Единственный исход призыва – смерть

             Под вечер Каллисто полегчало. Чтобы больше не повторять ошибок, я приготовила для него особую еду. Рабочий день пролетел незаметно: на искусстве блеснула знаниями истории, на практике – фантазией, получила отличные баллы и отправилась к автомату.        Какая-то мадамка, кажется, была недовольна моим растущим имиджем, потому что поджидала в очереди. В косухе, в белом, достающем до пят вечернем платье и шляпе, одногруппница производила фуррор. Богема. Чем страннее – тем лучше.        — Э-эм... — обратилась её подружка с кислотно-красными патлами, передавая мадамке чашку. — Почему... ты не перевелась?        Пройдя вперёд, я бросила копейку в разъем. Наидешевейший автомат в мире предлагал на редкость неплохой кофе, а мне бы не помешало бодрости.        Блин, ещё полминуты ждать порции... О, блин, позади ещё человек шесть. Кому-то, похоже, на порядок хуже, ха-ха.        — Эй? Алло? Мы к тебе обращаемся, — настояла патлатая, а я вздохнула. Блять. Пятница должна быть счастливой, а не напряжной.        — А... Я тебя не заметила. Ты что-то говорила? — взглянув на неё как на говно, максимально негромко поинтересовалась я.        — Почему ты не перевелась? — повторила та.        — Разве тебя не предупреждали? — вклинилась мадамка, изображая озабоченность чужими проблемами. Она отхлебнула горячего. Наконец-то и моё готово...        — Наверное, это вас не предупредили... — вскинула брови я. — Я никуда не уйду. Меня здесь все развлекают.        — Тебе что... нравится? — видно, ей хотелось добавить «терпеть издевательства», но пришлось заткнуться из-за прошедшего препода.        — Всем нравится смеяться, — улыбнулась я. — Я – не исключение.        Все произошло быстро. Взмах. Вспышка боли, вода, растекающаяся по кофте, чернеющий развод на рубашке, опустевший стакан в её руках и прокатившаяся тишина. Секундное замешательство – я резко плеснула кофе прямо ей в морду с визгом:        — Ой, ай! Ая-я-я-я-яй, жжет, жжет! Больно, больно! БОЛЬНО! Больно! Горячее! Печет! — и разрешила слезе, выступившей невольно, скатиться, пока мадамка закрыла рожу юбкой платья. Больно, да, сука? Я громко заплакала: — Прости! Рука дрогнула! Прости! Ой, ай! Ая-я-я-я-яй, жжет, жжет! Зачем ты это сделала?!! Зачем ты меня облила?!!! Зачем?!! Что я тебе сделала?!! Зачем?!!        Гения, захлебываясь слезами, не додумалась заорать, – конечно, ей сильнее досталось, – а я, обтряхиваясь, подскакивая и громко плача, привлекла внимание тех, кто проходил мимо, и тех, кто, к счастью, не успел уследить за происходящим и ринулся первым делом ко мне:        — Что случилось? Тебя что, облили?        — Боже мой, да ты мокрая насквозь! Снимай кофту... — какая-то старшекурсница стянула с себя толстовку. — Вот, возьми, ты простудишься...        — Что тут, блять, происходит?        — Да-а, — заливаясь и трясясь, всхлипнула я. — Она облила меня кипятком, я стала отряхиваться, дрогнула рука, я её облила... Я не специально, честное слово...        Ребята из, кажется, курса фото, сжалились:        — Спокойнее-спокойнее, дыши... Почему она это сделала? Вы поругались? Или это случайно? — я заревела сильнее:        — Я не знаю! — шмыгая носом, я послушно надела толстовку и трясущимися руками прижала куртку к груди. — Мне очень больно, мне нужно в медпункт, у меня очень слабое здоровье... Кажется, у меня ожог... Всё печет... Ног не чувствую... Пожалуйста, помогите мне найти его... Я там ни разу не была...        — Ты! Ты ебнутая! Ебнутая... ебнутая... Сука... убейся об стену, тварь... — в бреду шептала мадамка, пожирая алыми от бешенства глазами. — Чтоб ты сдохла...        Внезапно она сорвалась с места, занося руку для удара. Не успела я отпрянуть, как разбесновавшуюся оттащили.        — Вы что, не видите, как она напиздела?!!        Я застыла с видом маленького напуганного котенка. Поджав губы и шмыгнула носом, молчанием я выразила глубокое потрясение.        Подружка попятилась, рассчитывая остаться в тени.        — Да я же сама видела, как ты её облила! — ахнула девушка, отдавшая мне вещь. У неё была располагающая внешность: немного пухленькое, милое лицо, дополненное очками, подчеркнувшими, кажется, её интеллект. — Это уже переходит все границы! И что, что она приезжая? Уже весь колледж знает, что она человека спасла, хотя ей самой тяжело, а ты всё о своём?!! Как это понимать? Мы точно в двадцать первом веке?!!        Каллисто, я куплю тебе глазное яблоко за то, что ты появился в моей жизни... А слухи быстро разошлись, однако... Чёрт, а ведь и правда печет... Мокро, липко, неприятно, чувствую себя общипанной курицей... Хе-хе, ну, щас оттянусь...        — Я тоже видел, что ты первая начала, — парень, по-моему, тот самый, что шарахнулся от меня в столовке, зыркнул на поднявшуюся мадамку исподлобья. — А ты ещё и с кулаками лезешь! Я был о тебе лучшего мнения.        Из ниоткуда материализовался солидный, рослый мужчина, напоминающий внешне профессора, а словесно – поэта: голос у него проникновенный и хриплый.        Куратор моего курса.        — Что случилось, дети? — я прикусила язык, чтобы не ухмыльнуться в приступе злорадства. Девушка, сжимавшая мою ладонь, провела краткий экскурс, после чего окружающие наперебой заверили, что являлись свидетелями.        — Я отведу Рину в медпункт.        Подойдя, препод склонился ко мне:        — Не беспокойся, я оповещу, что вы задержитесь. Идите.        Обернувшись, я наблюдала за тем, как столпотворение, озаренное светом автомата, исчезло за поворотом.        — Тебе очень плохо? — То, как люди метались, заваливая беспокойством, поддержкой и сочувствием, шелохнуло нечто такое, о чём я давно забыла. — Эй-эй, ну, не плачь, всякие уроды бывают...        — Спасибо... что помогла. Спасибо... — рукав черной толстовки впитал слёзы, а волдыри, по ощущениям обсыпавшие кожу, стали меньшим из зол. — Из какого ты курса?..        — Мультимедиа, первогодка. У нас спаренные пары. Ты меня не помнишь?        — Давай познакомимся ещё раз? Память проблемная, тяжело всё запоминаю, — скользнула надежда: может быть, травля подойдёт к концу?..        — Конечно. Зови Анчей, — я усмехнулась краем губ: энергии на больше не хватало. Офигеть, почему за месяц Анча мне не примелькалась? Мы что, ходили в одни аудитории, но банально не сталкивались? Или реально я рассеянная до чёртиков? Скорее-всего, последнее. — Знаешь, чувствую себя виноватой. Прости.        — За что?..        — За то, что не встала на твою сторону раньше.        Дверь медпункта эпически бахнула: на пороге возник кронпринц, моментально изменившийся в лице при виде меня, корчущую из себя великомученицу. Повезло, что доктор убежала к мадамке, не застав громогласное:        — Кто?        Быстрыми шагами он приблизился, вытаскивая телефон. От возросшей жажды убийств на душе потеплело. Появление психа... то есть, персонажа, существовавшего сугубо на страницах комикса, несказанно обрадовало.        — Daijobu, — подмигнув как ни в чем не бывало, я написала: — «Давайте отметим это радостное событие?»        Прочев, кронпринц сунул треснутый экран в нос:        «Ты слишком довольна для пострадавшей. Где реки слез?»        «Вы ждали, что я попрошу зарезать обидчиков в темном переулке?» — увлеченно предполагала я. — «Или вы хотели меня утешить?»        «Хорошая идея», — со святой простотой ответил Каллисто, непонятно как восприняв машинный перевод. — «Если это станет для тебя утешением, я отсеку руку, которая держала тот стакан».        