Глупо говорить о любви

В то утро (а так совпало, что это был выходной) Цзян Чэн встал позже обычного. Сев на кровати, он пару раз моргнул, затем сладко зевнул, открыв на максимум свою массивную челюсть и так же сладко потянулся, разведя руки в стороны, а затем подняв их вверх. Почесав спину и потерев затылок, Цзян Чэн привычно бросил взгляд на соседнюю койку, которая… была пуста. Не убрана и пуста. — Равно как и башка твоя, придурок, — как всегда съязвил Цзян Чэн. — Ну и где это «пи» носит? Он встал и начал потихоньку заправлять постель. Вэй Усянь был засранцем знатным, притом с детства. Научить его порядку, да даже самому элементарному, что постель нужно хотя бы заправлять, было просто нереально. Дома у него был сущий бедлам: койка в вечном беспорядке, пола порой не видно из-за всякий разбросанной на нем фигни, типа свитков, книжек, цветов, подушек, на стенах рисунки кистью и всякие порочные стишки, которые он сам же потом и соскребал, потому что мадам Юй не нравилось, что в её священной пристани (опустим тот факт, что на самом деле принадлежала она её мужу) хоть где-то был подобный срам. Вэй Усянь жил так, словно завтра никогда не наступит, но завтра всё же наступало, и он знатно получал за свои беспорядки. В Гусу его привычки не изменились. Вот почему смотря на его постель со смятым одеялом, криво лежащей подушкой и еще более мятыми простынями, Цзян Чэн еще более тщательно разглаживал все угли уже своей постели, аккуратно положил подушку в изголовье, а сложенное одеяло аккуратно сложил в ногах. Полюбовавшись немного видом и мысленно похвалив себя, он сел на табуретку и начал рыться в своей прикроватной тумбочке, ища в ней что-то там, ему одному известное. И вот в этот момент дверь их комнаты открылась и внутрь вошел… Вэй Усянь. — Здрасьте приехали, — протянул Цзян Чэн, когда Вэй Усянь развернулся и закрыл дверь изнутри. — Ты где был? Хотя даже не так, тебя где шатает последними днями? Вэй Усянь не ответил, и только сейчас Цзян Чэн понял, что Вэй Усянь… напевает что-то? Он мугыкал своим сладким тенором, легко, будто порхая, пересек комнату, открыл свой шкаф залез в него. — Опа, — Цзян Чэн прищурился, — а это что на тебе? — А что на мне? — спросил Вэй Усянь, снимая с себя верхнее платье… белого цвета. — Это, — Цзян Чэн кивнул в сторону платья, которое сняли и бросили на кровать. — Мы же в своих формах остались, ты где это взял? Вэй Усянь вытащил фиолетовое платье их ордена и надел поверх белой рубашки. Цзян Чэн нахмурился. Они-то обычно носили темную рубашку под верхним платьем. — С хрена ли ты во всем белом? — снова нахмурился он. — Ты где был весь день и всю ночь, что приперся аж под утро. А! — Цзян Чэн ухмыльнулся. — Небось съел что-то вкусное в одну харю. Я прав? — Мм, — Вэй Усянь так мягко и так медленно улыбнулся, не отнимая взгляда от своей одежды, которую перебирал. — Думаю, ты прав. — Снова в город тайно бегал? Ох и получишь ты снова палками, помни мое слово. — Город? Пф. Там скучно и уныло, к тому же дорого. В Гусу, как оказалось, есть развлечения и повеселее. — Что-что? — уж от кого от кого, а от этого мурылкающего свой тенор человека Цзян Чэн меньше всего ожидал что-то подобное услышать. — Это сейчас ты говоришь? А хотя да, ты же сдурел совсем. — Почему? — Ну как почему? Ты же орал на всю округу, что вернешься сюда по своей воле только если тебе сломают ноги. — И? — И твои ноги целы, а ты снова здесь. Да еще и говоришь, что тут для тебя — для тебя! — есть развлечения. Видно, совсем крыша потекла. — Ага, этой ночью я особенно потек. — Ну я и говорю, — Цзян