он с особой любовью ходил мимо, смотрел на сидящих там учеников из школы, расположенной в соседнем дворе, и от этого улетал в какую-то неясную ностальгию. Возможно, дело далеко не в том, что сама горка пропала. Дело в том, как Чимин теперь видит это место. Как его воспринимает. Он пальцами находит в кармане пачку новых сигарет, которые прихватил с собой из своих запасов затворника — бывало в его жизни и такое, что он не выходил из дома неделями. Решает остановиться, прикуривает, щёлкая зажигалкой в тишине безлюдного двора. И это кажется ему громким, хотя казалось бы. Вокруг ни души. Когда это ненавистное человечество успело вымереть? Когда он доходит до дома, оборачивается на дорогу, заметенную снегом и дождем, морщится где-то в душе, на лице же не выдав ни единой эмоции; едет в лифте, прикрыв глаза в задумчивости и облокотившись на одну из стен. Кажется, прямо на зеркало, но это не важно. Хочется лечь спать, но разве его бессонница ему позволит так просто уснуть, не мучаясь от неудобной позы и еженедельно приходящих кошмаров? Чимин будет глупым, если действительно будет так думать. Когда он скидывает одежду, проходит дальше по своей комнате, кидает уставший взгляд на кровать и после кривит губы в неясной эмоции, кажется, это неприязнь. Когда он заходит в кухню, вспоминает сидящего на стуле возле подоконника Юнги. От этого становится грустно и хорошо одновременно. Чимин гладит кресло рукой, задумчиво бьёт по мягкой обивке, бросая взгляд на балкон. В нём резко просыпается желание зайти, осмотреться — давно он там не был, однако. С момента, как он стал видится с Юнги на общих балконах, про свой он совсем позабыл. Чимин клянется, что мусор, хранящийся там, он будет разбирать чёртову вечность. Он смахивает свои серые волосы со лба, когда особо сильный порыв ветра залетает в холодную квартиру, бьёт по форточке, проносится дальше, всколыхнув его чёлку. Ему сложно сейчас, в принципе, как и всегда. Он пил снотворное раза три на этой неделе, хотя сегодня только вторник; они, кажется, перестали ему помогать, раз он всё равно продолжает каждый раз просыпаться и ложиться с выдохом, полным страха и боли. Насколько сильным должно быть седативное свойство, чтобы он не просыпался от кошмаров? Уснуть он и просто так вполне способен, так что он задумчиво посмотрел на свои таблетки, чтобы потом задвинуть на самую дальнюю полку. Чимин тайно мечтает уже просто передознуть и потерять сознание (как одно из вариантов развития событий, может, ему повезёт и больше) В первое время после того самого дня Чимин просил оставить его одного, чтобы попытаться заснуть. Его спрашивали, как у него выходило заснуть после такого. Он никогда не отвечал. Никому не нужно знать о том, что он висел на турнике в своей квартире в попытке удушиться, каждый раз теряя сознание и соскальзывая с верёвки. Так он и «спал» — валялся без сознания целую ночь, а потом, соскребая себя с пола, выглядел ещё хуже, чем обычно. Тэхён понимал, что что-то тут не чисто, а потом предложил снять турник под предлогом, что Чимин бьётся головой каждый чёртов раз, когда идёт мимо. Пак пожал плечами, раскинув руки по дивану, на котором сидел, наблюдая за действиями друга, абсолютно игнорируя его встревоженные взгляды. Свитер с горловиной в июльский вечер, по мнению Чимина, не должен вызывать подозрений. То, что он начал курить, пожалуй, самое безобидное из всего, что могло произойти. Он мог придумать способы так называемого успокоения и получше — забыться, например, как там люди обычно делают? Пьют? Занимаются сексом? Пак про себя хмыкает. Ему жить то едва хочется — он своё желание жить каждый раз скребёт по углам разбитой души и порой это выглядит настолько жалко, что лучше он уже давно умер, честное слово. Алкоголь дело противное, на самом деле, Чимин ненавидит пить больше одного дня в несколько месяцев, так что спиться у него просто не получилось — плохо было также, как и морально, просто перенёс физическую боль на моральную, когда блевал в туалете, пока злой и раздражённый Тэхён пытался понять как ему помочь так, чтобы ещё больше не травмировать. Думалось плохо. Чимин эту затею бросил, взявшись за полное уничтожение собственных лёгких. Да и понять его было не сложно. Прямо сейчас, стоя посреди своей квартиры он тихо выдохнул, сел на то же кресло, на которое опирался. Оно скрипнуло; Чимин подумал, что его нужно выкинуть. Просто его желание сбегать от реальности, как сумасшедший, теряясь в алкоголе и других людях ему не совсем подходит. Он предпочитает вариться в собственном соку до последнего.