Подперев голову рукой, я растеклась в улыбке, не скрывая, что осчастливлена по уши. Эх, жизнь моя жестянка, бледная поганка. Приятно слышать угрозы от человека, способного реально встать и воплотить их в действительность.        «Лицо виновника горит от кипятка. Думаю, у него сильный ожог. Поэтому мы в расчёте. Как отомстить другому человеку я уже придумала», — где там игла...        — Чтоб ты, падла, слегла с ангиной, — от всего сердца пожелала я.        Прокол. Из пальца тут же заструилась кровь. Слизнув её, я с предвкушением хрустнула пальцами. Посмотрим.        «Что это было?» — твоя сожительница полна странностей, да?        «Проверим, как работает магия», — помнится, в каком-то аниме был схожий принцип. Конечно, мала вероятность, что я с первого раза угадала, но было странно, что мне не повезло страшно навернуться сразу после пожелания Каллисто всего хорошего. — «Сделайте ставку, придет она в понедельник в колледж или нет».        Он покачал головой, жёстко улыбнувшись.        «Не знаю, как с такой интригой доживу до понедельника».        «Солидарна. Поехали домой».

***

       Обычно суббота – день лежания на диване. Прекрасный день, с появлением тайного сожителя притерпевший перемены: теперь это стало «праздником» генеральной уборки, где мы, вооруженные щетками, разбили обязанности пополам.        По правде сказать, искренне боялась, что получу пронизанный омерзением (или жалостью) взгляд, фразу вроде «продай униформу, найми горничную» (либо «таков удел женщины»), поэтому была рада, не услышав ничего подобного... Разве что его пробрало от унитаза. С видом грешника, отбывающего наказание в аду, Каллисто перешёл от теории к практике. Порадовало, что гнев не был обращён на меня.        «Почему бы главе не счищать самостоятельно своё дерьмо?» — выразился примерно так, закрывая лицо рукой. Я была готова не то умереть от стыда, не то забить от стыда отца насмерть. На вопрос, почему я бездействую, пришлось ответить: честно пробовала, бесполезно.        «Раз ты бессильна, сегодня состоится наше знакомство. Не беспокойся, он вылижет каждый сантиметр».        «Скажите, после вашего знакомства отец выживет?»        «Посмотрим по обстоятельствам», — я не могла не улыбнуться. После этой фразы я убедилась, что он чокнутый. Чокнутый по делу.        Ура! Несколько мучительных часов позади! Пол блестит, раковины сияют, сожитель переживает в гостиной личную трагедию, никто не мешает! Ну да, мыть полы унизительно, удел аристократа – балы, политика да интриги, которые, по мнению светского общества, на порядок выше по важности, чем забота о чистоте... Едва потянулась за карандашом, как вздрогнула от смс:        «Комплимент». Ты, как погляжу, входишь во вкус? Телефон подарен не для того, чтобы быть вездесущим! Ну, а может, и для того...        «Это была не шутка..?» — попыталась я откреститься.        «Не ты ли давала слово, мисс-наступи-на-меня?» — Ой... Кажется, дождь начинается... кажется, дождь начинается...        Такими темпами закончу его фанарт в старости. Работенки там реально много, так что, очень может быть... Моё ознакомление с манхвой немного странное. Узнала о ней не из мема, не из рекомендации, не из «Мангалиба» даже... Поэтому, решила, что накину по памяти то, с чего все началось.        Надев лучший свитер, я сходила в коридор. Скрип дверцы. Чехол овеян прохладой. Приятная, родная тяжесть, вжик молнии. Умостившись с гитарой, по-хозяйски провела пальцем по струнам, подтянула парочку – со временем напряжение слабеет. Каллисто, заметно заинтригованный, бахнул стулом напротив отцовской постели. Резко сокращённое расстояние заставило нервно поежиться. Зритель чересчур близко и чересчур пристально таращится. Похороните заживо.        Живём один раз. Смах невидимой слезы. Вздох.

