Дом воронов

Проводишь всю жизнь в ожидании того второго шанса, того перелома, что всё исправит.       Ещё один завиток дыма проскользнул мимо его уха, унесённый лёгким вечерним ветерком. Вид с балкона был небогат: тёмное небо, ещё более тёмные холмы, и в самой дали едва угадывались крошечные мерцающие огоньки промышленных небоскрёбов Амегакуре. Но даже на таком расстоянии был виден мутный красный смог, поднимающийся оттуда столбом.       Какаши сделал ещё одну затяжку сигаретой и запил её глотком сётю. Бутылка была уже наполовину пуста, но настроение она так и не подняла. Впрочем, что мог поделать алкоголь перед лицом проблем, с которыми столкнулся Какаши сейчас? С тихим вздохом он провёл большим пальцем по лбу, пытаясь прогнать головную боль, преследовавшую его в последнее время повсюду.        Лёгкий стук в дверь заставил его вздрогнуть, но Какаши не ответил сразу. Ему требовалась минута, чтобы собраться. Сделав глубокий вдох, он крикнул:        — Пусть заходит.        Он не обернулся, когда дверь в его покои открылась, услышав лишь короткую, приглушённую возню — будто один человек силой тащил другого, крайне неохотного. Потом дверь с облегчённым щелчком захлопнулась, и воцарилась тишина.        Какаши ткнул пальцем в ступеньку рядом с собой.        — Садись, — приказал он.        Медленные шаги зашаркали по полу, через гостиную, через спальню, пока она не оказалась прямо рядом с ним, уставившись в ночь. Но сесть отказалась.        — Нас не должны видеть вместе, — прошептала она. — Ты сумасшедший, даже предполагать…        — Нас уже видели вместе. И я хочу, чтобы люди думали, что мы вместе, — ответил Какаши, доливая чашку сётю, прежде чем поднести её к губам.        Сакура смотрела на него сверху вниз, смущённая и настороженная.        — Почему? — спросила она.        —Если мы открыты, это не будет выглядеть так, будто нам есть что скрывать. Да и так я смогу за тобой приглядывать, — пожал он плечами.        Будь у Сакуры шерсть, она бы встала дыбом.        — Ты же обещал оставить меня в покое! — прошипела она.        — А ты должна была понять к этому времени, что ложь и манипуляции — не ниже моего достоинства, когда дело касается моих целей, — он снова указал на ступеньку рядом. — А теперь садись.        Она уставилась на него, колеблясь, будто пытаясь раскусить, какую именно штуку он сейчас выкинет. Видимо, решила, что сесть достаточно безопасно, или что так будет проще понять, что творится в его голове, если немного ему подыграть. Какаши с благодарностью глотнул сётю. Только слабаки нуждаются в алкоголе, чтобы набраться храбрости… но Какаши не настолько тщеславен, чтобы не признать: сейчас он чувствовал себя слабаком. Напряжённый месяц в Конохе, тревога о том, что его самого раскроют или что Сакуру раскроют в его отсутствие, перспектива стать отцом и то, что Сакура никогда не простит его за это… усугублённые жестокой схваткой, через которую ему пришлось пробиться по пути сюда — более слабый мужчина к этому моменту уже превратился бы в слюнявую размазню.        Он молчал какое-то время, его разум был пустынным ландшафтом притуплённых нервов и мыслей. Он не спешил заговорить с ней. Он хотел всё ей объяснить, оправдаться и надеяться хоть на крупицу оправдания, но знал, что это будет тяжелейшая борьба, если вообще возможная, и не торопился вступать в этот бой. Сейчас он был доволен тем, что сидел в этом угрюмом, злом молчании, где она ненавидела его почти так же сильно, как он ненавидел себя.        Он воспользовался возможностью разглядеть её, пока она стоически пыталась отрицать само его существование рядом. Её размеры, когда она повернулась тогда в своей комнате, поразили его. Он не врал, когда говорил, что Куренай в шесть месяцев была такой же крупной, как Сакура сейчас, на четвёртом. Впрочем, Сакура была изящнее: ниже, стройнее, с более узкими бёдрами и значительно моложе Куренай во время её первой беременности.       Но, пожалуй, больше всего Какаши поразило то, насколько она была красива. Он никогда не верил в этот миф о сияющих беременных, а если в нём и была доля правды, подозревал, что дело просто в необычайном счастье, или румянце от возросшего объёма крови, или в необходимости лечения от радиационного отравления.       