***

Тихо хлопает дверца ванной комнаты, Юнги сразу же глядит на часы — 07:09, он был в душе целых семнадцать минут, в обычные четырнадцать сегодня не уложился. Скорее, всему виной слишком горячая вода и слишком холодный пол в квартире, хотелось простого человеческого — побыть в тепле, пусть даже и в водичке, так даже лучше — водичка сразу убегает в канализацию по своему дальнейшему жизненному пути, задерживаясь на тебе всего каких-то три секунды, не то, что люди, которые способны не только задержаться больше чем на четыре секунды, так еще и оставить за собой здоровенный шлейф из воспоминаний, мыслей и прочего… Ясно, он застрял сегодня в душе потому, что до чёртиков много думает. Со скоростью света ныряя в тёплую, с вечера поглаженную любимую футболку, Юнги кидает полотенце на стул, чтобы потом опять забыть его повесить на дверь и оставить провисать на стуле, пока не сгниёт от переизбытка влаги. Такое уже случалось, вы слушаете человека с опытом, очевидно, забывчивого идиота, которого лучше не слушать. Он как-то забыл свои сигареты на общем балконе, которые потом украли какие-то дети, или дедок с восьмого этажа. В любом случае, Юнги благодарен этому человеку, кто бы это ни был, ведь он познакомился с несколько депрессивным Пак Чимином, который сейчас бродит по своей квартире и пытается чем-то заняться, Юнги готов отдать руку на отсечение. Чимин… немного суетливого и заботливого Чимина он уже встретил, когда они завтракали на кухне и за окном был, увы, не май. Он о себе тогда не позаботился, зато позаботился сосед — и кофту принёс, чай налил, сигареты отдал с концами, хотя там оставалось прилично так. Они в этом похожи — оба курят похлеще паровозов. Возможно, это плохо, возможно это выйдет им боком, но честно, когда Юнги начинал курить, хотел просто спастись от того опустошения, той боли, которую он испытал в сложные времена своей жизни — те самые дни, которые мы не хотим, чтобы повторялись. Юнги снова много думает о Чимине, не считает нужным обращать внимание на то, сколько порой времени улетает в его мыслях об этом парне со светлыми волосами. Он ложится на диван в зале, чтобы немного расслабиться, пока на плечах покоится полотенце, на которое падают изредка капельки воды с его волос, тотчас впитываясь в махровую ткань. Достаёт книгу, дабы немного почитать, но всё его внимание рассеивается ровно в тот момент, когда главный герой драматично курит, рассуждая о смысле бытия. Это у всех курильщиков так заложено, интересно? Он таки читает, но не проходит и семи минут, как он откладывает книгу на потом, то есть в долгий долгий ящик. Юнги любит читать, потому что он часто работает и ни с кем, кроме своего коллеги толком не общается; но стоило жизни свести его с Пак Чимином, так на чтение времени вообще не осталось. Чимин скидывал ему какой-то грустный смайлик в их смс — они слишком стары для всяких непонятных мессенджеров (преувеличивают), недавно вот учились пользоваться инстаграмом. Ну, как учились — пытались заново всё вспомнить, загрузили на каждый из аккаунтов звёздное небо и пошли курить. На этом их покорение социальных сетей, в целом, закончилось. Зато сам Мин отлично разбирается в онлайн книгах, особенно в аудио версиях; конечно, приятные голоса и четкая речь дикторов хорошо воспринимается, но тайная мечта Юнги — это читающий ему что-то Чимин. Даже состав сигарет — этот мягкий, звучный голос, медленно бормочущий что-то, неважно даже, что именно, остаётся у Мина на подкорке мозга. «Итак, здесь у нас дорогой немецкий табак… ну, логично, сигареты же немецкие, дальше что-то на дорогом, про шоколадные ароматизаторы… ну, ещё бы их тут не было, на губах этот шоколад, будто целую плитку съел, не жуя и не запивая…. Ты меня слушаешь вообще?» Юнги заслушивается чересчур. Он