Чэн, это невинное, хоть и злобное дитя, не заметил подвоха. — Так куда ходил? — Сказал же, что я был в Гусу. — Я понял! — вдруг хлопнул в ладоши Цзян Чэн. Сколь бы ни ругал Вэй Усяня, а отрицать, что Вэй Усянь был душой компании и умел создавать развлечения, Цзян Чэн не мог. — Ты все-таки пробрался на женскую половину. Блин, Вэй Усянь, будь осторожен! Может девочки и падки на твои чары, но адепты ордена Гусу Лань живьем с тебя шкуру снимут даже за один взгляд на их учениц, — Цзян Чэн не сдержался, блеск в глазах его выдал. — Ну что, ты и правда пробрался на их половину? И как там? Вэй Усянь шумно закрыл шкаф и повернул взгляд на Цзян Чэна. — Просто супер, — мягко улыбнулся он, и только сейчас Цзян Чэн заметил какой-то странный румянец на его щеках, его сияющие глаза, его… цветение, что ли. — Капец ты герой, — не удержался Цзян Чэн. — И что, к кому ты там бегал? Мы её знаем? Она красивая? — Она безупречна. — Вэй Усянь! — Цзян Чэн издал нервный смешок. Неужели этот плут в самом деле решился… — А как же ты не попался в ночной дозор? — Так я попался, — с видом «и очень этим доволен» ответил Вэй Усянь. — И тебя поймали? — Ага. — Тебя пытали? — Очень. — Снова били палками? — Ну, одной точно прилетело. — Так тебе и надо, — фыркнул Цзян Чэн, закинув ногу на ногу. — И кто это был? — Ты имеешь в виду, кто мне палку кинул? — Да. — Лань Чжань, — просто ответил Вэй Усянь, с улыбкой смотря на Цзян Чэна. — Я и не сомневался. — А еще мы вместе ели то самое вкусное, о котором ты говорил. — Ты с ним? — Ну да. — Не верю. — Я могу доказать. — Как? Неожиданно Вэй Усянь задержал на нем взгляд и вдруг так медленно и порочно улыбнулся, что… Цзян Чэн ощутил, как почему-то загорелись его щеки. — Кхм… — он кашлянул, потому что Вэй Усянь молчал, а это неловкое чувство всё еще вливалось румянцем в его щеки. — Так откуда у тебя это платье? Ты что, поймал кого-то и раздел? — Я же сказал — поймали меня. — Это я понял. — И раздели. — Это я тоже понял, тебе ведь палкой прилетело. — Ага, — продолжал говорить Вэй Усянь, но с таким видом, будто хвастался этим. — И это был Лань Чжань. — Я понял это. Вэй Усянь продолжал на него смотреть. — Меня поймал Лань Чжань, — продолжал гнуть свое Вэй Усянь. — Да понял я уже, чего повторяешь?! — Ну… потому что это его платье. — Погоди, — Цзян Чэн нахмурился, — что-то я не понял насчёт событий этой ночи. Ты нарушил границу, ночной дозор в лице Лань Чжаня тебя поймал, и, я так понял, сразу же на месте раздел и отлупил тебя палкой? — Да, — Вэй Усянь гордо вскинул подбородок и улыбнулся. — Ты всё правильно сказал. — А что это за прикол такой? — Какой? — Что ты так странно на меня смотришь и будто бы хвастаешься своим ночным позором. — Вообще-то это не только мой позор. — Почему? — Цзян Чэн зевнул. — Палка-то была у Лань Чжаня. — Но достал-то он её из-за меня. Цзян Чэн чертыхнулся как раз на половине зевка и страшно выругался. — Фу ты, противно слушать. Тебя побили, а рассказываешь это так, будто что-то другое сделали. — А я и не говорил, что меня побили, — Вэй Усянь взял белое платье и пошел к входной двери. — К слову, те весенние сборники мне больше не нужны. Цзян Чэн резко сел по струнке. «Те весенние сборники» — это была запрещенная литература с рейтингом «ню», которой зачитывались абсолютно все приглашенные адепты в Гусу, и даже, как позже оказалось, ключевые фигуры самого ордена. Цзян Чэн вспомнил, как Вэй Усянь рассматривая их вместе с остальными и постоянно ныл, что они скучные, на что какой-то парень, очевидно с явными «не такими» наклонностями припер весенний сборник