По крайней мере, счастливой Сакуру назвать было нельзя. Её лицо было жёсткой, каменной маской, застывшей и всё же умудрявшейся передавать сотню эмоций сразу. Она была зла, ей было больно, она была расстроена и сбита с толку, и чем упорнее она пыталась держать лицо, тем очевиднее это становилось. И в каком-то смысле он чувствовал себя виноватым, находя удовольствие в гладких, бесстрастных чертах её лица. Её губы были особенно алыми, глаза – особенно тёмными и ясными, и будь то гнев или румянец беременности, её естественный цвет лица был тем, к чему другие женщины стремятся с помощью макияжа. Некоторых мужчин могла бы оттолкнуть округлость её живота, но Какаши не стал бы отрицать, что его больное, примитивное эго испытывало самодовольство от того, что это его рук дело. С другой стороны, цивилизованное суперэго было в ужасе и всё ещё мечтало изобрести машину времени, чтобы отменить содеянное.        — Будь у меня хоть тень сомнения, что ты перестала принимать противозачаточные, я бы никогда этого не сделал, — тихо проговорил он, скорее для себя.        Глаза Сакуры едва заметно сузились, глядя на горизонт.        — И это действительно то, о чём ты хочешь поговорить? — холодно спросила она.        — Что сделано, то сделано, полагаю, — вздохнул он, снова поднимая сигарету. — О чём ещё ты хотела бы поговорить? О погоде? Она здесь всегда одинаковая. Может, о поэзии? Вязании? Саске?        Голова Сакуры резко повернулась, она настороженно уставилась на него. Он в ответ приподнял бровь.        — Паккун рассказал. Слышал, воссоединение было очень трогательным.        — Это не твоё дело, — твёрдо сказала она. — Он ушёл.        — Не захотел освободить тебя?        —Я предпочту связаться с тем, у кого не хватит духу меня убить, — парировала она.        Он приложил руку к сердцу, будто тронутый, и выпустил ещё одну струйку дыма.        — Можешь потушить? — резко спросила она. — Даже тебе должно быть известно, что это вредно для ребёнка.        Справедливо. Какаши притушил сигарету о деревянный настил и перебросил окурок через перила. Тут же почувствовал потерю, и тогда понял, что у него на руках ещё одна проблема. Из случайного, эпизодического курильщика, твёрдо контролировавшего привычку, он превратился в зависимого меньше чем за четыре месяца. Без сомнения, Сакура не одобряла, но виновата-то была она, да и его курение, возможно, было самой мелкой из его провинностей в её глазах на данный момент.        — Ты действительно заботишься об этом ребёнке, да? — пробормотал он.        — Эта штука — обуза, но это не значит, что я буду беспечной, — сказала она, небрежно обхватив живот руками. — Кто бы ни воспитывал его, он заслуживает здорового ребёнка.        — Значит, ты решила его отдать, — констатировал он без эмоций.        Она пожала плечами.        — Конечно. Ты же сам сказал: я не гожусь в матери, так что какой у меня выбор? Полно женщин, которые могли бы о нём хорошо позаботиться.        Какаши мысленно перевернул её признание. Мысль отдать собственного ребёнка, никогда больше не увидеть, не знать, что с ним случилось, не узнать его лица, если пройдёшь мимо на улице лет через двадцать… ему это претило. Он не сомневался, что это претило и Сакуре, но у людей в их ситуации было слишком мало выбора, и последнее, чего он хотел — это видеть Сакуру обременённой ребёнком, с которым она не справится, и которого он не был уверен, что она сможет полюбить. Её ненависть к нему могла перекинуться на безразличие к его ребёнку, судя по выражениям вроде «эта штука» и просто «оно». С другой стороны, это могла быть попытка Сакуры сбежать от того, что её пугало больше всего. Физически отделиться от этого ребёнка она не могла, так что вместо этого слишком явно пыталась держать эмоциональную дистанцию.        По правде говоря, это, наверное, было к лучшему.        — Тебе стоит сходить к врачу, — сказал он. — Здесь, в поместье, есть один.        — Я не больна, — заметила она.        — Знаю. Но так делают беременные, разве нет? Ходят к врачам. — По крайней мере, Куренай, вынашивая Мейю, казалось, проводила в больнице через день.        — Не знаю, — упёрто ответила Сакура. — Я раньше не была беременна.        — Я тоже, — счёл нужным напомнить он. — Но тебе нужно быть осторожной с… осложнениями. Я имею в виду, ты ведь даже не знала про чакра-конфликт…        — С чего бы мне знать? — горячо потребовала она. — Я — врач и специализируюсь на ядах и противоядиях. Акушерство и гинекология — это совершенно другая область медицины! Я даже заглядывать туда не люблю, если можно этого избежать!..        — Просто сходи к врачу, — перебил он. — Это очень важно. Я не переживу, если с тобой что-то случится из-за этой беременности.        Лицо Сакуры вытянулось.        — Не говори таких вещей, — проворчала она.        — Каких?        — Будто тебе действительно не всё равно.        — Мне действительно не всё равно, — сказал он. — Меня бы здесь не было, если бы мне было всё равно.        — Ну, и зря — огрызнулась она. — Мне было бы спокойнее, если бы тебя это не заботило! Какого чёрта ты вообще позвал меня сюда, Какаши? Неужели только чтобы приглядывать? Что ты задумал?        Он был слишком удивлён отсутствием суффикса при его имени, чтобы быстро ответить. Отказ от «сенсея» в других обстоятельствах мог бы показаться жестом фамильярности. Однако его имя звучало резко и неправильно в её устах. Она называла его по имени не потому, что была к нему близка, или потому, что носила его ребёнка. Она называла его по имени, потому что утратила к нему слишком много уважения, чтобы признавать его своим начальником.        Зная, что ниже падать в её глазах уже некуда, он ответил честно.        — Я привёл тебя сюда, чтобы соблазнить и сделать своей любовницей.        На мгновение воцарилась тишина. Затем Сакура вдруг вскочила на ноги, и он почувствовал резкую, неприятную боль в рёбрах от её удара ногой. Какаши крякнул, но у него была лишь полсекунды, чтобы ухватить один из развевающихся рукавов юкаты Сакуры, прежде чем она рванула к двери.        — Ты, возможно, восприняла это слишком буквально, — сказал он, потирая ушибленный бок.        — Ты свинья! — выплюнула она.        — Да, я знаю, — ответил он, дёрнув за рукав достаточно сильно, чтобы заставить её снова сесть. — Но эта свинья — твоя самая надёжная ставка. Насколько все остальные осведомлены, я проявил к тебе особый интерес, хотя одному богу известно, почему. Может, мне просто нравится твоя приятная доступность?        Сакура сверлила его взглядом.        — Пока люди думают, что ты мне интересна, — продолжил он, игнорируя её взгляд, — ты в безопасности. Никто больше не попытается покончить с тобой, зная, что это меня спровоцирует. Так что, по сути, теперь мы спим вместе.        — У меня уже и так кошмары на эту тему, спасибо, — парировала она. — И моя репутация в этом доме и так шаткая. Не нужно, чтобы люди думали, что я ещё большая шлюха, чем они изначально считали.        — Это единственный способ защитить тебя. Лучше быть шлюхой, к которой никто не посмеет прикоснуться, чем добродетельной девой, готовой к тому, чтобы по ней прошлись, — сказал он, поднимая бутылку сётю, чтобы налить ещё стакан, но к своему ужасу обнаружил, что она почти пуста. — Некоторые были бы благодарны.        Сакура с отвращением смотрела на сочащийся алкоголь.        — Ты не можешь ожидать от меня благодарности, — тихо проговорила она. — Не после того, что ты натворил.        Он потёр губы и уставился на дно стакана.        — Насколько это имеет значение, я сожалею, — сказал он, вкладывая в слова гораздо больше смысла, чем они могли передать. Больше, чем он был способен выразить своей очень сдержанной натурой.        — Если сожалеешь — помоги мне выбраться отсюда, — предложила она, пристально глядя на его профиль с такой интенсивностью, которая ему не нравилась.        — Если я отпущу тебя обратно, это разрушит всё, ради чего я работал, — мрачно сказал он. — Ты должна остаться здесь. По крайней мере, пока.        — Тогда можешь засунуть свои извинения куда подальше, — объявила она и полуоборотом отвернулась от него на ступеньке балкона, возобновив игнорирование его существования.        Ледяное игнорирование, возможно, было не так плохо, как разнос, поэтому Какаши воспринял её холодность с неясным вздохом облегчения и вытянул свою скованную, ноющую ногу, которую кое-как сам почистил и перевязал. В обычных обстоятельствах он попросил бы Сакуру залечить её, но знал, что её чакра была нейтрализована и останется такой вплоть до самого рождения ребёнка. Хотя, даже если бы это было не так, он понимал, что просить её исцелить его при нынешних отношениях было бы настоящим искушением судьбы, если не игрой с жизнью.        