помнит, как медленно кивнул, забирая пачку из рук Пака. — Финдиперсовые сигаретки, короче, — мужчина отчетливо слышит, как Чимин фырчит от смеха, выдавая следом: — Какие-какие?! — Тебе двадцать пять или пять, чтобы не знать, что это значит «крутые»?! — Пак фыркает, парировав: — Тебе двадцать семь или семь, что ты такой душный? Они оба фыркают, а после Юнги вырывает из недавних воспоминаний назойливый чайник, крышка которого очень громко подпрыгивала в тишине его квартиры. Мин спешно убирает книгу на полку, когда проходит мимо, заставив бедный чайник успокоится, выключив газ. Он садится за стол и снова погружается в свои мысли, вперившись взглядом в пепельницу, машинально складывая руки в замок и слегка похрустывая бледными пальцами. После он медленно приподнимается, подходит к своему холодильнику, а другой рукой старательно рыщет в ранее вымытой посуде, в поисках горячо любимой кружки. Находится та быстро, Юнги наливает себе кипяток и достает купленный вчера малиновый чай. Пахнет от божественно ещё тогда, когда он разрывает упаковку, а пакетик с чаем опускается в чашку. Запах насыщенноё малины так и заполняет лёгкие, и хочется нюхать и нюхать этот чай, чем он, собственно и занимается, когда готовит себе завтрак, кладёт кусочки хлеба в тостер, а пока думает, хмурясь невольно. В тот ноябрь, когда они с Чимином познакомились — уже даже новый год прошел, какой ужас, Юнги ждал его на балконе больше часа, чтобы увидеться с ним, хмурым и не особо любящим людей, если присмотреться. Мужчина задумывается о том, почему он ждал его так долго и так открыто заявил, что хотел увидеться, а когда получил прямое приглашение от Чимина к нему в гости, внезапно оробел. Мин думает, что это потому, что они сталкивались по большей части случайно, а когда Юнги вышел на балкон спустя меньше чем полторы недели с их знакомства, он просто тайно и очень явно надеялся на то, что Чимин придёт, оттого и приготовил термос, чтобы не замёрзнуть сильно. Он размышляет об этом, а после цепляется за мысль, которая прочно оседает в его голове и думает, что она подходит под описание его эмоций в тот момент. «Интуитивно я знал, что он придёт» Это кажется вполне логичным объяснением, поэтому он перестаёт об этом думать, включая свой ноутбук и поставив перед собой свои намазанные маслом тосты и малиновый чай. Удивительно, что не кофе, уже хорошо. Перед тем, как сесть за завтрак, Юнги вспоминает что хотел посмотреть количество заказов на сегодня, выдыхает с некой раздраженностью — годы идут, а он ничуть не меняется. Поэтому шаркая своими тапочками по полу, Юнги проходит мимо зеркала и выдыхает, когда видит, что после душа его волосы стремительно сохнут и образуются в бараньи кудри, как их ласково называет его коллега. Юнги не знает, почему любит свои волосы больше прямые, но как-то сестра учила его пользоваться плойкой, а он, получив ожог, (пусть и первой степени, все равно мало приятного) решил для себя, что никаких больше плоек и утюжков. Он использует средство для укладки каждый день, но сегодня явно станет исключением, потому что волосы уже похожи на баранью шерсть, разве что поухоженней. Пока он стоит в комнате, решает переодеться, потому что странная у него привычка есть — принимать пищу уже полностью готовым. Он даже обувь надевает; ему кажется, что если поесть перед самым выходом, чувство насыщения будет ещё долгим. Поэтому нередко его можно встретить, жующим прямо в коридоре, полностью собранного. Выглядит забавно. У Юнги теперь нет сторонних наблюдателей. Он думает, покурить перед выходом или не стоит? Он смотрит на свое отражение, приглаживает волосы и, чуть улыбнувшись самому себе, хлопает дверью, оставляя пачку сигарет на столе в кухне. Если встретиться сегодня после работы с Чимином, будет чудно.

