Единственный исход призыва – смерть

       Нет смысла расписывать то, как мы повторили ритуал и, столкнувшись с крахом, погрузились в полнейший хаос. Гробовая тишина, под которую до нас доходило смутное осознание тщетности, длилась долго. От избытка эмоций я долбанула подушку ногой. Подушка, перед этим хорошенько избитая, влетела в стул. Во избежание кровопролития решили разделиться – каждому хотелось побыть наедине.        Что теперь? Вот так, наверно, и думают беременные в 16... Вопросы обрушиваются с неба потоками града, без перебоя, передышки, пощады. Сыплятся и сыплятся, набивают ссадины, атакуют макушку, отскакивают от асфальта, пока ты, застигнутый врасплох, закрываешься, проклинаешь себя за то, что забыл зонт, такой бессильный против погоды.        Ладно бы одной мне влетело. Пережить негаразд, отвечая только за свои действия, проще...        Но Каллисто.        Я обрушилась на пол прямо в центре комнаты. Она такая маленькая. Такая голая. Письменный стол, шкаф-купе да двухместная кровать. Она такая убогая. Она не подходит ему. Он не должен так жить. Он не достоин такой жизни. Он должен быть счастлив с Пенелопой. Должен... Ох... Так что...        они никогда не встретятся?        Он не прошепчет, что готов отказаться от всего, только бы она была рядом, и никогда не назовет ласковым словом «принцесса»? Не воссияет на трибуне, как если бы первые лучики солнца пробились сквозь тучи после затянувшейся зимы?        Я чувствую себя не тем, кто стоит с ним под внезапно разразившимся штормом. Не тем, кто, матерясь, отчаянно снимает одежду, чтобы защитить драгоценного кронпринца от боли.        Я чувствую себя ливнем, заливающим Землю до Всемирного потопа. Заливающим жизнь. Отобравшим махом, по щелчку пальцев, планы на выходные, любимые блюда, дворец, коня, брошенного там на попечение конюхов, обязанности, общество, возглавляемое им.        Какая разница, мудак он по отношению ко мне или нет? Да, передо мной не самый лучший человек на планете. После вчера до сих пор трясутся поджилки.        Однако в первую очередь это – персонаж, которого я люблю. Хоть вживую это дается сложнее.        И он обречён. Обречён работать на ненавистной работе. Обречён медленно увядать во вселенной, где ему нет места, где прогресс укатился невообразимо далеко, потеряв империализм, фехтование и управленческое дело на страницах учебников по истории. Обречён рано или поздно узнать, что живёт в книге, где горе героя – ключик к сердцу читателя, инструмент, писательский приём, не более.        — Я чудовище. Лучше бы... я тогда умерла, — таращась в потолок, проронила я тишине. — Лучше бы... Лучше бы мама выжила, а я преставила лапки. Собачьей смертью.        Открыв шкаф, я взглянула на отражение. Шляпа повесила нос. Волшебница обладала крайне печальными глазами.        — И почему ты такая печальная? — задала я глупый вопрос ей. Она пристально смотрела. От тени, падавшей из-за козырька, цвет радужек сливался со зрачками. — Утри слезки. Сейчас что-то сообразим.        Я покинула комнату. Размышляющее лицо Каллисто подстегнуло чувство вины. Похоже, он просчитывал всевозможные варианты того, чем могло обернуться бездействие.        «Мы переберем все способы. Мы будем искать выход», — протянула телефон я.        «Советую начинать прямо сейчас».        — А... Э... Ну... — мозговой штурм. Буквально через пару минут мне в голову шибанула гениальнейшая идея. О чем я думала во время призыва? Чтобы Каллисто наступил на меня. Кхм. Бля. Бля... Бля-я-я... — Сука...        — Nani?        Ну, а вдруг поможет? А вдруг? Вдруг для призыва нужна причина? Вдруг без четкой причины не канает? Демонов же призывают по такой же методике, нет? Нет, это сумасшествие... Это сумасшествие...        — Кхм... — улыбка стала расплываться. Я попыталась опустить уголки губ, но это только ухудшило выражение моего лица. Я выглядела так, будто сдерживалась, чтобы не заржать. В общем, совершенно честно. Совершенно невпопад нависшей атмосфере. — Наступи на меня.        ...        Каллисто изогнул бровь, кажется, решив, что Переводчик сбоит.        — Наступи на меня, — чем дольше он смотрел, тем сильнее я понимала внезапность просьбы. Я зафыркала, пытаясь засунуть смех куда подальше, но не получалось.        «У тебя не все дома?»        — Да, — сгорая со стыда, призналась я, но переводить ответ не стала. Рина, блять. Уйми внутреннюю фетишистку. — Мне долго объяснять, почему вы должны это сделать, но попробуйте. Очень аккуратно. Очень нежно. Пожалуйста.        «Мы никуда не торопимся», — заинтригованный Каллисто очень, очень жутко заулыбался, подперев подбородок кулаком.        — Бля, нет, только не это, только не сейчас, умоляю, — я покачала головой с видом «я-не-хочу-не-буду-а-может-не-надо?», но гад холодно щурился. Ему не смешно.        «Ваше Высочество, вы обещали слушать меня беспрекословно».        «В том случае, если тебе удастся расположить меня. У тебя появился шанс. Почему ты хочешь, чтобы я на тебя наступил?» — перед кем угодно я могу держаться. Перед кем угодно. Перед любым. Лю-бым. Так почему перед ним не могу. Точно у загнанной в угол дичи, становится жарко от пота, бегущего по спине. Как. Как, блять, объяснять? «Я хочу, чтобы ты на меня наступил, потому что я люблю горячих мужчин в порыве страсти»? Ебись не проебись, пизда, это пизда...        — А почему вас это интересует, Ваше Величество? — не обращая внимания на патовость ситуации, невозмутимо напечатала я. — Может, вы тоже все это время хотели наступить на меня, но боялись признаться?        Каллисто блеснул ухмылкой.        На похоронах врубите Мателлику. Обивка красная. Бархат. Гроб черный, без крестов. Оградка в стиле готики. Без цветов. С репейниками. Прах развеять по морю. Ваза должна быть в полосочку. С черными точками. Заранее спасибо.        «Ты меня раскрыла. Раз наши желания совпали, ложись».        «Так. Подождите. Не насмерть!»        Положив телефон, он поднялся. Его хмык можно приравнять к свисту гильотины – кажется, это станет последним, что я буду слышать. Я жестом попросила подождать, чтобы быстренько настрочить предсмертную записку. Отлично. Отец, для тебя сниму блокировку.        Я легла. В йоге моё положение называлось позой «трупа». Символично.

Каллисто подошёл. Прощай, жизнь. Дура. Он же меня убьет. Он же меня ненавидит. Пиздец.        Внезапно занёс ногу, с неземной скоростью устремил, как будто норовил задавить таракана. Я зажмурилась, чтобы не увидеть вытекающий из живота желудок, но... ощутила стопу, слегка давившую на сплетение.        Не поняла.        — Тамада смешной и конкурсы интересные, — выдала я на одном дыхании, отползая куда подальше. Казалось бы, замогильное равнодушие, источаемое им, должно было смутить... — Красивые у вас туфли... Нога изящная...        «Когда ты сознаешься?»        «В чем конкретно?».        «Не придуривайся невинной овечкой. Я буду спрашивать, пока не получу ответа, мисс-наступи-на-меня», — вот привязался...        «Я буду молчать, пока вы об этом не забудете».        «К счастью, я обладаю хорошей памятью».        «Здорово! Ваша страна в надёжных руках», — иронизировала я, поставив крест на счастливом будущем. Для него я пешка оппозиции.        «Довольно. Это всё, на что у тебя хватило мозгов?» — я задохнулась от возмущения.        «Я прямо сейчас могу выставить вас за дверь. И вы попробуете последнюю идею. Вы проверите, попадете ли домой в загробной жизни», — агрессивно напечатав, я с нежной улыбкой вручила телефон.        Усевшись на отцовскую кровать, стоявшую параллельно столу в углу комнаты, я стала искать в себе признаки магии. Надолго терпения не хватило – пренебрежение моим интеллектом поубавило мотивации.        «Теперь понятно, почему многим не хочется сталкиваться с любимчиками в реальности. Разбивает хрупкое сердечко», — вместо того, чтобы слушать бурчание в пузе, накинем теорий.        С главного: дело вряд ли в пентаграмме. Потому что она свободно бродит по Пинтересту как мем. И вряд ли в одних свечах. Что интересно – сегодня Хэллоуин. По поверию, люди наряжались, чтобы выползшие твари приняли их за своих. То есть, день преобладания потусторонних сил над силами здравого рассудка. Нельзя сказать, что именно формула «пентаграмма+свечи+Хэллоуин» ключевая. Иначе бы случаи призыва были не редкостью. Выходит... Либо дичайший сбой Матрицы, либо что-то не так со мной.        Я – ведьма?        Да ну, бред какой-то... Хм... А я ведь и оделась как колдунья... И книги по Гарри Поттеру были частью моего взросления. В детстве, когда у нас был кот, частенько казалось, что я чётко понимала, что он хочет. По глазам. Мама удивлялась, как ты, мол, так определяешь, что у Живоглота болит, почему не ест и куда гулять ухвостолупливает. А что было отвечать? Но я была уверена, что это бушевал синдрома восьмиклассника. Что, получается, мы с ним реально без речи общались?        Хм... Экран телефона, возникший, когда я надумала прищуриться, чтобы проверить обстановку, отвлёк от умственной деятельности:        «Что делаешь? Я шагнул слишком далеко? Мисс-наступите-на-меня, вы больны?»        В переводе на нормальный это:        «Чем ты занята? Я наступил слишком сильно и тебя мутит, мисс-наступи-на-меня?»        Я мило улыбнулась. Положение вынуждает тебя говорить все эти вещи. И это так приятно.        — Watashi wa Rina desu. Ri-na de-su. Бедный Ваше Величество страдает склерозом в свои двадцать три. С вас ещё песок не сыплется? — пробурчала я, не рискнув перевести. Транслейт манил, но вместо того, чтобы нужно писать короткие фразы, я вернулась к языку жестов. — Я думала. Пойдем.        Мы заглянули в мою комнату.        — Это, — я ткнула пальцем в не заправленную кровать, — sore wa watashi... no... bed. Bed desu. Хоть бы так. В общем... Эм... Ты тут.        Потуги объяснится выглядели жалко, но, на радость мне, кронпринц воспринимал попытки спокойно. Хоть что-то.        — Doko, — он указал сначала на постель, а потом на пол, — de ne remasu ka?        Ага. Где спать... Я пожала плечами. По уму, надо постелить на полу. По статусу – на полу обязана спать я. Компромиссно – поделить кровать пополам, чтобы никто не был в обиде. Начхать, абы одеяло было своё.        — Три, — выставила пальцы, — варианта. Вы, Anata, тут, — я указала на пол, — или, — затем на кровать, — я, watashi, тут, — и наконец села на кровать, проводя линию, делящую постель пополам. — Watashi, anata.        — Watashi, anata? — хмыкнул Каллисто вроде бы с удивлением. — Anata wa on'nanokodesu. Ore wa otokoda.        Без Гугл-Переводчика точно не протяну. Отвечать сложно.        «Ты согласна спать с посторонним мужчиной?»        «Во избежание недопониманий, давайте проясним пару деталей. Я спала на земле. Я спала на сумках, в подземельях, в подвалах. Сидя, стоя, в позе эмбриона. Месяцами. Я могла спать в месте, где спало сразу пятьдесят человек, потому что у меня не было нормальных условий для жизни. Я вижу на тебе военную форму. Я считаю, что кем бы ты ни был, здоровье нужно беречь. Спи на половине кровати спокойно, если хочешь, я не против. Мне без разницы»

«Я спал на земле. Я спал в мешках, темницах и подвалах. Сидеть, стоять, поза эмбриона. В течение нескольких месяцев. У меня не было нормальной жизненной ситуации, поэтому я мог спать в месте, где одновременно спят 50 человек. Я вижу тебя в военной форме. Я хочу, чтобы все заботились о своем здоровье. Если не возражаете, спите спокойно на половине кровати. Мне все равно».

