Единственный исход призыва – смерть

       Не появись в квартире ёлка – я бы никогда не пошла в магазин с длинным списком, в который вошли игрушки, кола и шампанское. Не скажу, что хотелось праздновать, скорее наоборот. Листая сторис одногруппников, можно подумать, что весь Земной шар облепило блёстками. Кто-то публиковал селфи на фоне сугробов, кто-то новые бокалы, бантики, заколочки, челленджи, арты и наборы новогодних пожеланий. Например, текст открыточки, зарепощенной одногруппником, гласил:        «Счастья, добра, мира,        геноцида урельцев и весёлого Нового года!» — звёздочки, украшавшие текст, и миленький котик с большими глазками смотрелись иронично.        Пока окружающие подводили итоги всего хорошего, произошедшего в году, я отчаянно себя пинала, чтобы не уйти в перечисление херового. Лавина позитива, хлынувшая изо всех щелей, то ли огорчила, то ли вызвала отторжение. Потенциальных причин ждать загадочного «2023» не было, поэтому, когда посыпались пожелания в духе «будем ждать лучшего!», я почувствовала себя какой-то неправильной, не вписывающейся в общее настроение.        Развешивая шарики и глядя на физиономию, отражаемую ими, я раздумывала о том, скольких буду поздравлять. Ни вопрос открыть директ. Кого я там увижу? Одним движением пальца пролистывается куча людей, от иконок придурков из колледжа до компаний, которым я так и не купила шоколадки или не дала списать английский. Их аккаунты будто заморозились в прошлом, в моменте, когда они были ещё живы и были готовы ответить кому угодно, хоть и не всегда цензурно. Их было двадцать пять человек, а я, двадцать шестая, могла в тот день только беспомощно забиваться в угол ванной. Мы знали друг друга с первого класса. За девять лет... многое было пережито, обещано, и, в то же время, не сделано, не выполнено и забыто.        Глядя на аватарки и ловля диссонанс, – за этими аватарками никто не стоит! – я листала дальше, к людям которые вроде бы друзья, но не друзья вовсе.        «Не друг, не враг – а так». Вроде бы отзывчивые, любезные, милые, но такие одинаковые и далёкие. Перестань им писать – и не вспомнишь об их существовании. Они как цветочные клумбы, мимо которых проходишь, когда идёшь по делам. Ярко, пёстро... и неодушевлено. Рассказ о невзгодах... для цветов ничего не значит.        Они не могут пропустить его сквозь себя, не могут проявить сочувствие или поддержку.        Потому что цветам неведома другая жизнь. Как мне неведомы их горести.        Пролистывается Ася, постоянно висевшая на телефоне, когда случались неприятности. В какой-то миг каждый день стал неприятностью, и я просто перестала звонить. Переставала писать, говорить... переставала спрашивать, а что там у неё? Как там она? Что, наверное, по-скотски. По-ублюдски. По отношению к человеку, который был готов выслушивать дерьмовые новости круглыми сутками или рвать на себе волосы, узнавая, что нам отрубили свет, воду или вообще расхерачило дом снарядом.        Я не могу заставить себя ей написать.        Пролистывается брат.        «Как ты?» — без ответа со вчера. Нет связи. Удивительно, как меняется действительность с течением времени. Три года назад он бы приволок в этот день гору друзей, друзья приволокли бы кучу еды, мы бы быстренько нарезали салатиков и засели пересматривать «Один дома». А мама бы испекла имбирное печенье в формочках. Звучит настолько сладко, что кажется сном. Иногда я верю в то, что спала большую часть жизни, а сейчас просто проснулась.        Это более подходит под реальность.        Тесная, с голыми стенами и пустыми полками хозяйских сервантов квартирка пропиталась прохладой. За окном хлопьями валил снег. На рамах, явно криворукого производства, выступили пятна, из-за чего около часа ушло на отдирание плесени.        