Лунъяна, где были мужчины с мужчинами. И вот этот сборник Вэй Усянь нашел интересней, так как и раньше предложил догадку, что мужчины ордена Лань так суровы и неприступны, что у них просто нет выбора, кроме как делать это друг с другом, ведь женская половина огорожена трёхметровым забором, который постоянно патрулируют лучшие из лучших. Вэй Усянь три раза пытался перелезть через стену и все три раза его ловил Лань Ванцзи, после чего они орали друг на друга, а Вэй Усянь еще и получал палками в качестве воздаяния за посягательства. К слову, с прибытием Вэй Усяня в Гусу, Лань Ванцзи стал патрулировать стену намного чаще, чем остальные адепты, будто только и ждал, что Вэй Усянь там объявится. Поэтому он имел прекрасную возможность драться с ним, после чего они оба получали палками. — И почему это они тебе не нужны? — А что мне теперь в них смотреть? Ничего нового я для себя там не найду. — Ага, как же, пизди больше, — хмыкнул Цзян Чэн. — Не поверю, что ты был так везуч, чтобы высмотреть «это» вживую. Вэй Усянь открыл дверь и остановился. Его руки были разведены в стороны, так как он держал двери. — Ночью меня не жди, — сказал он и исчез за дверью. Цзян Чэн вяло смотрел ему вслед. Задумался. Его брови были сведены, что свидетельствовало о напряженно состоянии ума. — Хм, — он слегка склонил голову. — Я как-то не заметил… а какую уже ночь подряд он не ночует в комнате? Да не, не поверю, ни за что! Его бы попросту убили, наложи он свою похотливую лапу хоть на одну из учениц. За ученицу может бы и убили, да. Но, кажется, в правилах ордена Гусу Лань нигде не говорилось о том, что ученику нельзя накладывать свою лапу на другого ученика? А Вэй Усянь прям очень хорошо выучил правила, он же их четыреста раз переписывал. Да они ему в кошмарах снились, он глаза не мог закрыть — они вспыхивали под веками и мучили его в ночных кошмарах! Держа в руке белое платье, Вэй Усянь пересекал лужайки и каменные дорожки, продолжая что-то напевать себе под нос. Если посмотреть со стороны, то на прогулку его шествие не было похоже, так как он шел в четком направлении, и что странно — это было направление не в зону для учеников, так как Вэй Усянь шел в противоположную сторону, а именно туда, где располагались общежития для адептов ордена. Но и их он миновал, заходя все дальше и глубже, пока наконец не вышел на более засаженное деревьями пространство, где домиков было всё меньше, пока наконец не остался всего один, видимый из-за высоты, но скрытый из-за плотности деревьев и цветочных кустов. К нему-то Вэй Усянь и направлялся столь уверенной, но вместе с тем легкой походкой, где каждый его шаг, казалось, парил над землей. Взобравшись на лестницу, он быстро-быстро по ней поднялся, но у самой двери притормозил, поправил волосы, разгладил заломы на своем платье и только после этого постучал. Открыли ему довольно быстро, но вместе с тем медленно, будто по ту сторону его уже ждали, но всё равно набивали себе цену. Когда дверь медленно открылась, человек, находящийся по ту строну, увидел улыбающееся лицо Вэй Усяня, глаза которого блестели и влажно переливались в этот дивный солнечный день. Человек тоже на него смотрел, правда без улыбки. — Я пришёл, — смотря всё тем же влажным, немного сумрачным взглядом, Вэй Усянь, казалось, заалел чуть больше. — Почему молчишь? Странно видеть меня при свете дня? Или… — он чуть наклонился, хотя обе его ноги всё еще были за порогом, — ты ощущаешь стыд и смятение, что сейчас светлый день и мы будем видеть друг друга? Человек по ту строну двери молчал. А Вэй Усянь, казалось, и