Придётся обходиться без медика, хотя он изо всех сил пытался вспомнить, как вообще справлялся раньше без него под боком. Сначала была Рин, потом, после неё, он в основном полагался на кого придётся из дежурных в больнице. После того как Сакура посвятила себя медицине, он снова привык к собственному удобному маленькому медику — тому, кого очень неохотно делил с другими командами. Он всегда считал её своим медиком, задолго до того, как начал думать о ней как-то иначе, когда был собственнически настроен по отношению к ней по хорошей, профессиональной причине, пока не стал собственнически настроен по глупым причинам, связанным с тестостероном. Это произошло как раз тогда, когда она начала ходить на свидания три года назад, и он оказался совершенно неспособен порадоваться за неё.       И вот теперь, без всякого умысла, он сумел завладеть ею так, как не удавалось ни одному другому мужчине. Он взял её невинность. Он зачал с ней ребёнка. Потом написал своё имя у неё на заднице. Неудивительно, что она его ненавидела.        Оглядываясь назад, последнее, возможно, было несколько безвкусным. Но он был готов убрать чакра-метку со временем, при условии, что сможет дать ей понять, что она должна оставаться здесь… или когда она достигнет таких размеров, что побег станет физически невозможен. Ждать осталось недолго, учитывая, что она уже начала слегка переваливаться.        Сакура внезапно издала вздох разочарования.        — Сколько мне ещё тут сидеть? — потребовала она, явно страдая от его общества.        Он прикинул в уме разумную цифру.        — Часа два, наверное.        — И на что тебе могло понадобиться целых два часа? — спросила она, бросая на него уничтожающий взгляд.        — Ну… час на соблазнение и укрощение строптивой, — объяснил он, зная, что в реальности, вероятно, потребуется год или больше, чтобы её укротить, — и примерно час на основное событие, так сказать.        Теперь она смотрела на него с чистым недоверием.        — Час? — произнесла она без интонации.       — Да, — ответил он, чувствуя себя неловко. — Час.        — Ты, должно быть, шутишь, — очень серьёзно сказала она. — Тебе потребовалось всего девяносто секунд, чтобы лишить меня девственности.        Какаши камнем рухнул на спину, закрыв лицо руками. Его бедное мужское эго могло выдержать лишь ограниченное количество ударов, а эта женщина — эта фурия — была неумолима.        — Уходи, — прохрипел он. — Иди и отхлещи своим ужасным языком какого-нибудь другого бедолагу.        В Сакуре явно витало самоудовлетворение, когда она поднялась на ноги и вышла из его покоев. Она не собиралась давать ему ни единого шанса вернуть хоть крупицу доверия или привязанности, которую он когда-то у неё заслужил. У неё было слишком много самоуважения, чтобы не сражаться с ним до горького конца, и он сомневался, что их прежняя дружба когда-либо возродится.        Ему не хватало того, что у них было когда-то. Теперь, наполовину ошеломлённый, он мог лишь спросить: куда делась его Сакура? Та, что связала ему набор ужасных зимних аксессуаров? Та, что дарила шоколад в День святого Валентина с румянцем, противоречащим её словам о том, что она дарит такой же всем знакомым парням? Та Сакура, что сидела у его больничной койки всякий раз, когда он попадал туда, и мягко, но настойчиво отчитывала, даже когда резала ему еду, тепло улыбалась и по команде тёрла его подмышки? Ему не хватало того, как она чувствовала его юмор. Как она подхватывала его шутки и подыгрывала ему, даже когда они приводили других людей в замешательство. Ему не хватало того, как мило она выглядела пьяной, и как всякий раз, когда он поддавался этому неотступному искушению прикоснуться к ней, она принимала это, даже в те редкие моменты, когда не понимала, что он не шутит.        Она была его партнёром во многих смыслах, а не только личным медиком или любимой, самой понятливой подчинённой. Если бы то, что у них было, не было важным или особенным, оно никогда не дошло бы до той точки. Даже те девяносто секунд четыре месяца назад были спонтанными по своей природе, они никогда не стали бы возможны, если бы она не чувствовала того же. И всё же ещё до того, как она нашла скелеты в его шкафу, и задолго до того, как могла узнать о беременности, он оттолкнул её. Он надеялся тогда, что они смогут помириться, но его собственное прошлое наконец настигло его, и всё, чего он добился — это окончательно оттолкнул Сакуру.        Возможно, некоторым партнёрствам просто не суждено сбыться.

