All That We Miss / Все, чего нам не хватает

Надеюсь, найдется кто-то, кто освободит мое сердце,

И кого мне будет приятно обнять, когда я устал.

На горизонте появляется призрак,

Когда я ложусь в кровать.

Как же я смогу заснуть этой ночью?

Как смогу успокоить свои мысли?

‘Hope There’s Someone’ — Antony and the Johnsons

*✧*

      Драко потратил большую часть воскресенья на то, чтобы научиться готовить суфле. Подтверждения этих довольно-таки безуспешных попыток были разбросаны по всей кухне: там лежали десятки формочек для запекания с шоколадного цвета шариками, в той или иной степени потрескавшимися, сдувшимися и подгоревшими.              Он внимательно следил за последней партией, пока сладости медленно поднимались в духовке, и вполуха слушал доносящееся из стереосистемы пение Суфьяна Стивенса, больше похожее на шепот. Его музыка не совсем соответствовала вкусу Драко; она была слишком простонародной и высокопарной. Но ее меланхоличное звучание определенно находило отклик в его душе. Когда Суфьян несколько раз пропел: «Я совершил много ошибок», — Драко почувствовал странное волнение. В конце концов, ему это было очень хорошо знакомо. Его жизнь можно было охарактеризовать как череду плохих решений — или, точнее сказать, отсутствие хороших.              Слишком долго он позволял влиятельным людям указывать ему, что делать. Сначала потому, что не знал, как поступать иначе; он был высокомерен и не понимал, что мировоззрение его родителей, по факту, не является правильным. Тогда ему и в голову не приходило бросить им вызов. Но позже, когда он осознал их истинную жестокость, то позволил родителям, тете и их друзьям Пожирателям помыкать им, потому что слишком боялся сказать «нет». А когда сам Волдеморт посмотрел ему в глаза и сказал: «Убей его, или я убью тебя», — все последние остатки мужества, которых, к слову, и так было ничтожно мало, покинули его.              Подобный страх был первобытным. Нужно было быть по-настоящему храбрым человеком, чтобы не поддаться желанию сохранить свою жизнь.              Драко был уверен, что выполнение заведомо неверных приказов, основанное на обыкновенной трусости, меняет душу человека. Возможно, именно поэтому другие волшебники избегали его, как драконьей оспы, еще со школы. Казалось, у всех вокруг кто-то был: у Пэнси — Блейз, у Гермионы — Уизли, и даже Поттер собирался жениться. Не считая бессмысленных встреч на одну ночь с прекрасными незнакомками, Драко был одинок. А теперь и его невеста, судя по всему, сбежала. Наверное, люди просто каким-то образом могли почувствовать, что он запятнан, осквернен, сломлен. В конце концов, он был проводником зла. Оно текло по его венам, а он не хотел, не был готов или не мог остановить его. Должно быть, это наложило на него свой отпечаток. Может, его одиночество просто-напросто было ценой, которую Драко должен был заплатить теперь; данью, чтобы отработать кажущийся безграничным долг.              И все же вчера, бродя по Гернси с Гермионой Грейнджер, Драко почувствовал то, чего не чувствовал годами. Удовлетворение. Неуверенное, робкое, но тем не менее настоящее. Ирония заключалась в том, что всего несколько дней назад предупреждение матери о том, что Гермиона может стать отвлекающим фактором, показалось ему абсурдным, хотя на самом деле так и случилось: она отвлекала его. Не от задания найти Асторию — он очень сомневался, что гриффиндорка позволит им отклониться от поставленной задачи, — а от реальности его жизни. Целый день он существовал в альтернативной вселенной, в которой Гермиона Грейнджер могла охотно находиться рядом с Драко Малфоем. И даже смеяться вместе с ним. Словно пребывание в его компании не было исключительно невыносимым, а могло быть по-настоящему веселым.              Характерный звук рева камина вывел его из раздумий. Драко поспешил в гостиную и увидел, как его мать выходит из зеленого пламени. Она выпрямилась, разгладила свою черную дорожную мантию и огляделась вокруг, скривившись, словно в воздухе витал неприятный запах.              — Тебе действительно стоит повесить те картины, что я присылала, дорогой, — сказала она в качестве приветствия. — Это место удручающе минималистично. И что, во имя Морганы, это за ужасная музыка?              — Суфьян Стивенс, — терпеливо ответил Драко. — И она не ужасная. Это инди.              Нарцисса скептически хмыкнула. Она взмахнула палочкой, заглушая стереосистему, а затем опустилась на диван, как изящная летучая мышь. Драко прислонился к дверному косяку, сложив руки на груди в защитном жесте.              — Чем обязан твоему присутствию, мама? — спросил он.              — Мне нужен повод, чтобы увидеть собственного сына? — Нарцисса приподняла бровь.              — Конечно, нет, — сказал Драко, хотя прекрасно знал, что у любого ее поступка был мотив. — Будешь чай?              — Нет, спасибо, я зашла ненадолго.              — Если ты так настаиваешь.              Его мать достала из сумочки карманное зеркальце и пригладила и без того идеальную прическу. Драко поразило то, насколько бледной она выглядела; ее волосы казались на тон светлее с каждым разом, когда он ее встречал.              — Надеюсь, ты получил мою сову на днях? — спросила Нарцисса, с громким щелчком закрывая зеркало.              — Да, — ответил Драко, чувствуя, что она наконец-то перешла к сути своего визита.              — О, хорошо. Ты не ответил, так что я решила проверить самостоятельно, дошло ли до тебя сообщение.              — Дошло, мама. Четко и ясно.              — Превосходно. Потому что было бы просто ужасно, если бы моего сына увидели общающимся с… — Она сделала паузу, поправляя стопку журналов на кофейном столике. — Нежелательными персонами.              Драко глубоко вздохнул, пытаясь умерить свое разочарование.              — Не уверен, что кого-то вообще волнует статус крови моих коллег, — спокойно сказал он. — Во всяком случае, точно не в наши дни.              — Что ж, меня волнует, Драко, — резко парировала Нарцисса. — И тебе бы не помешало. Одно дело – воспользоваться профессиональными услугами мисс Грейнджер, и совсем другое – пригласить грязнокровку в мой дом.              Холодная дрожь страха пробежала по позвоночнику Драко. Он думал, что был осторожен, но, очевидно, все же постарался недостаточно. Хотя, если подумать, он и не должен был этого делать. Он провел всю жизнь, потворствуя своим родителям, стараясь угодить им, избегал пренебрежения к их предрассудкам. Это была не та жизнь, которой он мог гордиться. Он вспомнил лицо Гермионы, когда Адорабелла извергала свою ненавистную чушь о предателях крови и любителях грязнокровок, вспомнил боль, промелькнувшую в ее глазах — боль, которая выплеснулась позднее, когда она подумала, что Драко тоже проявит к ней жестокость.              Искра гнева, которую он пытался подавить, вспыхнула, горячая и дерзкая, и он понял, что не может и дальше оставаться трусом.              — Мой дом, — сказал он сквозь стиснутые зубы.              Выражение лица Нарциссы ожесточилось. Она поднялась на ноги, в ее льдисто-голубых глазах плескалось холодное презрение. Драко почти отступил, но она вела себя так неразумно, что ему захотелось хоть раз дать ей отпор.              — Что ты сказал? — спросила Нарцисса, ее голос был до жути спокоен.              — Я сказал, мама, что это мой дом, — повторил Драко, его сердце неистово колотилось, грозя пробить грудную клетку. — В документах значится мое имя. Мои деньги внесены в залог. Если я захочу пригласить Грейнджер или кого-то еще, я это сделаю.              Палочка Нарциссы рассекла воздух и выпустила сноп красных искр. Драко почувствовал жгучую боль в щеке, как будто она ударила его. Он поднял руку к лицу и холодно посмотрел на мать. Она выглядела свирепой. На мгновение он отчетливо увидел сходство между ней и его тетей Беллатрисой. Затем она сделала глубокий вдох и заставила себя улыбнуться, но ее губы были слишком плотно сжаты, чтобы это показалось искренним.              — Не будь глупцом, дорогой, — сказала Нарцисса. — Мы оба знаем, что у тебя не хватит духу пойти против меня.              С этими словами она направилась к камину и добавила:              — Ты сын своего отца, Драко. Надеюсь, ты не забудешь об этом.              