Царила девственная чистота. На полу ни соринки. Ламинат блестел, а стол, непривычно свободный, будил желание туда что-нибудь навалить. Одинокая пачка печенья валялась на микроволновке, как бы напоминая, что бабок у нас после закупок кот наплакал.        Каллисто, торжественно обмотанный мной дождиком, – никаких вопросов, – четвертовал яйца. Он уже насмотрелся на мою зверскую рожу при отбивании мяса, наслушался пояснений а-ля «я представляю, что потрошу трупы врагов» и, услышав, видимо, родственные нотки, воспылал энтузиазмом.        Воспылал и Толик: ввалился с очередным «ты понимаешь, который сейчас час? Как у тебя хватает совести греметь в праздничный день? Куда смотрит твоя мать?», чем мог бы выбесить... Если бы не осознание, что здоровье этого человека и сам этот человек, считай, у меня на ладони. Он думает, что контролирует ситуацию, что возвышается надо мной, ребенком полусиротой, сбежавшим в одних трусах из горячей точки, но на самом деле я выше на несколько ступеней.        — Несколько слов – и он действительно окажется главным блюдом на нашем столе... — это неплохо так подняло настроение. Пару лет меня будто несло по метро, прищемив в дверях поезда, и, возможно, это первый раз, когда я выглядела самодовольно от чистого сердца, а не от чистого упряства.        — Мисс-наступи-на-меня, — окликнул Каллисто. Отвлекшись, я заметила, как быстро переделываю дела, как будто в квартире не два человека, а сто двадцать два.        — Ау? — я отряхнулась, вывалившись из-под кровати. На неё бросили мобильник с открытым Транслейтом:        «Тебя сегодня укусила ядовитая муха? Мечешься как сумасшедшая. К чему такая суета? До твоего праздника ещё четыре часа».        «Отец скоро приедет», — напечатала я. — «Я не знаю, в каком он будет состоянии, поэтому хочу сделать как можно больше вещей, который ассоциируются с детством прежде, чем его вырвет под ёлку».        Не знаю, насколько кривым был перевод, но пришлось формулировать смс дважды, чтобы Регулус выдал «ха-ха» с изумительным:        «Я найду тысячу способов его отрезвить. Раз для тебя это так важно».        — Важно?.. — эхом повторила я прочитанное, склонившись над телефоном. Сбросив рукавицы, кронпринц ждал ответа. — Не то что бы...        «Мама умерла в январе. Как-то раз, примерно в эти дни, полиция привезла отца пьяного... Он был мокрым насквозь... Сказали, что нашли в реке», — я вспоминала ту ночь с дрожью. — «Ему повезло, что полицейские ехали мимо, потому что большую часть нашей жизни казалось, что их не существует. В военное время в нашей области... бесполезно даже делать вызовы. Они не приезжают».        Ася не поверила, когда это услышала. Как же так, мол, чтоб не было никакой дисциплины, чтоб не приехали помочь бедной девочке, чуть не подорвавшейся на мине... Да плевали и на девочек, и на мальчиков, ещё и удивлялись, как они до сих пор ползали, когда бомбежки оставляли от жилых районов ровные площадки.        «Понятно, им дали распоряжение вытравить вас, как тараканов. Послушай, мисс, ты знаешь, по какой причине Прусия вгрызлась в Урелию?» — что?.. откуда... А, конечно, как он мог не догадаться, он живёт тут два месяца...        — Нет, — покачала я головой.        «Ресурсы».        «Но Урелия бедна на ископаемые», — Каллисто, взглянув на меня, как на доверчивого ребёнка, спросил:        «А ты проверяла?»        Да я там жила всю жизнь! Думаешь, от меня бы проскочило нечто по-... Хотя... Учитывая мою ярую любовь к обучению... И то, что на географии меня тянуло к гейским фикам на инглише...        В комнате я откопала контурную карту Прусии за девятый класс, брошенную по какой-то неведомой причине в рюкзак во время «переезда».        — Здесь ничего не написано, — листая страницы, я водила пальцем по родным названиям и наткнулась на озёра, символы Урелии, про которые нам постоянно зачитывали нудные лекции. Три наиболее глубоких озера мира, источники пресной воды, окружённые горами. Они находились в отдалении от города, ближе к границе с соседней Карелией, и их всегда было видно издалека. В раннем детстве родители туда ездили: на вершинах хребтов, высоких и снежных, устраивали экскурсии. Вообще, во многом регион жил за счёт туризма, и с приходом войны бюджет сошел на нет. При этом власть откуда-то брала бабки для оружия... — Горы. Точно. Горы – это шахты... Подождите-ка...        Я открыла интернет. Мне очень нужен атлас старого образца... Годов двухтысячных, подальше от чертовщины, начавшейся два года назад...        Как ни странно, на сайтах или в Гугле не нашлось ни одного учебника, выпущенного до две тысячи пятнадцатого.        Я сообщила об этом Каллисто, не веря своим глазам, и предприняла серьезные меры: перешла на зашифрованный браузер и американский поисковик. Атласов Прусии никто в Америке не штамповал, а вот о статьях в учебниках стран-союзников речи не шло! Кто там ближе всех? Карелия, например, или та же Уриана, которая нам должна за политприют беженцев... А вот.        Вот. Вот урианская статья. Повезло, что язык похож на урельский.        Пробежавшись глазами по оглавлению, я подняла бровь. Почему все молчали о том, что в восьмидесятых у нас работали урановые шахты? По документам они якобы закрыты, но...        — Интересно девки пляшут... — статейка с очень занимательным оглавлением не открывалась. — Ладно. Щас восстановим. Интернет всё помнит, сучки.        «Фрілансер Мікулаш Баженов здійснив самостійне дослідження мінералів. Головним доказом вони пред'явив камень, знайдений на глибині. Після експертизи з'ясувалося, що їхня знахідка містила необроблене золото. [...]»        — Охуеть не выхуеть, — я вытащила из кармана пачку сигарет и прикурила прямо в гостиной. — Так вам, ребята, нужны баксы и не нужны свидетели?        В таком случае... почему «мы» изъявили желание отсоединиться? Что их не устроило? Новый президентушка не поладил с нашими чинушами? Не поделили территории?.. Я думала, что есть какая-то более веская причина... из-за которой мои друзья погибали на месте...        — Ха-ха... Ха-ха-ха-ха... — я затянулась. Глупая. Глупая, наивная дура. А общество – сраная помойка.        Поднявшись с постели, пришла на кухню. Привалилась спиной к стене. Мужчина, мешавший салат, повернул голову.        — Нашла?        — Ага... — тихо усмехнулась я. — Нашла.        — Деньги?        — Деньги. Много денег, — видимо, они полностью окупили жизни, отобранные у одноклассников, родственников и соседей из нашего дома, в котором чудом не оказалось нас, когда его разбомбили.        — Ясно, — он закончил оливье.        «Чувствую себя идиоткой из-за того, что не догадалась раньше», — отворачиваясь, показала я Переводчик. Кронпринц, взглянув на меня украдкой, не напечатал, а заговорил.        — Ты... жива, — он сделал паузу, пытаясь сложить мысль. — Когда... тц... не хотеть... они не хотели... Понимаешь?.. Агрх...        — М-м...        — У тебя... как это слово... как сказать... было... ᚨᛚᚱᛒ!.. блять... были дела... а это... ᛒᚱᛒᚨᛚ... не важно, потому что чепуха... Чёрт... — может быть, на улице потеплело, потому что руки, пропитанные льдом, понемногу отмерзали. — Ты поняла?        — Я поняла.        