***

       Сакуре пришлось глубоко вдохнуть, прежде чем снова войти в свою комнату в общежитии. Она надеялась, что за её отсутствием остальные девушки уснули и не смогут устроить ей допрос. Но эта надежда оказалась тщетной, как только она открыла дверь и три фигуры резко сели на своих кроватях.        — Сакура? — прошептала силуэт, похожий на Каору. — Ты отсутствовала почти полчаса. Что случилось?        — Чего хотел Какаши? — спросила тень Аки.        Фигура Юи плюхнулась обратно на кровать, словно ей было неинтересно.        — Совершенно очевидно, чего он хотел, Аки, — сказала она. — Хотя он отпустил её уж очень быстро.        — Всё не так, как вы думаете, — поспешно ответила им Сакура. — Мы просто поговорили.        Последовавшее молчание было весьма недоверчивым. Слишком уж многого она просила, ожидая, что они поверят ей, особенно после того, что Аки и Юи видели раньше. Несомненно, к этому моменту Каору уже всё рассказали, и хотя Сакура пыталась предупредить бедняжку о бессмысленности влюблённости в такого недостойного мужчину, похоже, было уже слишком поздно.        — Почему, Сакура? — прошептала Каору. — Он мог выбрать любую из нас. Почему выбрал ту, что на четвёртом месяце беременности?        — Я слышала от других членов клана, что он извращенец, — с отвращением сказала Аки. — Может, у него какой-то странный фетиш на беременных.        — Фетиш и должен быть, чтобы увлечься ею, — буркнула Юи.        — Он сказал, что я ему нравлюсь своей приветливой доступностью, — сказала Сакура, надеясь их успокоить.        Каору уставилась на неё.        — Фетиш, — заявила она.        — Однозначно извращенец, — согласилась Аки.        — Ах вы!.. — Сакура всплеснула руками. — Я спать. И ни слова мне, коровы вы этакие!       Она пробиралась к своему футону в темноте, но, похоже, ни Каору, ни Аки ни капли не смутил её указ «не разговаривать со мной».        — Что происходит, Сакура? — прошептала ей Аки. — Он что, пытается сделать тебя своей любовницей или типа того?        — Пытается, — фыркнула Сакура. — Но я не намерена ему подчиняться.        — Может, кому-то стоит поговорить с приближённым господина Зуру об этом? — тревожно предложила Каору. — Гости не должны приставать к персоналу. Может, Зуру заставит его отстать?        — Зуру плевать, что с нами случится, — указала ей Аки. — И пока они здесь, клан Хатаке может делать всё, что захочет. Зуру ни за что не выступит против Хатаке Какаши.        — А Карасу? — предположила Каору.        — Пожалуй… — пробормотала Аки. — Он очень жёстко контролирует Какаши. Если заподозрит, что тот идёт по стопам Белого Клыка, он это пресечёт.        — По стопам Белого Клыка? — переспросила Сакура, сбитая с толку.        — Влюбился в… чужачку.        Но Сакура лишь покачала головой.        — Нет. Не говори Карасу; я не хочу шума, и я сама разберусь.       Она уложила голову на подушку, давая понять, что разговор окончен, и, как обычно, ей не составило труда уснуть. Даже когда её разум переполняли тревоги, ничто в мире не могло помешать ей уснуть, как только её голова касалась подушки.        Обычно она спала так крепко, что не помнила снов, но на следующее утро Сакура проснулась, и образы из сна были ещё яркими и свежими в её памяти. В нём был Какаши в джонинской форме. В руках он держал свёрток ткани, из которого размахивали двумя крошечными ручками, но, не двигаясь, он, казалось, отдалялся всё дальше и дальше, и всё, что она слышала, было: «Ты не годишься в матери. Ты и о себе-то едва заботишься».        Когда Сакура открыла глаза, она села с странным чувством тревоги. Это был всего лишь сон, но ощущение потери казалось слишком реальным.        Но, как обычно, с началом нового дня не было времени размышлять. Нужно было умыться, одеться и спуститься к завтраку, чтобы поглотить такое количество еды, которое вызвало бы зависть даже у самого крупного и трудолюбивого садовника за столом. Почти сразу после этого ей нужно было отнести завтрак близняшкам, которые всегда требовали, чтобы их еда была приготовлена особым образом, и если хоть один «яичный солдатик» был не на месте, тарелку могли запустить обратно. К счастью, сегодня был сговорчивый день, и девчонки не доставили ей хлопот, хотя и начали называть её «Толстухой».        