Она исчезла во вспышке зеленого пламени. Тело Драко гудело от неистовой ярости. Он вернулся обратно на кухню. В центре кухонного островка стояла доверху наполненная ваза с фруктами. Он схватил яблоко и швырнул его через всю комнату. Оно врезалось в стену, разлетевшись на мелкие кусочки. Он смотрел, как белая мякоть капает на половицы, и мечтал раз и навсегда сказать матери, что ему нет никакого дела до того, что она считает правильным и нужным.              Но у него никогда не получалось противостоять ей. Ни одному из его родителей. Откровенно говоря, они оба были пугающими. По крайней мере, сейчас ему приходилось иметь дело только с матерью.              Драко никогда не думал, что будет рад смерти отца. Когда-то давным-давно Люциус Малфой олицетворял собой человека, каким он сам хотел стать. В те времена Драко был — как проницательно выразилась его мать — сыном своего отца. Теперь же от этой мысли его тошнило.              Таймер на плите издал пронзительный писк, и Драко подскочил. Этот звук вырвал его из неприятных мыслей и вернул к реальности. Убрав яблочное месиво, он поспешил достать из духовки последний противень с суфле. Он благоговейно поставил его на стойку и наклонился ближе, чтобы как следует рассмотреть сладости. Они были поднявшимися и пышными, отчего слегка подрагивали, их поверхность была гладкой и лишь совсем немного потрескавшейся. Иначе говоря, они были идеальны.              Драко должен был быть счастлив. После всех своих трудов он наконец-то овладел этим навыком. Вместо этого он почувствовал грусть. Что было делать человеку с четырьмя порциями суфле?              Он услышал, как огонь снова ожил. Драко вернулся в гостиную, вытаскивая палочку из джинсов, предвкушая новую встречу с матерью. Но на этот раз из камина вышла не Нарцисса. Это была Гермиона. Она выглядела более эффектно, чем он когда-либо видел раньше. Ее косы были забраны в величественный пучок, красное платье обнажало тонкую шею и изящные ключицы. Разрезы на юбке разошлись в стороны, когда она шагнула в комнату, открывая взору ее стройные ноги.              На мгновение Драко был ошеломлен. Ему вспомнился Святочный Бал, когда он смотрел, как Гермиона входит в Большой зал под руку с Виктором Крамом, ее платье цвета перванш мерцало, пока она плавно двигалась по танцполу. В то время он злился на себя за то, что заметил ее, будто находить Гермиону Грейнджер красивой было постыдным. Сейчас он понимал, что это было абсурдно. Все равно, что стыдиться признать, что ночное небо прекрасно.              Драко прокашлялся.              — Мы должны перестать встречаться подобным образом, Грейнджер, — сказал он, как обычно пытаясь дерзко пошутить.              Гермиона разрыдалась.              — Черт, — выругался Драко, полагая, что ляпнул что-то не то. — Извини, я…              — Нет, дело не… в… тебе… — задыхалась она между всхлипами. — Мне жаль, я не должна была… появляться вот так. Просто… ты единственный… кто не знает… его!              Гермиона закрыла лицо руками. Озадаченный, Драко осторожно взял ее за локоть и усадил на диван.              — Держи, — сказал он, протягивая ей коробку салфеток.              — Спасибо… тебе.              Она шумно высморкалась. Драко топтался рядом, не зная, как помочь.              — Могу я принести тебе что-нибудь? — спросил он. — Попить? Суфле? У меня его много.              — Ты можешь просто… посидеть… со мной?              Драко поколебался, прежде чем сесть на другой конец дивана. Никогда в жизни он еще не чувствовал себя так неловко. Инстинктивно он захотел протянуть к Гермионе руку, но не был уверен, что это поможет. Кроме того, он прекрасно осознавал, что буквально несколько минут назад его мать сидела на этом же месте и высказывала ему смутные, но, тем не менее, решительные угрозы по поводу его дальнейшего общения с гриффиндоркой. Он не знал, что делать, поэтому сидел очень тихо, наблюдая, как она стирает следы туши со своих щек.              В конце концов Гермиона откинулась на спинку дивана.              — Извини за это, — пробормотала она. — Надеюсь, я не испортила твой вечер.              — Я ничего не делал, — моментально сказал Драко. — Может ты… хочешь поговорить об этом?              Грейнджер закусила губу. Он был уверен, что ведьма ответит, как вдруг она оживилась, слова хлынули из нее, словно плотину наконец прорвало:              — Я порвала с Роном.              — О, — выдохнул Драко, слишком ошеломленный, чтобы придумать более связный ответ. Он тряхнул головой, прогоняя удивление, и предпринял еще одну попытку: — Мне казалось, ты говорила, что между вами все серьезно?              — Я ошибалась, — вздохнула Гермиона, потирая лицо. — Не знаю, почему мне потребовалось так много времени, чтобы признать это, но вот, пожалуйста.              — Ну, я знаю, что тебе было нелегко, — неопределенно высказался Драко. Он был уверен, что снова ляпнул что-то не то, но на этот раз ведьма кивнула.              — Так и было, — согласилась она. — Думаю, этот вопрос назревал давно, просто я все отрицала.              Драко подумал, не сказать ли ему что-нибудь еще, но Гермиона уже снова начала говорить, ее глаза сияли решимостью:              — Я думала, что справлюсь с этим, понимаешь? Думала, что если я просто направлю достаточно энергии на помощь ему, на поддержание мира между нами, то смогу остановить его – нас – от разрушения. Потому что мне казалось, что наше расставание будет худшей вещью в мире. — Она сделала паузу, ее взгляд стал отсутствующим. — Все вокруг ожидают, что мы с Роном всегда будем вместе. Наши друзья, его семья, чертовы газетчики. Гермиона Грейнджер, бросающая Рона Уизли, это словно…              — Солнце расстается с луной? — предположил Драко.              — Именно, — Гермиона горячо кивнула. — Наши жизни так плотно сплелись. Его семья стала и моей тоже. У нас одни и те же друзья. Мы всегда были неразлучны, особенно с тех пор, как я потеряла своих… своих родителей.              — Оу. Я не знал об этом.              — Я не очень люблю говорить на эту тему. Они все еще живы, но я… — Она глубоко вздохнула. — Во время войны, когда Пожиратели совершали нападения на магглов, я наложила на них чары памяти. Я заставила их забыть меня, чтобы их нельзя было… пытать. Оказывается, быть высококомпетентной волшебницей – это моя ахиллесова пята, потому что даже спустя годы я остаюсь чужой для своих собственных родителей.              Малфой не знал, что сказать. Он не мог представить, сколько сил потребовалось Гермионе, чтобы вычеркнуть себя из жизни родителей, а тем более жить с последствиями этого решения. На него нахлынуло знакомое чувство вины. Она была вынуждена сделать столь чудовищный выбор из-за Волдеморта и его последователей — из-за таких людей, как сам Драко. Он не думал, что когда-нибудь сможет искупить вину за участие во всех ужасах войны, за все жизни, которые он разрушил или не смог спасти от гибели.              — В любом случае, — сказала Гермиона, нарушив опустившуюся на них грустную тишину, — думаю, я боялась признать, что наши с Роном отношения не складывались, потому что мне казалось, что мне придется разделить свою жизнь надвое. Я не хотела рисковать потерять всех, кто мне дорог.              — Что заставило тебя передумать? — тихо спросил Драко.              — Рон сказал кое-что очень обидное сегодня вечером. О том, что я больше… не сплю с ним. Это чертовски огромное преувеличение, учитывая, что он всегда либо слишком пьян, либо слишком плохо себя чувствует с похмелья, чтобы заниматься сексом, а когда он все же предпринимал попытки… Ну, в общем… — Она замолчала, тряхнув головой, словно отгоняя неприятные воспоминания. — Сегодня он опустил этот язвительный комментарий в окружении людей, которых я люблю, и я стояла там и чувствовала себя совершенно никчемной и одинокой. Но вместо того, чтобы проглотить это оскорбление и как обычно попытаться сохранить жалкое подобие мира, я просто… не стала этого делать.              — В моей голове словно щелкнул выключатель, — продолжала Гермиона. — Внезапно я перестала видеть Рона, моего лучшего друга, первого мужчину, в которого я влюбилась. Вместо него я увидела подлого, эгоистичного засранца, который думал, что ему может сойти с рук обращение со мной как с ничтожеством, потому что я позволяла ему делать это бессчетное количество раз. Я осознала, что не заслуживаю такого отношения. Даже если это временно. Даже если он исправится и больше никогда так не поступит. Даже если он – Рон Уизли, а я – Гермиона Грейнджер, и мы – Золотая-черт-возьми-Пара. Я не заслуживаю ничего из этого. Поэтому я порвала с ним. А затем ушла.              Они погрузились в тишину. По-видимому, эта пламенная речь отняла у нее много сил. Драко молчал, переваривая столь откровенную тираду. По ее словам, Рон был настоящим мерзавцем. Он всегда знал, что Уизлби — просто гребаный идиот.              — Ты молодец, — наконец сказал он.              Ведьма посмотрела на него, внезапно почувствовав неуверенность.              — Ты не думаешь, что я была слишком… резкой? — спросила она.              — Гермиона, я бы не стал винить тебя, даже если бы ты превратила его в крота. По крайней мере, на твоем месте я бы так и сделал.              Гриффиндорка рассмеялась, а затем прикусила губу с виноватым выражением на лице. Она теребила салфетку в своих руках, скручивая ее в узелки.              — Что будет теперь? — спросила она.              — Ты имеешь в виду сейчас? — Драко нахмурился, сбитый с толку.              — И завтра, — пробормотала Гермиона, ее глазах снова увлажнились. — И на следующий день. И на следующий. Что будет теперь, когда он больше не является… центром моей жизни?              Слезы покатились по ее щекам. Драко наблюдал, как дрожат ее красные губы. Это ощущалось как удар под дых. Не думая о том, что делает, он переместился на диване и оказался рядом с девушкой, обнимая ее за плечи. Он ожидал, что Гермиона отстранится. К его удивлению, она прижалась к нему, положив голову на грудь. Ее слезы начали впитываться в его рубашку, но он не смел сдвинуться с места. Он просто нежно гладил ее по руке, пытаясь найти нужные слова. Драко не мог сказать, что когда-либо был на ее месте, но он определенно знал кое-что о том, как страшно оставлять все, что было некогда знакомо, позади.              — Ты продолжишь жить, — сказал он. — Сначала это будет ужасно. Будет больно, очень больно, и ты будешь чувствовать себя чертовски одиноко. А потом, в один прекрасный день, ты проснешься, и солнце будет ярко светить над головой. По радио заиграет твоя любимая песня, ты улыбнешься, и вдруг почувствуешь себя немного менее похожей на грязь на ботинке Вселенной.              — Звучит так, словно ты уже переживал подобное, — прошептала Гермиона, ее голос эхом отдавался в его груди.              — Не совсем. Чертов Уизли никогда не разбивал мне сердце.              Ведьма шлепнула его по бедру, но, тем не менее, рассмеялась. Драко сжал ее плечо.              — С тобой все будет хорошо, Грейнджер, — сказал он. — Возможно, это расставание послужит для тебя толчком к чему-то новому. Может, ты изобретешь лекарство от драконьей оспы.              — Позволь мне сначала найти Асторию, а потом уже мы поговорим о драконьей оспе.              Драко сглотнул, понимая, что, если кто и сможет отыскать Асторию, так это Гермиона. Это заставило его почувствовать легкую тошноту. На мгновение он замолчал, прижимая ведьму, которая, казалось, перестала плакать, ближе к себе. Было умиротворяюще вот так просто сидеть рядом с ней. Он не мог не заметить, как хорошо она пахнет: ванилью, миндалем и цветами апельсина. Драко наклонился чуть ближе к ее волосам, пытаясь незаметно вдохнуть их аромат.              Гермиона внезапно подняла голову, ее лоб врезался в его подбородок.              — Мерлинова борода, Грейнджер! — чертыхнулся он. — Твой череп тверже, чем рог Двурога.              — Прости! — гриффиндорка вздрогнула, потирая голову. — Ты в порядке?              — Жить буду, — проворчал Драко.              — Всегда такой трагичный, — Гермиона закатила глаза. — Я пойму, если ты больше не захочешь со мной разговаривать, но предложение о суфле еще в силе?              — Думал, ты никогда не спросишь, — он ухмыльнулся.