не ждал ответа. — А я тут платье твое постирал, — сказал он и двумя руками поднял белое верхнее одеяние. — Смотри, ни единого пятнышка, а пахнет как. Всю ночь над стиркой просидел, потом на ночном ветру сушил, цветами его обсыпал, чтобы благоухало. Ну, теперь я прощен? Сегодня выходной день и я пришёл сюда. Смотря на Вэй Усяня, всё еще молчали. Но Вэй Усянь, кажется, всё равно не ждал ответа. — Вэй Ин, — прозвучал низкий, но бархатный тембр, от которого по коже Вэй Усяня побежали стаи мурашек. — Так я зайду? — спросил Вэй Усянь, немного склонив голову. — Или мне уйти? Рука с длинными тонкими пальцами потянулась к платью… казалось, что к платью. Но на самом деле эта музыкальная рука взялась кончиками пальцев за топорщащийся пояс фиолетового платья Вэй Усяня и слегка, но настойчиво, потянула на себя. Выражение лица Вэй Усяня сделалось порочным, он сделал шаг, сам переступил через порог, и только после этого было нежная музыкальная рука стальной хваткой обхватила его за талию и, приложив силу, довольно настойчиво втянула внутрь. Последнее, что можно было увидеть, это быстро закрывающуюся дверь, в щели которой мелькнули два лица, губы которых накрыли друг друга в жадном, страстно поцелуе.

***

Днями ранее. Солнечный свет, пробравшись в комнату через открытое окно, пришел не один, а вместе с ветром, донесшим благоухание древесных цветов. Вэй Усянь поморщил нос, услыхав знакомое веяние глицинии, и тут же, хоть глаза его были закрыты, зажмурился сильнее, так как светлый луч, упав ему прямо на лицо, вызывал по ту сторону век большое расплывающееся светлое пятно. Вот тогда-то Вэй Усянь и открыл глаза, вяло и неохотно, осоловело уставившись на строение незнакомого потолка. Однако сказать, что это как-то испугало его или на крайний случай заставило задуматься, было нельзя. Он лежал на спине, одеяло закрывало половину его тела, в то время как верхнее одеяние было малость распахнуто и обнажало грудь. Это было странно, потому что Вэй Усянь никогда не спал даже в нательном халате, предпочитая вообще снимать верх и оставаться в одних штанах. Однако тотчас же обнаружил, что извините штанов на нем не было — только этот нательный халат, в вырезе которого виднелась часть его обнажённой груди. Вэй Усянь начал вяло подниматься, сев на кровати. В его голове было настолько пусто, что добрую минуту он по осколкам спящей памяти собирал информацию кто же он такой. Даже не где он, а кто он! Наконец разобравшись с тем, кто же он есть и вспомнив, что его зовут Вэй Усянь, Вэй Усянь зевнул, потянулся и снова сгорбился, почмокав губами. Во рту было немного сухо, а в горле немного чесалось, будто ранее он сорвал голос или дохрипелся до того состояния, что начало жутко першить в горле. Но пить, как ни странно, не хотелось. Внезапно глаза Вэй Усяня начали расширяться и становиться больше, пока наконец веки от столь интенсивного расширения не заболели и глазам просто больше некуда было еще больше вылезать из орбит. Тогда Вэй Усянь до белой ниточки сжал свои аловатые губы, при этом его лицо сделалось еще более комичным, после чего, не то взвыв, не то издав другой горловой клич схватился за одеяло, прижал его к груди и свалился на бок. Он… смеялся, тиская в руках это одеяло, и сжавшись, как круасан, при этом дрыгая ногами, словно счастливый младенец. — Лань Чжань! — тут же закричал он, отбрасывая одеяло и вскакивая. — Где ты, Лань Чжань? Но в цзинши, а это было оно, никого не было. Вэй Усянь осмотрелся, еще раз убедился, где он, и наконец-то опустил глаза вниз. На нем, чистом и сухом, была не его одежда, а