Всё было не так уж плохо, если подумать. Каору была «Тупицей», потому что не умела читать, Аки — «Меловой» из-за бледной кожи и её склонности бледнеть ещё больше при виде близняшек. Прозвище Юи было «Забавная», хотя на самом деле это не было положительной оценкой её характера. Она была забавна для близняшек лишь потому, что её высокомерие, тщеславие и гордый нрав делали её идеальной мишенью для розыгрышей, а её реакция всегда была достаточно чрезмерной, чтобы доставлять огромное удовольствие.        После близняшек у неё было свободное время до конца утра. Обычно она могла бы использовать его, чтобы присесть и расслабиться, но прошлой ночью Какаши затронул очень важный момент, о котором она сама ещё не задумывалась. Как бы ей ни было ненавистно это признавать, он был прав. На четвёртом месяце беременности ей в какой-то момент понадобится врач, и нельзя до бесконечности притворяться, что её состояния не существует.        Имея в запасе три часа, она направилась вдоль берега озера к дому врача, стоявшему поодаль от центра поместья. В прошлый раз, когда она была здесь, Химико умирала в одной из задних комнат. Благодаря ли заботе врача или её скромным навыкам целительства, но женщина пережила ту ночь. Сакура предположила, что он как минимум компетентный гражданский врач, вероятно, имеющий опыт с женщинами и беременностью.        Когда она постучала, он открыл с той же скучающей миной, что и в её воспоминаниях. Он окинул её взглядом, и ей даже не пришлось говорить ни слова — он сразу понял, кто она.        — Я гадал, когда же ты придёшь, — сказал он, отступая, чтобы впустить её внутрь.        Сакура не часто посещала врачей; единственная причина, по которой ей это могло понадобиться, — когда что-то выходило за пределы её собственной области медицины. Гинекология была одной из таких вещей. В Конохе она регулярно ходила к женщине-врачу за контрацептивами… женщине, которая вполне охотно заверила Сакуру, что эффект от инъекций сохранится до года после их отмены и что Сакуре не нужно беспокоиться о защите ещё много месяцев. Когда она вернётся, она придушит эту женщину на месте.        Но, как обычно, входя в обитель другого медика, Сакура почувствовала укол тревоги. Её уверенность в собственных знаниях и способностях оставляла чувство уязвимости — она отдавала себя в руки того, кто, возможно, менее квалифицирован, чем она сама. Врач усадил её в кресло в том, что, похоже, было его кабинетом, и снова оценивающе посмотрел на неё издалека.        — Как себя чувствуешь?        С чего начать?        — Устаю, иногда очень тошнит, постоянно голодна, и мне всё время нужно писать. Иногда у меня бывают боли в спине и в области таза. — Она перевела дыхание. — Это нормально?        — Полагаю, да, — сказал он с такой небрежностью, что ей пришлось ему поверить. — Какой срок?        Вот это был сложный вопрос. Для её собственного здоровья лучше было сказать правду, но в то же время она не могла признать, что была беременна до приезда сюда. Это проделало бы огромную дыру в её истории о том, что Тошио был единственным родственником клана Хатаке, с кем она была близка.        Но она сомневалась, что этот врач знал, когда именно она прибыла.        — Четыре месяца, — честно сказала она.        Он посмотрел на неё.        — Хм.        Он что, не верит?        — В чём-то проблема? — неуверенно спросила она.        — Да, — отрезал он, заставив её сердце ёкнуть.        Он знал? Знает, что Тошио не мог быть отцом?        — Ч-что? — потребовала Сакура.        — Ты великовата для четырёх месяцев, вот и всё, — сказал он ей.        Сакура откинулась назад с резким вдохом.        — Это не… не близнецы? — прошептала она тоном, намекавшим, что ему может не поздоровиться, если он скажет «да».        — Просто ты миниатюрная девушка. Низкая, стройная, узкие бёдра. Роды могут быть очень трудными.        