       Словно по мановению волшебной палочки, разлился перебор. Такой загадочный. Манящий. Такой иронично подходящий под жизнь, перевернувшуюся с ног на голову тридцать первого октября.        — Я... искала тебя,        годами долгими.        Искала тебя,        дворами темными.        В журналах, в кино,        среди друзей,        и в день, когда нашла... с ума сошла!        Я никогда не пою в полсилы. Никогда не останавливаюсь. Если начинаю, назад дороги нет, я срываюсь и лечу, подхваченная ритмом боя.        — Ты!        совсем как во сне!       Совсем как в альбомах,</i>        Где я рисовала тебя гуашью!        Я никогда не пою слащаво. Маленькие девочки из интернета злят, когда развращают эту песню. Они поют недостаточно громко. Недостаточно зло, недостаточно красиво, и я, давно перепрыгнувшая их всех вместе взятых, выжимаю максимум. Вздох можно превратить в искусство, скачок с тона на тон – в оружие, плотный надрыв, рассыпанный вибрато – в желание танцевать.        — Дальше        были звонки, ночные больше,        Слезы, нервы, любовь и стрелки в Польше,        дети... но не мои, и старые зазнобы.        Куришь каждые пять...        мы устали оба.        Закрываю глаза – перестаю видеть, забываю обо всём. Не помня, как дышать, позволяю драйву захлестнуть с головы до пят, прогнаться по венам ядовитым потоком кипятка.        — Ты!        совсем как во сне!        Совсем как в альбомах, где я        рисовала тебя гуашью!        ...Годами долгими,        Ночами темными,        Годами долгими...        Я поддамся. Только сегодня я поддамся тому, что закипает в груди, только сейчас я загорюсь азартом, блеском, наслаждением от того, что в это миг ты смотришь только на меня, что я захватила тебя, очаровала пробирающим до дрожи тембром, сильным, мощным, поставленным, натренированным годами, ухмылкой, играющей на лице так раскрепощенно, как никогда, ровно как игрой прищура, ровно как и лихим качанием тела в такт, как и пальцами, скользящими по грифу с небывалой свободой.        — Ты!        совсем как во сне!        Совсем как в альбомах,        где я рисовала тебя гуашью!        Расплескавшись, умру, заглянув в твои глаза, сверкающие, будто драгоценные камни, и сразу воскресну.        — Ты!        совсем как во сне!        Совсем как в альбомах,        Где я рисовала тебя гуашью!        Я плоха в комплиментах, словах, поддержке. Всё, что мне остаётся – существовать от куплета к припеву, мешая трепет с картинкой твоего увлеченного лица, оголять, как оголяют нервы, то, что невозможно выразить.        — Я искала тебя, годами долгими        Искала тебя, дворами темными        В журналах, в кино, годами долгими        Искала тебя, ночами...        Всё, что мне остаётся – скользить от припева к перебору, степенно стихая. Хвататься за голову, понимая, что пробегаюсь по лезвию ножа, задвигая здравый смысл.        Последняя нота погасла. Мужчина, будто бы вырвавшись из оцепенения, поаплодировал. Лестное внимание.        Обледеневшая изнутри, хрустнула руками, которые перестала ощущать после первого припева. Накал напряжения, достигнувший пика, спадал, разжимая внутренности. Сбив его потягушками, я отложила гитару и тут же столкнулась с Переводчиком:        «О чём эта песня?»        Пожимание плечами.        «Обо всём и ни о чём», — ёмко ответила я.        «Какое у тебя желание, раз ты так постаралась меня впечатлить?»        «Я не старалась. Наверно, вас несложно удивить».        «Почему не ответишь, о чем песня, человеку, которому она посвящена?»        «Это один из моих секретов», — настырный какой.        «Вот как?» — боже, меня пугает твоя задумчивая мина... — «Признаться честно, не ожидал. Я не слышал ничего более необычного до сегодняшнего дня».        Когда я, справившись с адаптацией, осознала, что получила похвалу, то с недоверием взглянула на наследного принца. Охотно верю, что в сравнении с каким-то Бетховеном рок звучит свежо, но ты правда рвешься размазать моё достоинство?        «Я победила?»        Кронпринц закатил глаза.        «Не радуйся слишком сильно, я возьму реванш»        Что-ж, отлично. Супер. Придется писать завещание.