***

Капля, что собиралась на самом краю крана, наконец, упала в воду, разрушив тишину, но лишь на мгновение. Чимин не обратил на это внимание, продолжив сидеть в уже порядком остывшей воде. Уставившись в одну точку, он игнорировал стекающие с его волос капли, да и вообще, кажется, не замечал ничего. Не чувствовал холода, хотя его плечи и колени уже тряслись, не переставая, а кожа успела стать розовой и сморщенной от долгого нахождения в воде. Однако, со своими мыслями он, кажется, вновь отключается. Чимин не знает, зачем он залез в ванную, тем более в тот кипяток, который остыл лишь со временем. Прошло часа полтора, не меньше. Однако он всё больше погружается в болото своих мыслей, не чувствует по отношению к своим думам ничего, кроме равнодушия. Он думает, зачем живёт. Думает, как бы закончить побыстрее, да так, чтобы наверняка. Стандартные мысли, шаблонами ложащиеся друг на друга, превращаясь в один огромный серый комок. Чимин не хочет умирать, будем честны, не так сильно, как хотелось раньше. Сейчас уже стало так погано на душе, что никакой водой это не смыть — ни горячей, ни холодной, скорее всего, даже травами тут не поможешь. Он. Хочет. Спать. И желательно не проснуться вообще никогда. Странно, почему у него проблем с физическим здоровьем, (прошу заметить, очень важное уточнение), всё не так плохо. А вот вечные кошмары успели его порядком утомить, да ещё и спать не дают. Чимину хочется простого и человеческого сна. Не нужны ему никакие миллионы денег, любви, ласки и заботы тоже совершенно не хочется. Если только иногда, когда он сам уже не в состоянии себе помочь. Например, сейчас. Тэхёна, который сейчас находится вообще в другом городе, напрягать не хочется. Чимину вообще мало чего хочется, как выяснилось. Уснуть бы, да и поспать больше трёх часов и проснуться от того, что ты, наконец, выспался, а не от очередного поганого кошмара. После того самого дня, который Чимин ненавидит всеми фибрами своей души, он почти покончил с собой. Из-за его непрекращающихся кошмаров и рыданий Тэхён буквально силком таскал его по всем возможным врачам, в конце концов посадив Пака на транквилизаторы. Они должны были спасти бедного Пака от кошмаров и вечной тревоги, но это не помогло. Потому что из-за них начинались бесконечные вспышки гнева и агрессии, которые в самом характере Чимина неестественны. После осмотра в частной клинике ему поставили не особо утешительный диагноз — депрессия, скопившаяся за эту жизнь, объясняла тот факт, что транквилизаторы отказались действовать. Они, по словам врача, не особо подходящее лекарство для такого серьёзного психического заболевания. Чимин, будто отмерев, цепляется продрогшей рукой за скользящую от влаги керамику ванны, едва не падает в ледяную воду лицом, а потом, несколько погодя, всё-таки выбирается из ванной, идёт босыми ледяными ногами по не менее ледяной плитке. Но кто сказал, что для него это имеет значение? Он всматривается в своё отражение, на свои пухлые, синеватые губы, на волосы… И там же останавливается. В последнее время его преследует серость и мрачность этого мира. У него даже волосы серые; буквально, они такие серые, как это проклятое февральское небо. Он чувствует в груди нарастающий комок и зачёсывает волосы назад, гулко сглатывая. Он снимает промокшую насквозь одежду, остаётся абсолютно обнажённым, обрабатывая в голове желание залезть в горячий душ. Да такой, чтобы его кожа покраснела не из-за холода. Чимин уходит к шкафу, распахивает его, чтобы после этого наступить прямо на ледяную керамику, где всего несколько минут назад всё было заполнено водой. Одежда, брошенная в неё, оказывается откинута ногой подальше и благополучно забыта. Когда его волосы окатывает новой порцией воды, он прикрывает глаза. Поборов отвратительное желание сесть и разрыдаться прямо под обжигающим кипятком, он подумал, что увидь сейчас Тэхён то, чем он тут занимается, (это называется «селфхарм» — учтиво проносится в голове голосом Юнги), он бы явно не обрадовался такому методу незапланированной закалки. Да и Юнги тоже.