Хочешь сказать, что грохот, стоявший сутками, особо не давал задумываться над тем, какого черта он стоял? Это правда: банально не слышно мыслей от воя сирены. Нет времени депрессировать, когда холодильник... ну, если он есть... ослепляет пустотой, шмотки, снимаемые раз в два месяца, буквально липнут к коже, а желудок ноет от желания получить чего-то горячего и жидкого. Какая разница, кто, зачем, как, если от знания ничего не поменяется? Как бегал с голой жопой по минным полям, так и будешь бегать, просто параллельно проклиная виновников.        — Хийка всевышний, — шморкнула носом я, ретировавшись в комнату, чтобы не показать, как ошарашена. — Тьфу, кто звонит?        Подорвавшись со стула, я случайно задела лифчик, упавший на пол.        — Да бля... — ткнув его обратно, взяла трубку. О, отец. — Алло?        — Алло, приветики, доченька... — что-то мне уже это не нравится. — Как ты там?        Спрашивает, как я. Значит, не просто соскучился.        — Нормально. Когда ты приедешь?        — А-а... Риночка, я звоню сказать, что задержусь на работе... — блять, какая работа, 31 декабря, люди дома с семьёй смотрят Иронию судьбы!        — Где ты? — резко спросила я, распахивая двери. — Ты на автомобиле? Я сейчас приеду.        — Нет-нет-нет... — о-о, интонации плывут, ясно, налакался. — Я не приеду сегодня... Вообще...        — А когда ты приедешь? — замерев по центру комнаты, я уставилась на сервированный стол. На него ушла даже та самая запасная шестая свеча из пентаграммы: планировалось, что я зажгу её магией и этим посвящу отца в секрет.        — Н-не знаю... — он икнул. — у нас ко-орпоратив...        — Понятно, — сухо ответила я. — Пока.        Я продолжала смотреть на стол, слушая гудки. Эти гудки показались мне ужасно несправедливыми.        А потом, не говоря ни слова, размахнулась и швырнула телефон на кровать.

       — Всё, что я по жизни умею –       писать сопливые песни,       о том, как не интересно тебе, не интересно!        Бахая так, что оцарапала струнами пальцы, я плевалась фразами, пропитанными ядом.        — По жизни умею я только плакать в подушку!        Вискарь делили по кружкам с моей страшной подружкой..        Перебор бушевал, как штормившие моря на картинах Айвазовского. Будто порывом ветра, сметавшим корабли, с особой жестокостью темп полосовал сердце.        — По жизни умею –       ругаться матом с балкона!       грубить последним знакомым       и бабушкам возле дома...       Хотел свои сигареты,       хотел свои препараты,       такой тоскливый и слабый,       такой мудила, но слабый!       Мудила, но слабый,       мудила, но слабый... — накатившая грусть переполнила до краёв.        — Я по жизни только умею писать тоскливые демки, опять синяк на коленке... — я хмыкнула, глядя на ноги, обмазанные йодом и с неожиданной горечью выкрикнула в темноту:        — Ты мой синяк на коленке!        Агрессивный удар, звон струн, перебой – то ли сердцебиения, то ли нервной системы.        — По жизни умею       писать сопливые песни,       о том, как неинтересно тебе,       неинтересно... — постепенно становясь тише и тоньше, голос потускнел.        Не успела нарощенная волна ярости схлынуть, как раздался звонок в дверь.        Какой-то страшный звонок, не такой, как обычно.        Бросив гитару, беспомощно ухнувшую, я накинула халат.        — Кто? — мрачно спросила я. Настроения шутить не было.        — Открывай!        На полуистерический баритон Толика среагировала моментально:        — Не хочу.        Сварливые сетования пресёк острый, как бритва, голос:        — Открывайте, это полиция.        Я похолодела.        Металл ручки обжёг ладонь.        Мы с полицией не в доверительных отношениях.        Я обернулась назад и влетела дрифтом в гостиную.        — Каллисто, — позвала одними губами, чувствуя, как бледнею. — Тихо. В туалет. Телефон бери. Быстро. Это полиция.        