нательный белый халат… который тоже был не его. — Лань Чжань, выходи! — засмеялся Вэй Усянь. — Если я вот так выйду из твоего дома, то представь себе, какими сплетнями огласится утро в Гусу! Лань Чжань, выходи, подлый трус! Вэй Усянь вырвался с объятий довольно-таки твердой кровати, застеленной в лучшей традиции новобрачных — белыми простынями, и стал рыскать по углам, должно быть считая, что Лань Ванцзи забился в какой-нибудь из них. Но нет, владельца комнаты действительно не было. В поисках, Вэй Усянь обнаружил столик, на котором стоял поднос с разными чашами, некоторые были с крышечкой, что означало, что там еда, а позже обнаружил и свою одежду, аккуратно сложенную на полочке. Она была стиранной и чистой. — Ну нет, так не пойдет, — сказал Вэй Усянь, подцепливая палочками пресный, как жизнь гусуланьцев, рис. — Ты думаешь, что вот сейчас сбежав из дома, как-то от всего этого укроешься? Ну нет, не дам. Он взял еще одну порцию и начал жевать, но вдруг спохватился. — Нет, ну, конечно, дам, — жуя, бормотал он, — но вот сбежать точно не дам! Ты подлый трус, ты что со мной сотворил?! Обесчестил меня прямо в святая святых, как не стыдно! И тут же маска мнимого бранного гнева треснула, после чего по лицу Вэй Усяня расплылась масляная улыбка. — И ты не мог придумать места и способа лучше, чтобы настолько меня осчастливить! — улыбаясь, поведал воздуху в цзинши Вэй Усянь. — В святая святых! Какой ты молодец, ты золото! Я всегда знал, что ты умеешь радовать людей, Лань Чжань, оно и очевидно: ведь тебе всю жизнь запрещали радовать себя. Ах, Лань Чжань, не позволю, чтобы это была разовая акция, я всё равно тебя найду! Всего Гусу для моих забав оказалось недостаточно, а ты смеешь надеяться, что в этом крохотном пространстве в виде гор и лесов сумеешь от меня укрыться? Не-е-е-ет, ни за что. Уж если ты сумел найти меня, умеющего ныкаться, тогда в горах, да еще и за таким делом, то разве сможешь укрыться ты, сбегая от всего и наивно думая, что я не найду тот меланхолический уголок, в который ты, рыдая, забился страдать? Ну нет, Лань Чжань, страдать не запрещаю, но вместе мы можем сделать это веселее. Ах, Лань Чжань, выстрадай всё «в меня», ну позязя! Откровенно расхохотавшись и дочиста вылизав все тарелки, Вэй Усянь не снимая нательный халат, начал быстро одеваться в свою одежду, после чего выпрыгнул в открытое окно, на ходу завязывая хвост. Держа шнурок в зубах, он как мог затянул волосы, поднял их, потом перевязал шнурком. Посмотрев на солнце, Вэй Усянь точно определил, что в Гусу сейчас восемь утра, а это значит, что он безбожно опоздал на первые занятия. Но ничего, дядя Цзян заплатит любой штраф, а Вэй Усяню, если что, будет совсем не тяжело в который раз постоять под палками. Тем более после вчерашнего дня и палки Лань Чжаня, как его может теперь испугать дисциплинарный шест? — Но теперь-то ты не будешь кривить морду, отбывая наказание рядом со мной и тоже стоя на коленях, — на ходу болтал Вэй Усянь. — Теперь-то ты не скажешь «убожество». Кстати! А как это так вышло, что ты поставил меня на колени именно в храме предков? Мы не сделали поклоны, но это храм предков! Ах! Ты всё спланировал изначально? Я знал, что нравлюсь тебе, я знал! И я ведь об этом говорил! Ты мне сразу показался таким хорошеньким, таким миленьким, ну нямка, десертик ты мой беленький, сливочки мои! Ха-ха-ха! Поскольку было восемь утра, у учеников был большой перерыв на половину сгоревшей палочки благовоний (полчаса). Вот почему шествие Вэй Усяня и его заразительный смех вдруг получил столько свидетелей. А как