       Внимательно прочев, он, похоже, взглянул на меня как-то по-новому, раз отдал телефон с единственным:        «Откажусь»        Важная персона будет валяться на голом полу... Или на одеяле... Как так?.. А хотя... На моём одеяле... Хм... Хм-хм-хм...        — Тц, — вздохнула я. Может, всё кончится, и я оставлю одяльце нестиранным на память. Сожгу к чертям. — «Я живу с отцом. Мне нужно время, чтобы сочинить легенду твоего появления. Какое-то время ты будешь жить здесь тайно».        — Dou yatte?        «Отец появляется поздно вечером и уходит рано утром. Приходит домой переночевать. На выходные может пару раз зайти ко мне, но не более. Мы сделаем цепочку для двери, и вопрос решится»        «Глава не любит гостей?»        Нет, просто нужно время, чтобы вывести его из запоя. Работать больше не станет, деньги всё равно мне отдает, чтобы я оплачивала счета: дяденька в сорок лет не умеет... Говори не говори – толку не будет, а головняка прибавится. Скажу, что Каллисто иностранец – или сопьется на радостях, что дочь опору заимела, или, чтобы заиметь её побыстрее, начнет подмазываться. Или, что наиболее вероятно, задавать вопросы. Почему иностранец без документов, почему красноглазый, почему без дома, работы, образования, сидит у нас на шее... В правду не поверит. Он из тех, кто продается и много трепается. Там словечко, здесь словечко – и копы уже у дверей. Каллисто фактически нелегал. В какой-то степени, осведомленность отца поубавит неудобств для гостя... Негоже будущему императору по углам ютиться... Но отец... Отец, который не может сам подтереться без мамы... Который говорил, в общем-то, ровно то, что она позволяла...        — Он ненадежный человек. Я ему не доверяю, — написала я. В первую очередь нужно думать о безопасности. На моих плечах сохранность империи. Не знаю, правда, что повлияет на неё благоприятнее: наличие или отсутствие Регулуса. Но точно знаю: на мне отсутствие скажется положительно. — Я придумаю убедительную биографию. Вы должны подтянуть знание языка. Будете ездить со мной в колледж, чтобы быстрее освоиться.        По финансам, конечно, ударит... Проезд подорожал, 25 за одного. У меня студенческий, а у него... у него я.        За поздним обедом мы вели беседу. Яичница с кетчупом была удобоваримой. Переваливал пятый час, за окном смеркалось. Ливень отбивал марш по козырьку крыши, вода шумно сбегала по трубе.        «Какая фамилия твоего рода?»        «Сверидовы. Зачем она вам?».        «Какое положение занимаете в обществе? Для аристократии вы делаете слишком много ручной работы самостоятельно. Ты из разоренного рода?»        «Аристократия существует только в одной стране, в остальных давно вымерла. У нас давно нет понятия «прислуги». Люди сами заботятся о себе, вне зависимости от финансового положения».        «Здание принадлежит вашей семье?»        «Нет. Эти комнаты тоже не наши».        «У вас вообще ничего нет?» — ну да. Мы бомжи.        «Почему? У нас есть жизнь. Это не имеет значения, Ваше Высочество. Наше общество другое, привыкайте», — наверно, впервые так стыдно за то, что у нас скоро не останется даже на проезд. Отец, блять. Проебывает зарплату. Вот приедет через полчаса – убью.        «Я неприхотлив», — неожиданно сказал он. — «Я пришел без приглашения, но получил интересный приём. Благодарю за гостеприимство».        Для тебя это что-то типа экстремального туризма, что-ли? Мазо-... А. Чья бы корова мычала.        «Расскажи больше. Как работает это устройство? С помощью магии?» — Холодильник был унизительно маленьким, поэтому сверху стояла микроволновка. Похоже, концепция еды, нагревающейся в коробке, ему понравилась.        «Учёные покорили электричество. Это энергия, которая образует ток. Этот ток помогает микроволновке вырабатывать волны на специальных частотах. Они нагревают еду», — м-да, ляпни такое в обществе – придется прилюдно приносить извинения перед всеми физиками мира. Говорила мама: учи теорию. Надо было слушать. — «Вам любопытно?»        «Да. Насколько аппарат мощный?»        «Может испечь кексы. Хотите кого-то сжечь?»        «Это возможно?»        «К сожалению, нет. А вы планировали?»        «Если сюда удалось попасть мне, то может удастся кому-то ещё. У вас хранится хоть какое-нибудь оружие?»        «Да. Ваш кусок железа».