Он бесшумно шмыгнул в ванную, я потушила там свет и настроила себя на образ божьего одуванчика:        — Иду-иду! — дверь распахнулась. Дохнуло морозом, ароматом парфюма и одежды. Передо мной предстала картина моего ночного кошмара: два полицейского, мужчина и девушка, в синем и с оружием на бедрах, от которого сразу стало дурно. И Толик, мрачно скрестивший руки.        «Сукин сын», — буравя его взглядом, процедила я.        — Здравствуйте! Чем могу быть полезна?        — Здравствуйте, — сухо ответил мужчина, глядя на меня сверху вниз. — На вас поступило две жалобы.        — Слушаю, — обрубив любезности, я смахнула улыбку с лица. Берцы, черные и навевающие страшные воспоминания, переступили порог, оставляя на полу отпечатки. — Анатолий, вас никто не приглашал.        — Он с нами.        «Вы достали ордер и он сойдёт за свидетеля?» — «Анатолий», смотрящий с превосходством, точно на зло, загнанное в угол спустя сотни лет противостояния, смело запачкал копнами грязи линолеум. Блядский ублюдок, чмошник недоделанный, с хуя ты ввалился, откуда, блять, на твоих объебышах за десять копеек столько мусора? Да бабки в селе не так много собирают на своих граблях, чем ты сюда занес! Ублюдочная падла, чтоб ты...        Спокойно. Спокойно. Вдох. Менты смотрят. Очень внимательно, въедливо, очень предвзято, судя по их выражениям. С такими рожами ходят по цыганскому притону, а не по однушке, сияющей от чистоты. Они в курсе. Однозначно.        — Где ваши родители?        — Мама умерла пару лет назад, отец на работе. Хотите чаю? Оливье? — яду?        Мужчина, машинально улыбнувшись, повел рукой, мол, не надо. Кирпичное лицо, осунувшееся, чуть младше отца лет на пять, объявило:        — Нам доложили, что вы, будучи несовершеннолетней, живёте в неподобающих условиях с человеком, находящимся в стране нелегально.        Температура тела стремительно падала, махом заледенев до айсберга, начиная с кончиков волос.        — Ничего себе... — я вовремя выдала улыбку удивления подобным заявленьицем. Что делать с этим искренне не знала, и, чувствуя себя зайцем, трепыхающимся в капкане, с замиранием протянула: — Надо же... какая фантазия богатая...        — А ты! Ты, кому ты врешь? К тебе полиция пришла, а ты врешь правоохранительным органам в лицо, ни стыда ни совести! Товарищи полицейские, пройдитесь по квартире, убедитесь, что у неё дома гостит человек подозрительной наружности... Я беспокоюсь за Андрея Васильевича, убитого горем человека! Вы думаете, он способен воспитывать дочь? Совсем от рук отбилась! Требую, чтобы он прошел осмотр у врачей...        — Это не нам решать, а органам опеки, — от словосочетания «органы опеки» душа укатилась в пятки. Не зная, куда себя деть, я роботом раздвинула стулья, потом вспомнила, что сидеть они отказались, и сцепила зубы: нельзя позволять им запугать меня. — А также поступила жалоба на то, что вы, Ирина Сверидова, нарушаете общественный порядок.        Челюсть чуть не отвалилась. Ахах, что? Общественный порядок?        — Каким образом?        — Громко играешь! Ты меня не слышишь! Ты творишь, что хочешь, игнорируешь законы! Думаешь, тебе это с рук спустят?!! В Прусии есть норма!!! Норма по децибелам!!!        — Я просто играю на гитаре. До девяти вечера. На акустике. Отдыхаю.        — Нет!!! Это не отдых!!! Я прихожу домой после дневной смены!!! Это я хочу отдохнуть, а ты занимаешься этими своими бряцаньями!!! У меня болит голова от твоей гитары!!! Тебе наплевать на то, что Я хочу отдохнуть!!!        Бряцаньями? Уёбок.        — Я предлагала компромисс.        — Нет!!! — Толик, раскрасневшись до состояния помидора, завизжал. На протяжении минуты он орал безостановочно, топая ногами, содрогая стёкла и начиная каждое предложение с «Я». Истерический припадок ментов не устроил. На него прикрикнули. Утихомирили не сразу, раза с третьего.        