***

Сложнее становится, когда в голове пролетает сотни мыслей, а на деле это серый бессмысленный шум, который даже разобрать не в силах. Чимин сидит на балконе, молча курит, откинувшись на спинку принесенного из дома стула. Настроения никакого. Или сегодня оно особенно паршивое. Да и погода противная. Чимин ненавидит мрачную раннюю весну, а ещё ненавидит то, как на это реагирует. Потому что правду говорят, что весной психические заболевания обостряются. Он хмурится, чувствуя, что в глаза будто песка насыпали; эта бессонница изводит его хуже, чем отсутствие аппетита. Чимин может поклясться, что не помнит, когда ел в последний раз. Да и голода он как такового и не чувствовал. Он надеется, что когда упадёт в обморок никого рядом не окажется. Да и кому? Первое марта. Весна. Зима, вроде, ещё не кончилась, но теперь до лета определённо ближе. Чимин любил лето, когда был совсем маленьким. Сейчас он вообще ничего не любил, включая себя. Ну, и лето. В последнее время он чувствует себя ещё хуже, чем всё время до этого. В ноябре он хоть улыбнуться мог, а сейчас, казалось, мог только говорить, и то с трудом. За долгое молчание ему кажется, что он разучился вовсе. Всё так давит. Ему тесно сидеть в своём же теле, ему невыносимо хочется убежать туда, где нет этих отвратительных мыслей, кислой и совершено безвкусной еды; хочется, наконец, почувствовать себя свободным. Не в плане материально или духовно, нет. Он хочет освободиться от мыслей в своей голове, от дурных предчувствий, страха будущего и… много от чего, на самом деле. Он хочет умереть. Но, вот незадача, тоже боится. Он опускается взглядом на перила балкона и думает — да возьми и спрыгни, чего тебе стоит, всё равно жизнь никчёмна и бесполезна. Особенно у тебя. Из-за того, что ты не можешь этого выдержать. Но здесь Юнги. Сидит рядом, тоже курит и тоже молчит. Видимо, понимает, что настроение у Чимина не особо хорошее. Юнги только вернулся с ночной смены на работе, на часах восемь тридцать четыре утра, а небо вновь одно сплошное серое пятно. Какой это всё-таки кошмар наяву. И проблема в том, что никто из них не проснётся. В этот раз из нескромной коллекции Чимина они забрали вишнёвые. Горькие. Зато с вишенкой. Юнги думал о чём-то рядом тихо, даже не шевелился, лишь изредка прикладывая стремительно тлеющую сигарету ко рту, обхватывая её губами и зависая с ней, пока делал затяг. Курил он красиво, но Чимину становилось жаль его стремительно краснеющие пальцы. Он хотел сказать ему, чтобы докуривал быстрее и не морозил их так сильно, но не смог сказать и слова, лишь сжимал пухлые губы в тонкую полоску, вглядываясь в тёмную полоску горизонта. Серо. Мрачно. И он не знает, почему тяжесть этого мира так давит на его уставшие плечи. Он прикрывает глаза. Неясные образы, летающие в голове, никак не собираются в единую картину. Перед глазами — Юнги, затягивающийся сигаретой и медленно выдыхающий сизый дымок, которые сливается с небом и растворяется в воздухе достаточно быстро. Закрывает глаза — пустота, чернота… и вырванный из воспоминаний взгляд раскосых глаз. Родные, давно изученные вдоль и поперёк, от серой радужки до голубого кольца, обхватывающего зрачок. Когда те в удивлении расширялись, казались одним серым полотном. Чимин открывает глаза. Юнги сидит прямо, он же — боком. Мужчина сидит чуть впереди, ближе к концу балкона, из-за чего Пак, раскрыв глаза, видит его тёмный затылок и вишнёвую сигарету, зажатую между пальцев. Его любимую полосатую кофту он не увидел — та скрывалась под курткой. — Какого цвета мои волосы? — внезапно разрезает тишину хриплым голосом и тут же заходится хриплым кашлем. Юнги поворачивается к нему. Чимин ожидает услышать «серые», потому что так всегда отвечал Тэхён. А потом трепал его по макушке и дальше занимался готовкой его ужина. Потому что знал, что Чимин не мог есть, как и спать. Из воспоминаний его выводит непонятный скрип — Юнги повернул стул, сев напротив и внимательно на него посмотрел. — Светлые. Я не колорист, чтобы знать такие тонкости, но