он шел! И ведь как смотрел на всех этих скучных девственников, грызущих козырьки книг и утопающих в этих бесконечных заучиваниях. Этот плохой парень шел с тем самым видом, который другой парень просто не мог не узнать! Потому что это был вид абсолютно уверенного в себе человека, который в одну харю съел что-то очень и очень вкусное. Короче, другие мужики не могли не признать «это», которое излучал другой мужик, выходя утром после успешного и величайшего дозволения провести ночь в общие ворота, так сказать. Очень успешного! Поэтому то, как выебывался Вэй Усянь даже в своей походке, никак не могло быть проигнорировано. Кто его знал, то сразу подумал, что этому паршивцу таки удалось проникнуть на женскую половину и с кем-то там согрешить. Кто его не знал, мысленно осуждал за такое показное поведение, но всё равно загорался интересом, что же этот грешник такого сделал, что так сияет. А Вэй Усянь аж пританцовывал, идя туда, не знаю куда, но главное — в танце! Он так светился, так сиял, был так весел, что казалось не замечает целого мира. Просто шел в своем победном танце диких гусей. — Эй, Усянь, — кто-то из адептов другого ордена подошел к нему, — ты чего такой веселый? Тебе на утреннем уроке за отсутствие назначили десять ударов палками. — И что? — продолжая пританцовывать, со спокойной улыбкой спросил Вэй Усянь. — Ну как что? Ты разве не огорчен? — Да нет, — промурлыкал Вэй Усянь. — Плевать я хотел на эти наказания, я на них даже не приду. — Не придёшь? — Неа. У меня другое рандеву, там палка поинтересней. Стоп! — он притормозил. — А кто будет исполнять наказание? — Тебе? Как всегда — местные старшие адепты. — А надсмотрщиком кого поставят? — Как всегда, твоего злейшего врага — Лань Ванцзи. — Моего лучшего другана?! — аж закричал Вэй Усянь. — Ха-ха-ха! — Кого? — скривился адепт. — Он же тебя на дух не переносит, какой езе друган? — Не переносит? Да он меня на руках носит! — А что, тебя уже исключили? Тогда поверю, что на радостях он тебя аж на руках из ордена вынесет, так ты его достал. — На руках он меня только в холодный источник вынесет, понял? — самодовольно протянул Вэй Усянь. — И вообще, не трогай моего дружбана, он мой бро. — Народ, а Вэй Усянь вконец кукухой полетел! — Кстати! — Вэй Усянь аж подпрыгнул. — А это идея. А ну-ка… И свистнул. Спустя пару минут его меч Суйбянь прилетел к нему и замер в полуметре от земли. Вэй Усянь проворно на него запрыгнул. — Спасибо за совет, с воздуха его найти будет значительного легче. Ну, примерно, как белое пятно в черной комнате. Пока, неудачники. И полетел. Кто видел всю эту сцену, тот вообще ничего не понял. С каких это пор Вэй Усянь стал называть Лань Ванцзи своим дружбаном? И вообще — с каких это пор Лань Ванцзи вообще кому-то дружбан? Вот такие вопросы летали между адептами, пока они раздумывали, до какой же степени Вэй Усяня изобьют палками не только за прогулянное утро, но и, кажется, за весь прогулянный день. А о том факте, что эта кикимора болотная нашла себе новое болото, а хрен с горы вдруг неожиданно для себя стал «рыбаком», еще не догадывалось ни одно из двух действующих лиц, которое даже заимело невольного свидетеля своих неожиданных библиотечных игрищ (открыто новое достижение, так сказать), у которого теперь травма на всю жизнь и его кашкой нужно кормить. Ну тут хотя бы сразу видно, что кровные братья: оба сразу кинулись в бега. Вот только разница в том, что одного из них точно ловить будут. Ведь если кикимора решила прописаться в новом болоте, значит кто-то стал «рыбаком». Ну или рукавом обрезанным, как угодно.