Доведённая до ледяного бешенства, я перестала улыбаться.        — Прошу прощения, на каких основаниях вы хотите провести обыск в квартире без ордера, без присутствия отца, без свидетеля и нашего семейного адвоката?        — А мы не собираемся проводить обыск, — ошарашил мент. — Мы задерживаем вас. Проедем в отделение, там всё решим. И отец ваш как раз быстрее приедет.        — Вот-вот, быстрее!!! А то взял моду не следить за ребёнком!!!        От «отделения» в глазах почти задвоилось.        — Вы что... с ума сошли? — вырвалось у меня. В последний раз эта бесцеремонность была в администрации, когда нам заявили: «ну, да, от вашего дома камня на камне не осталось, но компенсации никто не получит, берите кредит». — На каком основании вы собираетесь задерживать меня? По закону Прусии мы обязаны оформить штраф. Есть ли у вас доказательства, что у меня, девушки, живущей, видимо, по словам Анатолия, в неблагоприятной финансовой среде, и у моего бедного, опять же, только по словам Анатолия, убитого горем отца, вдруг возьмёт и поселится нелегал-...        Пресвятой Хийка, они хотят навесить нам уголовку за содействие в преступлении?        — Деньги, — заключил мужчина. Напарница, ниже и миниатюрнее него, вытащила папку. Будто в дурном сне, я читала какие-то заковыристые фразы, но не могла вчитаться в суть. — Скажите, вы одни приехали из Урелии?        — Покажите ей, — Толик, злорадно приговария «сейчас-сейчас» медовым голосочком, что-то судорожно искал в телефоне. И продемонстрировал фото Каллисто. Очень чёткое. — Вы узнаёте этого парня?        И что делать? Скажу, не знаю, они протянут фото, где мы вместе, скажу, что знаю – одинаково вырою себе могилу.        — Да..?        — Кто он вам? — девушка обратилась басом, явно не желая ждать. Трое пар глаз пожирали меня взглядами, светясь от жажды поскорее со мной покончить.        — А почему вы спрашиваете? — не осталась в долгу я. — Он что-то сделал? Кого-то убил или что-то украл?        — Этого человека нет в базе данных. И мы видели, как в восемь тридцать он вошел с вами в подъезд и больше оттуда не выходил. Как вы это объясните?        — А как я могу это объяснить?..        — Пройдёмте, гражданочка. Новый год на носу, а мы тут с вами возимся. Отложим разбирательства до послезавтра... — они стали приближаться. Как оголодалые волки, сначала медленно, а потом как по команде молниеносно. Рука полицейского вцепилась в предплечье.        Что-то при виде кобуры на бедре сдвинулось: я стала отбиваться так, будто на кону стояла моя жизнь.        — В смысле? Что я сделала?!! Как вы можете?!! — мне хотелось завизжать «я вызову полицию!», но эти люди и есть полиция. Окружив меня, в чужой квартирке, маленькой, не успевшей стать родной, они махом заломили мои руки за спину.        — За сопротивление вам ещё сверху накинут, перестаньте! — прижатая щекой к линолеуму, я всё равно продолжала дергаться, несмотря на жест, магическим образом усугубивший резь в локтях. — Вам стоило подумать, куда переезжать.        — Ах подумать? — сквозь слезы боли зло рыкнула я, желая им всем умереть здесь и сейчас. — Да кто давал мне право выбора?!!        В крик, рассекший воздух, примешался хруст. Шаги, чей-то вопль, «оружие на землю». Хватка ослабла.        Звук падающих тел. Путаясь в ногах, забиваюсь в угол.        Тишина. Оборачиваюсь.        Звенящая, как тогда, на поле.        Тела, лежащие неподвижно.        Каллисто, возвышенный над ними. Будто ангел Смерти. С золотыми волосами.        Не сразу очнувшись, я долго таращилась на тела. Ждала, когда они встанут. Но они не вставали. Взгляд Толика, остекленевший, уставился в потолок. Я поняла, что он закрыл своё ебало навсегда.        