***

       С завещанием не прокатило – перед отцовским приездом я села сверять счета с показаниями. С бумажками, пахнущими типографией и когда-то непонятными циферками, мы были в плохих отношениях. Заполняя их, я начинаю закапываться в воспоминания о маме. Мысль «она бы точно знала, как надо» развивается, и если через минуту в уме оживает её образ, то через пять минут – день смерти.        — Пизда, — чуть глаза не вывалились из орбит. Минимум тройка ушла на одежду, полтысячи на гигиену сожителя, тысяча отложена проезд, на автомат уходит, грубо говоря, по сороковнику, если на двоих... Что получается?.. 3500, 4500... Получается, если больше не брать кофе, останется... — 1500.        Пригладила волосы рукой. Из этой полторушки вычесть счета... Остаётся...        — 800-900, — на этом моменте я бросила карандаш на тетрадку. Встала. Агрессивно заходила по комнате. Нужно искать подработку. А учёба?        «Забить на всё, кроме профпредметов», — рассудила я. До стипендии, – пятисотка лишней не бывает, – ещё месяц.        Вытянула из кармана телефон. Сразу на понятном мне языке, кажется, написал Каллисто... Соседний чат важнее...        «связь есть, могу говорить. как ты?»        Иногда брат подбрасывает денег. Хотя я никогда не прошу. Да и не пишу, только отвечаю, чтобы не мешать. Знаю же... где он.        «А слушать гс-ки можешь?»        «давай, тока быстро»        Я набрала в рот побольше воздуха.        — Короче... — я скосилась на Каллисто. Шестерёнки активно завертелись. — Ты мне не поверишь, но скажу правду. Я на Хэллоуин нарисовала пентаграмму в туалете. И она сработала. У нас в толчке появился... Живой человек. Настоящий. Я серьезно, я не больна, вышлю фотки. В общем, он говорит на другом языке, но мы пытаемся общаться через Транслейт. Я пробовала его вернуть, но пока не получается... И теперь мы живём вместе... Папа ещё не в курсе.        Переслушав гс, я поняла, как тупо звучит рассказ. Прямо та самая «охуительная история» из мемного паблика. Приложим фоточки и скрин из манхвы. А ещё лучше...        — Ваше Величество, — обратилась я, захватывая кружочком Телеграма красноглазую рожу. — Kyoudai.        Ваше Величество нахмурился, ничего не поняв:        — Kyoudai wa daredesu ka?        — Ай, не важно... В общем, Рус, вляпалась. Сам видишь, — и отправила.        Ответ пришел через минуту.        «ага... постараюсь скинуть что-то»        «Стой, а ты? Оставь себе, я отца буду террорить... Погоди, у тебя ВООБЩЕ нет вопросов?» — о, ответное гс...        — Сеструля... Я щас слишком пьяный, чтобы разговаривать... Вот те, смотри, деньги... С папой вы как-нибудь договоритесь... А я, как протрезвею, че-то подкину... Товарищ не пристает? Скажи ему, чтоб на работу шёл... Всё, давай... — на фоне какой-то мужской голос гнал трехэтажный, немного шума – запись кончилась.        — Сумасшедший, — обнаружив пополнение на две тысячи, покачала головой я.        «Что ты делаешь?» — а, так вот, что кронпринц спрашивал...        «Распределяла финансы»        «Чей это голос?» — ого, смс-ка на глазах родилась.        Сгребла кучу папок, – чеки, договора, бланки, отчёты, квитанции, собранные ещё мамой, – и поместила обратно в сумку. Сумка, увесистая для тары с макулатурой, запряталась в шкаф.        «Вам интересно?»        «Да, мне интересно, кому ты отчиталась. Кто это? Твой жених?» — чуть не подавилась кофе! Пресвятой Хийка и все его подчиненные, что за идиотские мысли лезут тебе в башку? Вдох. Выдох. Что смотришь с издёвкой? А? А? Тебе смешно? Тебе смешно?!! Ненадолго...        Отец был застигнут врасплох нашим возвращением с разведывательной прогулки. Для него все выглядело так:        — Привет, пап! — вваливаясь прямо в одежде в комнату, я изо всех сил привлекла рюкзаком внимание, сосредоточенное исключительно на пиве и Ютубе. Он был худощавым, давно бритым, громко топающим, и по большей части напоминал формой черепа перевернутое яйцо. Острый подбородок, высокий лоб, складки между бровями. Повезло, что мои от мамы, а то было бы такими же толстыми... Я с предвкушением концерта открыла рот: — Знакомься. Каллисто.        Наушник выпал из отцовского уха.        Иностранец с ослепительной улыбкой, сметающей страны кровожадностью, вселил ужас появлением. С трудом удержав в руках банку, торопливо взвелся на ноги. Повеяло неловкостью.        — Андрей, — протянул руку тот.        — Приятно познакомиться, — саркастично хмыкнул Каллисто, сжимая её чуть ли не до хруста. Наблюдая за тем, как они молча смотрят друг на друга, я словила себя на мысли, что две реальности сплетаются. Человек, на которого всегда было глубоко плевать, вдруг стал неизбежным злом. «Какой-то там рисованный парень» смерил отца испытывающим взглядом.        «Сейчас ты мой жених. Отложим линчевание», — я была до того невозмутимой, что он, пробежав глазами по тексту, изогнул бровь так, будто прочел самую нелепую вещь на планете. Ничего не говоря, он странно усмехнулся и пожал плечами, мол, как пожелаешь, пять минут погоды не сделают.        — Ну, э... Присаживайтесь... — потерянно махнул на стол отец, застыв на кухне. — И откуда... Каллисто приехал?        — Из Японии, — я обнаглела и ухватила кронпринца под локоть. Хе-хе, отпадный выдался повод... — Мы давно знакомы. Он головосносящая личность.        Жалко, отсылку на голову медведя поняла только я... Так, не лыбиться, не лыбиться...        — У нас к тебе серьёзный разговор, но это потом! Сейчас обед. Вытащи чего-нибудь пожевать, — отец повиновался, отчаянно изображая неземную радость встречи. Пока он, перебирая каждую полочку, добирался до печенья, лежавшего в кладовке, мы с Регулусом быстро обменялись телефонами.        «Ты назвалась будущей императрицей, не спросив у наследного принца разрешения?»        «Точно так же как и вы переехали ко мне жить без моего согласия», — хотя, отчасти вина за мной, я же его призвала... Так, НЕ СУТЬ.        — Доченька, что-то я не вижу печенья...        — Нижняя полка слева.        — Нет там ничего... — суеты навёл, будто потребовала найти иголку в стоге сена...        — Руку засунь между мешками.        — А, нашел...        Чаевничание сопровождалось миллионом вопросов, и чем ближе приближались к осевшей на дне заварке, тем сильнее папуля подкатывался к обещанному «серьезному разговору». Судя по ронянию всего подряд и быстрому тону, ждёт че-нибудь про беременность. Вон какой зелёный, хе-хе.        — Ну, в общем, — по окончанию блиц-опроса я приступила. Мучать. — Мы долго думали...        Завертела ложку в руках.        — Не хотели признаваться...        — ...        — Долго спорили, как будет лучше...        — ...        — Но в конце концов решили, что нас не пугают ни финансовые, ни бытовые трудности...        — ... — насладившись отцовским оцепенением, я звякнула ложкой по блюдцу.        — Поэтому мы съедемся. Будем жить здесь, пока не встанем на ноги, — да, охуенный план, надёжный, как швейцарский часы.        — Подожди... — будучи в курсе о языковом барьере, отец медленно, раскладывая по фактам, заговорил: — Он не знает языка. У него нет жилья. И он нигде не работает. Но он будет жить у нас на мои деньги? Я правильно понимаю?        — Да.        — Я против, — обрубил он.        — Зато я за.        — Будем ругаться? — молча, выслушивая объяснения, расписываемые как для маленькой ляли, я проклинала себя за то, что пошла на поводу малахольного сожителя. — ...До твоего совершеннолетия я имею право решать за тебя.        — Вау, как интересно девки пляшут, — наползла холодная улыбка. Я поднимаюсь. — Что-то до этого момента ты не бежал решать за несовершеннолетнюю меня юридические вопросы, вроде съёма этой квартиры. Я рада, что ты проснулся до того, как я получу право официально распоряжаться своим имуществом. Дело в деньгах? Хорошо, через два месяца я подписываю документы и продаю мамину дачу. Я устраиваюсь на работу, Каллисто на завод, и мы больше не попросим у тебя ни копейки.        — Да я же не против! Живите! — подскочил, как ошпаренный, отец, перебивая и жестикулируя. — Я же о тебе волнуюсь! Мы не можем быть уверенными, что он не хочет на твоём горбу в рай въехать!        «Как ты въехал на маме?» — едва не слетело с языка.

— Сколько вы знакомы? Где вы до этого общались? В интернете? — последняя фраза пропитана насмешкой. — Я думал, ты уже взрослая, понимаешь, что люди могут быть в сети одними, а в реальности вторыми!        На миг воцарилась мрачная тишина, в которой можно расслышать биение собственного сердца. Переполнивший мороз можно уместить одним режущим сочетанием – «тихая ярость».        — Он – моя единственная причина жить.        Я плохо понимала, что выразила этой фразой. Насколько она соотносилась с теми осколками души, втоптанными в невнятное грязевое месиво, насколько сильно сходилась с поступками, с представлениями о мужчине, наблюдавшем исподлобья. С ним самим.        Спустя секунду от слов, брошенных бездумно, прокатились мурашки.        Долго глядя на меня, кажется, отец что-то понял: в бледно-желтом свету удалось разглядеть, как у него заслезились глаза.