думаю, что это платиновый блонд. У меня в такой знакомые красились. Его пальцы внезапно коснулись его чёлки. Чимин едва вздрогнул от неожиданности, но не отстранился, наблюдая за тем, как Юнги осторожно касается его волос, мягко трогая их своими пальцами. Пак вскользь думает о том, что у него волосы будут пахнуть сигаретами и это ещё долго не пройдёт, но отчего-то это сейчас казалось неважным. — А ты почему спросил то? В зеркало давно не смотрел? — Чимин смотрит на него сухими глазами, которые где-то на глубине зрачков светились растерянностью. Он не знал, зачем спросил, поэтому выдал первое, что пришло в голову: — Я не знаю. Юнги хмыкнул, убрал руку, и вслед за этим исчезло и тепло его тела. Внутри всё сжалось у обоих. У Чимина потому, что он внезапно ощутил, как ему всё это время было холодно и то, какой тёплой была ладонь Юнги. У Юнги потому, что Чимина ему просто по-человечески жаль. Он никогда не видел, чтобы тот выглядел не таким уставшим, видимо, потому что поздно его узнал. Хотя, всему своё время. Он никогда не спрашивал, что с ним произошло такого, что он ушёл в такую глубокую депрессию. Это чувство поистине отвратительное. Ты будто чувствуешь весь спектр отрицательных эмоций за раз. Хочется вроде и плакать, а потом ничего не хочется. Чимина так часто катает по таким эмоциональным горкам, что он чувствует себя так, будто сходить с ума. Это больно… очень больно сидеть, прижимать к себе руки, чтобы не начать бить самого за себя за то, что ты такой слабый и ничтожный. Очень больно кричать на полу и биться в агонии, когда ты знаешь, что тебе никто не поможет, даже не услышит то, насколько ты устал и насколько тебе больно. — Как ты думаешь, — начинает Пак, смотря на Юнги, — нормально ли бояться того, чего ты сильно желаешь? — Как ты думаешь, почему существует фраза «бойся своих желаний»? Потому что наши желания не всегда хорошо для нас кончаются. Если взять ситуацию, которая не относится к нам с тобой — есть очень много в мире людей, которые хотят похудеть или наоборот набрать. Они сидят на голодовках, пытаясь избавиться от еды, вторые же едят всё подряд. Что мы имеем — желание может и исполнилось, но пострадало здоровье. Чимин мычит согласно, не отводя от него взгляда. — Ммм, ты прав. Но всё-таки… — он молчит далее, а Юнги улыбается. — Все мы люди, мы все чего-то да боимся. Несколько минут расслабленной тишины — между ними не было другой — пустой или напряженной, нет. Между ними всегда стояло спокойствие, больше похожее на смирение. Чимин смотрел на Юнги, хотел что-то сказать, но потом передумал, потому что внезапно налетевший ветер распахнул куртку, из-за чего ледяной ветер проник под одежду. Чимин едва не зашипел от такого. Юнги, молча застегнувший свою куртку, потянулся к замку на чиминовой куртке, застёгивая едва ли не до самого горла. — И как мы тут проторчали всю зиму, — бурчит недовольно старший, поправляя его воротник. Чимин отрицательно мотает головой и произносит хрипло: — Понятия не имею, — он пожимает плечами, смотря на то, как прямые волосы Юнги на ветру поднимаются, а из-за того, что Юнги стоит к ветру спиной, почти лезут в его глаза, заставив недовольно фыркнуть. Чимин внезапно заходится кашлем. Он прижимает руку к своему рту, несколько раз громко кашлянув. — Пойдём, пока ты не заболел, — Чимин машет рукой, когда заканчивает. — Всё в порядке, просто давно не пил и в горле пересохло. Нужно попить будет. Его голос буквально шелестел от того, как тихо он говорил. Юнги обеспокоенно взглянул на него, а после, поджав губы, поманил на выход. — Уже почти девять утра, нужно позавтракать, — доносится голос старшего из подъезда. Чимин внезапно чувствует, что ему стало дурно. Он хватается одной рукой за стену, тут же съезжая по ней рукой. Внезапно голова кажется очень тяжелой, его начинает тошнить. Он почти сразу же падает на пол именно в тот момент, когда Юнги поворачивается к нему лицом. Он уже не услышал, как Юнги позвал его, рухнул глухо на пол, не в силах больше держать своё ослабленное тело.