Неожиданно для себя вырвался смех. Абсолютно искренний. Меня поразила лёгкость, с которой окружающие гибнут или страдают. А я, глядя на них, не испытываю сочувствия. Больше не испытываю. Почему я должна сочувствовать сукам, которые хотели за мой счёт выслужиться перед своим прогнившим начальством, почему должна винить себя в том, что считаю Толика ебланом, каких свет не видывал, из-за того, как мерзко он выносил мне мозг каждый божий день просто из-за того, что я играю на гитаре, и клал он хер на то, что по графику или вообще шепотом, клал, все они клали, так что меня останавливает? Почему мне должно быть не наплевать? Чем они могли бы заслужить сейчас моих слёз, истерик, отвращения к человеку, который вымазал руки в крови, навалив нам ещё больше неприятностей, но вымазал, потому что подумал, что меня собираются убить? Хотя виновата вообще я, открывшая им дверь!        — М-да... Пиздец... — алое пятно разрасталось, затрагивая ковер, проникая под постель и касаясь босых пальцев. Горячая, липкая. Я молча посмотрела на неё. Затем на Регулуса, державшего меч. С него капля за каплей падала кровь. — У вас рука запачкалась.        — Что будем делать? — как ни в чем ни бывало спросил Каллисто, с отвращением вытираясь о свитер. Я цокнула. Сука, он стоил дороже недельного обеда...        Удивляясь своему безразличию, – или, может быть, привычности психики к красочным картинкам [потенциально неприемлемого контента] в реальности? — несколькими прыжками я преодолела кучу, взяла телефон, по глупости брошенный на столе, и написала:        «Я рассказывала вам, насколько легко вычислить убийцу в нашем мире?» — он кивнул. Я активно зашевелила мозгами. Чем сильнее шевелила, тем безвыходнее казалась ситуация. Слишком много улик, прямых и косвенных доказательств, под удар стали вообще все, свидетелей тоже много. Выйти сухим из воды нереально... обычным путем.        — Идём, — стянув со стола свечу, сказала я.        — Куда? — не понял он.        — В туалет.

***

       Как и ожидалось, Новый год после того, как мы стали убийцами, встречался не совсем радостно. Мы – потому что вопрос, кто убил, спорный. Толик умер не от меча – на нём ни царапинки, Каллисто подтвердил. Так что, скорее всего, мы стали не только фальшивыми молодожёнами, но и подельниками. В придачу.        — Мисс.        «Ты можешь управлять магией?» — Каллисто собирался открывать шампанское. По моей просьбе.        — Нет, — покачала я головой. Ладони до сих пор трясло, как в лихорадке.        «Я не могу это контролировать».        — Я не хотела убивать. Наверно. Это случайно.        «Занятная ты девушка. Похитила случайно, убила тоже. С тобой не соскучишься», — я усмехнулась не без горечи, отпивая кофе. — «Часто у тебя происходят такие случайности?»        — Уже да.        «Поэтому ты так спокойна?»        «Мы живы и в безопасности. Почему я должна волноваться?» — не до конца разобралась, напускное ли равнодушие... Возможно, дело в шоковом состоянии и раскаиваться буду потом... не факт, конечно... — «Я рада, что вы рядом».        Черт, что ляпнула! Я чертыхнулась, но Каллисто успел прочесть. Его взгляд был крайне странным... Ладно, плевать... Он в курсе, что его хотели спаковать...        «Посветишь меня уже во все подробности?».        — Что?.. — принц подпёр голову рукой.        «Что мои портреты делали у тебя под кроватью?»        ...Ну, я любила смотреть на тебя, когда мне было грустно... это было давно... ты тогда ещё не разговаривал... в смысле, ты был плоской рисованной мультяшкой...        — Не могу сказать, — отрезала я. Мужчина принялся за колу. — Потом.        — Когда «потом»?.. — не успел мужчина договорить, как кола выстрелила. Буквально. — Тьфу... ᛃᛒᚢᚨᛏᚱ ᛒᚠᚨᛏᚷᛃᚢᚠᚾᛊᛁᚢᚷ! ᚨᛏᚨᛏᚷᛃᚢᚠᚾ! ᛏᛃᛒᚢ!        — Пха-ха... — наследный принц, с плевками вытирающийся от колы полотенцем, выглядел нелепо. — Простите... Забыла сказать... Ха-ха-ха!        — Эй, — Регулус грозно зыркнул. — Прекрати.        — Не прекращу... Ай! Пха-ха! Фу, мокро!        Удивительный вечер. 23:30. Нам удалось пережить облаву, закончить уборку и переодеться. Что бы... что бы хотелось ещё оставить в треклятом году «2022»? Найдется ли что-нибудь незаконченное в списке планов?..        Подкалывавшие друг друга в искусственном свету, ровно таким же, как в минуту убийства, мы наверняка показались бы чокнутыми для кого-то постороннего. Представив Асю, узнавшую о чем-то таком и сразу слегшую с инфарктом, стало весело.        «Вы помните пари, которое я выиграла?» — ни пуха ни пера...        — Да, — «ты придумала?»        Придумала. Если честно, очень давно. Может быть, с самого начала. Просто... это было недоступным... недостижимым... а сейчас появилась возможность... Блять, сгорел сарай – гори и хата.        «Потанцуйте со мной».        Каллисто перечитал трижды. Повел бровью:        «У тебя есть желание танцевать?»        «А у вас нет?» — изумилась я. — «Вас глубоко огорчила смерть ваших потенциальных убийц?»        Он со внезапной легкостью согласился.        Жестом я попросила подождать, – сбегала за подходящим костюмчиком, – а затем вышла. Повернулась спиной.        — Кхм... Помогите, — не важно, реально ли застегнуться мешал тремор рук... Главное, что, взглянув со смешком, Каллисто вжикнул молнией. Быстро, резко, но и это не важно. Момент, каким бы ни был, отпечатается в памяти на долгие годы, если не навсегда.        «Ты со мной флиртуешь, мисс?»        — Отстаньте, — шелк выключателем.

       Проникновенный баритон Синатры успокаивал. Голосам, нежным, как бархат, подпевала скрипка, окуная в атмосферу кинофильма, пленочного, но удивительно сказочного. Буран за окном заметал улицы, подчёркнуто холодно в сравнении с гирляндами, озарявшими полумрак, словно звёзды. Сияние порой мягко освещало его лицо, в какие-то редкие моменты заставляя рубины сверкать. Казалось, даже шары вмиг преобразились, превратив отражения в переливы драгоценных камней, а мои шаги, по-медвежьи неуклюжие, под покровом ночи стали такими оправданными. Такими уместными.        Сравнится ли это с полноценным балом, где он бы кружился с Пенелопой, облаченной в роскошное платье и дорогие туфли? Платье, в котором я посещала поминки и отмечала Хэллоуин, не прикрывало босые ноги. Я не была смущена, а он подражая мне, стянул носки. Отговорки, протесты – всё летело мимо него. Особенно, когда он чего-то хотел.        А сегодня он хотел танцевать под музыку, которую слышал впервые. Это было неожиданно. Это странно – касаться руки, касаться с опаской, потому что она принадлежала человеку, внимание которого ничего не значило для будущего, но значило для меня.        Что он мог сказать, когда всё звучало одинаково? Только взглянуть недовольно и перехватить мою ладонь самому, сжать крепко, чтобы точно не выскользнула, заставлять этим ежиться, посматривать под ноги и тут же спотыкаться. Ненавидеть себя за то, что, став ведьмой, убила совесть. Что, заглянув в глаза, влезала ненароком в душу.        «Я хочу поговорить с тобой без этих дурацких заклинаний», — неожиданным всплеском мы скользнули в центр, перестав топтаться в углу. — «Ты настолько хотела станцевать со мной, что выкрала из другого мира?»        — Пф-фт, — я прыснула, обращая его внимание.        «Проще голыми руками покорить континент, чем понять, от чего, чёрт побери, её пронимает на смех», — голос звучал совершенно иначе. Что-то было другим, более приятным, гладким на понятном языке. — «Узнаю после реванша».