***

       Звук пролетающего самолёта выдрал из полудремы. Уши шевельнулись. Тяжелый, грузовой. Откуда-то позади, со стороны аэропорта. Страх от свиста, закладывающего уши, рывком смахивал сон. Колокольчиком звенящее «вставай, беги» судорожно одергивается. Особенно в четырех стенах. Увидев раз, как они обваливаются, больше не могу не чувствовать себя запертой в гробу.        Башмаки стояли на коврике вместо комнатных тапочек. Антисанитарийно, но лучше так. Слишком привыкла.        Поежилась, откинула одеяло. Силуэт спины, обтекаемый лунным светом, напугал до чертей. Каллисто обернулся. Я, наступая на пятки, бесшумно подошла.        — Не спится? — подпирая голову рукой, спросила я.        — Нет, — отвечая, кронпринц смотрел на небо. Утонувшее в ночи, оно слегка рассеялось, давая проступить звёздам и полумесяцу. Редко проезжали машины. Трение колес проглатывала тишина.        Дёрнула за ручку. Щёлкнула зажигалкой, затянулась, продрогая от повалившей свежести.        Придвинула Переводчик. Навалившийся на подоконник Каллисто принял его. Понемногу печатал.        «Чувствую себя дураком. Ты довела своего отца до крокодильих слёз быстрее, чем я».        С ужина не покидает тревога. Нет... разные ощущения.        Поймала взгляд. Сейчас, когда чернота размывает края, топит душную квартирку в ночи, а тени мечутся по стенам, он особенно проникновенен.        Ненадолго исчез. Вслушиваясь в шаги, выдохнула. Привкус табака осел на языке.        Что-то упало на плечи. Полуоборот – алый блеск опять в поле зрения. Без пустых пояснений понятно: ему проще просто набросить на меня кофту, чем долго тыкать на клавиатуру.        Прилагаю усилия, чтобы не думать. Старательно вырезаю из памяти. Вырываю в зародыше.        «Чего ты боишься?»        Я удивлённо вскинула брови.        «Ничего», — вразрез ответу вздрогнула от хлопка – во дворе запускали хлопушки.        «Трясешься, как промокшая псина, от каждого шороха. По твоему, это ничего?».        «Сколько ты спишь в сутки?» — через время продолжил выпытывать он.        «Пять часов. Бывает, когда четыре».        «Сколько месяцев?»        «Около года».        «Любая аристократка уже бы ноги протянула от недосыпа».        «Значит, я простолюдинка».        Череда сторонних звуков убаюкивала. Боясь спугнуть единение полумрака, я пренебрегла правилами: не ответила вслух.        Светлячок сигареты тлел.        «Если вернусь, найду достаточно могущественного мага, чтобы открыть портал. Что ты хочешь получить в качестве вознаграждения?»        Не знаю. Просыпаясь, я ставлю чайник на двоих без мысли о том, что меня это тяготит. Выслушивая тысячу проклятий на ёршик, которым в этой реальности приходится орудовать самому, или краснея за сваленные в кучу вещи, тоже. Хочу провалиться сквозь землю. Иногда смеяться. Чаще с него. Резкого, взбалмошного, наобум бьющего микроволновку и всегда недоумевающего, почему же она не светится. Смеяться. Вставлять вилку в розетку. Злиться.        Аномальные мысли.        «Мне ничего не нужно».        Чему ты так удивлен? Да, подавись богатствами и отстань.        Ожидая получить подколку, я наслаждалась последними тягами.        «Тебе нужно ощущать рядом кого-то живого, чтобы уснуть?»        Ругань застряла в горле. Каллисто спрашивал совершенно серьёзно. Без улыбки.        Даже если загибаюсь от ломоты, даже если каждая клеточка тела изнывает, а мозг разрывает от мигрени, я, проснувшись, могу уже не заснуть. Когда мама была жива, она, прижимаясь поближе, магическим образом погружала меня в сон. Взрывы, грохот, дрожащий потолок, рвущий перепонки вой – не пугало ничего, и бежать было легко, и бежать, засыпая на ходу, было совсем не страшно.        А потом я перестала спать.        Я перестала видеть сны, а если видела – проваливалась в ещё больший кошмар.        Если видела маму, раскинувшую руки для объятий, вырывалась в ледяном поту, потому что чувствовала, что захочу остаться.        Или не захочу жить. Или осозна́ю, что не хочу.        «Что изменится от моего ответа?»        «Я лягу рядом, чтобы ты уснула»        «Вы хотите меня обязать?» — рискнула я свести разговор на шутку.        «Как хочешь, принцесса. Дважды не предлагаю».        Не буду цепляться. Кличка отсылала не на признак особого обращения, как в новелле, а на сегодняшний цирк, не успевший скатиться в мордобой. А жалко... Зря попкорн пропадает.        «Спасибо», — не найдя, что сказать, поправила ткань, сползшую с плеч, и затушила сигарету.