       — Пап, сколько ты сегодня заработал?        — Почему ты спрашиваешь, Рина?        — Сколько ты сегодня заработал? Отвечай.        — Триста. Это на неделю. А что?        — Почему так мало?        — Чего-чего?        — Почему так мало? Ты в месяц получаешь двадцать тысяч. Папа, где деньги?        — Ну, хорошо, давай я тебе посчитаю... Десять уходит на квартиру... Два на проезд... Два на топливо... две на еду...        — Два на проезд? Ты ездишь на машине. Ты мне врёшь сейчас?        — А, ну на машину!        — А те два на топливо тогда куда деваются?        — На сигареты.        — На бухло.        — Я пью для здоровья!        — Ты себя слышишь? — как же я устала от этого бреда. — Ты бухаешь для здоровья?        — Я пью понемногу! По пол рюмашечки за вечер! Тебе же мама ещё летом говорила, что вирус спирт убивает!        Накопленный поток мыслей накалялся, норовя выстрелить.        — Кому ты тут заливаешь. Я знаю, сколько уходит на еду, потому что я сама пишу тебе список. Ты думаешь, я не записываю, сколько мы тратим? Я веду учётную книгу уже полгода. Ты думаешь, я слепая? Или тупая? Или считать не умею? Или я, как мама, буду играть в пожалейку? Отец, где шесть тысяч?        — Какие шесть тысяч?!! Я что тебе их, рожу прямо здесь?!! Я же тебе уже объяснил! Всё уходит на квартиру! Ты цены видела? В стране инфляция!        — Ни черта ты не объяснил! На квартиру уходит половина. Или ты мне тупо врешь, что получаешь двадцать тысяч?        — Да как я могу тебе врать, Мир-... ой, Риночка! — как ты смеешь оговариваться именем матери?        — Ну ты и сволочь, — не нашлось у меня слов.        — Ну вот, был заботливым папой, а стал, оказывается, сволочью...        — Тебе самому не мерзко? Ты скоро будешь спать в луже собственной блевотины, пока твой сын воюет, а дочь сдыхает от голода.        Про брата ты даже не вспоминаешь.        — Ты сдыхаешь от голода? Как неожиданно! Что-то я не вижу у тебя признаков худобы или голодных обмороков!        — Ага, то есть, только когда я начну падать в голодные обмороки, ты подкинешь ещё сотку?        — Нет, конечно! На! На, забирай всё! Последнее с меня сними! Пойди и продай меня в рабство! Или сразу сдай в дом престарелых! — ну всё, началась истерика... — Тебе же от меня нужны только деньги!!! Я и так делаю для тебя всё, на работе пашу с утра до ночи, не отдыхаю ни в субботу, ни в воскресенье, времени нет на небо посмотреть, а тебе всё мало?!! Ну спасибо, доченька! Удружила! Это так заботливо с твоей стороны!        В пятнадцать лет я бы затряслась от страха и смягчилась. В шестнадцать, когда наступила злополучная зима, списывала на нервный срыв, на усталость, прощала, ещё и говорила «ну, как-нибудь протянем». Давилась чем попало, если б повезло – заплесневелым хлебом, от которого несло гнилью, а белые звёздочки вызывали тошноту. Бегала в магазин, прямо как мама, не зная, пробежалась ли только что по земле или по не разорвавшемуся снаряду, собирала вещи, носилась в подвал по первому зову сирены, повезло – похоронами не занималась, были ещё живы голуби, Павел с Тамарой. Это были самые тяжёлые девять дней, где на четвертый я выкурила сигарету. Давилась дымом, потому что одна интернет-знакомая упоминала, что табак притупляет аппетит. Курить под звуки взрывов, потеряв почву из-под ног, было до того безрадостно, что я начинала сомневаться: а будет ли жизнь продолжаться?        В семнадцать, до которых можно было не дожить, такое не прокатит.        — Да, отец, спасибо, удружил! Как ты можешь врать, вот так врать, врать мне в лицо, как врал маме в лицо, про родственников вообще молчу? Как у тебя совести хватает сейчас открывать рот и оправдываться, когда ты, извини, пиздишь как дышишь? Отдай мне шесть тысяч. Немедленно.        — Иначе что?        — Иначе я поеду к твоему начальнику, — процедила я. — Или подам в суд.        — Ты родного папу судом пугаешь?!! — ахнул отец, преподнося мои слова как нечто аморальное.        — Позвоню в органы. Пусть приедут, посмотрят, как мы тут живём. Чем питаемся. На чем спим. Пусть посмотрят, какое у меня душевное состояние. Отберут у тебя права...        — А что не так с твоим состоянием?!! — брызжа слюной, перебил он, но я не слышала.        — Мне семнадцать. Я пару месяцев перекантуюсь в детдоме и съеду. А ты останешься один. Один! Наедине с рюмашечкой. Ты даже за свет заплатить не можешь, и думаешь, что без меня сможешь протянуть?        — Так съезжай сейчас! Тебе с папой плохо, так съезжай, чего ты тут сидишь и жалуешься, если тебя всё не устраивает?        А.

Все слова иссякли.

Вот так, да.        Я подошла и отвесила ему пощечину.        — Потому что думала, что мы семья.        Развернувшись, я переступила порог комнаты и хлопнула дверью.        — Вот же чёрт... — отец что-то кричал, тарабаня в стекло, но я ничего не слышала – будто в тумане, прислонилась и ждала, когда крик заглохнет. Через минуту отцу надоело сотрясать воздух, требовать ответов, финала разговора, оскорблять, брать «на слабо» и обвинять во всех смертных грехах. Кронпринц, сидевший спиной к столу, наблюдал за мной. Давай, наблюдай. Не своди глаз. Может, поймешь, что мы не враги.        Сохраняя спокойствие на лице, я молча подхватила сумку, которая всегда стоит на видном месте – справа у проёма. Время перебрать запасы.        Сев на пол, положила её перед собой и стала составлять список необходимого здесь. Керосиновая лампа, керосин... Свечи вроде есть... Вода. Надо покупать воду... Респираторы... Старые сломались... Три штуки... Сухая еда кончилась в дороге... Консервы, печенье – всё пойдёт... Одежда... Одежда...        Я глянула на Каллисто. Атлетически слаженный мужчина нуждается в повседневной, но стильной одежде, подчеркивающей фигуру. У него лодыжки, по-моему, тоньше моих. Страшно представить, как идеально на него сядет образ «брюки-свитер-пальто»... В униформе, наверняка массивной от количества нашитого золота, он кажется принцем из сказки, – ключевое слово «кажется», – но социум вряд ли одобрит наши нестандартные вкусы.        Он перестал делать вид, что не замечает то, как я таращусь:        — Телефон.        «Почему ты так на меня смотришь, мисс-наступи-на-меня? Мечтаешь повторить?»        «Со страшной силой», — закатила я глаза. — «Завтра поедем покупать вам вещи. Покажу окрестности. Расскажу, как пользоваться технологиями. Попытаемся снова».        «Чем тебя не устраивает лучшая одежда в империи?»        «Меня всё устраивает, Ваше Величество. Вы отлично выглядите. Но вам нужно выглядеть соответствующе здешней моде».        «А если я не хочу? Ты заставишь наследника престола?»        «Я заставлю человека, которого в любой момент могут казнить».        Переписку прервал стук. Мы одновременно взглянули на дверь.        — Это папа. Рина, я могу войти?        Блин. Мать твою.        — Секунду!        Я подскочила, отфутболила сумку, с дребезжанием раздвинула дверцу шкафа и зашипела:        — Лезь. Быстро.        Будущий император, зыркнув с видом «я тебе это припомню», покорно залез внутрь. Подтянув ноги, двухметровая туша смогла уместиться. Благо, шкаф-купе был большим и свободным: вещи оставались запакованными.        Вау. Мир и порядок. Будто в старом-добром вчера, в котором спальня была целиком в моём распоряжении. Девственная чистота... О, чёрт, меч!        — Входи, — бросив железку под кровать, я села на постель, демонстративно уткнувшись в мобильный. Мне не хотелось смотреть на то, как он потопчется на пороге, а потом сядет напротив, рассыпаясь в невразумительных извинениях, походящих больше на перекладывание вины. Лапши на уши, точнее. Сценарий беседы предсказуем.        Так и случилось. Отец сжал руки, темные и испещренные шрамами, и охрипшим голосом заговорил:        — Прости.        Не прощу.        — Всё валится из рук... Всё так завертелось... Мы с тобой вдвоём на нервах...        По-моему, ты один как спрессованный кусок дерьма.        — Твоя мама... была для меня всем, — ну да. И стиральной машинкой, и духовкой, и горничной. — Не все... Такие сильные, как она... или как ты... Мы с ней много лет жили душа в душу... Есть очень много вещей, в которых она была лучше... Она со многим справлялась... Ты же знаешь, я не такой...        Чем и гордишься.        — Мне нужно время, чтобы привыкнуть к новой жизни... прийти в себя...        Серьезно? Да ты всегда таким был. Полгода привыкаешь.        — И сколько тебе нужно времени? Ещё год? Три? Лет десять? Не съезжай с темы. Изначально речь шла о деньгах. Куда они деваются? — беспощадно вернулась я к истине. Прости, мамы тут нет. — Ты увлекся азартными играми? Или со своими коллегами по цеху напиваешься?        — Ни то, ни другое... Почему тебя резко забеспокоили деньги? Мы же как-то до этого жили, — искренне не понимая, отец скорбно зашелестел: — скажи, я плохо тебя обеспечиваю?..        — Где шесть тысяч?        Нависло гнетущее молчание.        — Что ты собралась на них покупать?        Господи, блять, какой ты упертый. Пропил, значит?        — А что ты на них обычно покупал? — иронично спросила я.        — Я тебе уже говорил.        Лицемер. Переводишь стрелки?        — Запасы. Инструменты. Одна кисточка полтинник стоит, если не в курсе. Какую-то часть скину Руслану, — которому ты ни копейки не отсыпал, пока он там задницу рвёт под обстрелами. — Выдам тебе. Рассчитаю количество еды, которое нужно на месяц. Поеду, скуплюсь. Как обычно.        — Так чего ты в них вцепилась?        — У тебя сегодня зарплата. И деньги нужны сегодня.        — ...Ладно. Ты получишь свои деньги, — он вытащил кошелек из бананки, отсчитал шесть тысяч и протянул. Голос у него был из разряда «ледяного бешенства». — Ты довольна?        — Да. Спасибо большое, — сухо поблагодарила я, не чувствуя от шероховатых бумажек ни капли облегчения. По какой-то причине он не торопился уходить – мялся, будто хотел что-то сказать. Или умирал от стыда. Может, заедает совесть.        — Сейчас такое время, что мы с тобой должны идти друг другу навстречу... — заговорил отец, отворачиваясь. — Друг к другу прислушиваться... Я признаю, что очень сильно устаю и у меня часто не хватает на тебя времени или желания... Но я тебя очень сильно люблю... Ты – всё, что у меня есть.        Любишь. Что в твоём понимании – любить? Любить разве не находить время на осиротевшую дочь, несмотря ни на что? От чего ты вообще устаешь? Причем, десятилетиями? Ты же и раньше заливал всю эту чушь про усталость.        — Пап... Ты помнишь, какие цветы нравились маме?        — Конечно, помню... — секундный провис. — Ей нравились розы...        Не правда, она любила лилии.        — А каким автором зачитывалась?.. помнишь?..        — Нет, этого уже не знаю, — откровенно легко сказал он. — А ты?        — Помню, — усмехнулась я. — У неё была собрана коллекция книг Стивена Кинга.        Мир изменился только для меня.