Перспектива боли её не пугала.        — Но это не близнецы, верно?        — С такого расстояния я не могу сказать.        — Тогда подойди и проверь! — потребовала она.        Врач вздохнул, как будто его обременяли (Цунаде никогда бы не позволила своим медикам проявлять такое безразличное отношение), и поднял стетоскоп к ушам. Сакура молча разрешила, ослабив пояс и юкату достаточно, чтобы он мог приложить холодный конец к твёрдому округлому изгибу её живота.        Она ждала, пока он слушал. Она слышала только собственное сердцебиение.        — Всего один, — наконец сказал врач. — Не близнецы.       Сакура наконец могла вздохнуть свободно. Она готова была пнуть Какаши за то, что он вложил эту ужасную мысль ей в голову.        — И он здоров? — спросила она.        — Сердцебиение сильное, но чтобы быть уверенным, нужно сделать сонограмму.        — У вас есть сонограф?        — В основном для сердца господина Зуру… но для тебя, конечно, тоже можно.       Сакура заколебалась. Она знала всё о сонограммах и даже делала их несколько раз в больнице. Она также знала, что УЗИ — стандартная процедура для беременных. Но внезапно это показалось ей слишком большим шагом. Иначе, когда оно было внутри, тихо, незаметно растущее каждую неделю, заявляя о себе лишь неудобными симптомами и растущим животом. А теперь заглянуть внутрь себя и увидеть его на экране?..        — Я бы не хотела, — осторожно сказала Сакура.        — Это не опасно, — заверил он её, неверно поняв её опасения. — Совершенно безопасно.        — Я знаю, но…        — Это единственный способ, которым я могу убедиться, что ты и твой ребёнок здоровы. Разве не для этого ты пришла? — спросил он. — Разве ты не хочешь всё проверить тщательно?        Это было разумно. Она не могла пренебречь «тщательностью» из-за собственных страхов.        — Ладно, — устало сказала Сакура. — Куда мне лечь?        Аппарат УЗИ был в совершенно другой комнате. Сакура с тревогой посмотрела на кушетку, покрытую клеёнкой, снова ослабив платье, чтобы обнажить живот.       Это был ещё один «первый раз», который обернулся совсем не так, как она представляла. Во время первого УЗИ своей первой беременности она всегда ожидала оказаться в тёплой, знакомой больнице Конохи с мужем рядом и дружелюбным врачом над ней. Она ни за что не догадалась бы, что окажется за мили от дома, на миссии, в одиночестве, с одним лишь крайне неуклюжим врачом, шлёпающим очень холодный гель ей на живот.        Экран был расположен рядом с Сакурой. Повернув голову, она могла смотреть, но как только датчик коснулся её кожи, она отвела взгляд, уставившись на дверь процедурной.       Гель зашлёпал, и датчик сильно надавил на неё. Врач одной рукой постукивал по клавиатуре, а затем остановился.        — Готово.        Сердце Сакуры бешено колотилось, но она не могла заставить себя взглянуть.        — Почти ровно восемнадцать недель, судя по размеру. Вот голова… вот тельце. Вот сердцебиение. Хочешь послушать?        Прежде чем она успела отказаться, комната наполнилась искажённым стучащим звуком. Сакура чуть не подпрыгнула и впервые шокировано перевела глаза на монитор. Это было сердцебиение. Такое быстрое. И там, на экране, была беспорядочная смесь чёрных, белых и серых форм, но как медик она сразу поняла, на что смотрит.        Одна из ножек дёрнулась, и Сакура мгновенно пришла в себя. Она снова отвела взгляд, уставившись на полку с бутылочками и микстурами, но было слишком поздно. Образ врезался ей в память. Это был её ребёнок.        — Выглядит довольно здоровым, — сказал врач, выключая звук быстрого маленького сердцебиения. — Он немного шевелится. Хочешь узнать пол?        — Ты можешь сказать? — прошептала Сакура.        — Конечно.        Будет ли этот ребёнок мальчиком или девочкой, это потенциально создавало совершенно разные проблемы в её будущем. Девочка не представляла бы интереса для клана Зуру, тогда как мальчик воспринимался бы как серьёзная угроза, достойная уничтожения. Ей нужно было планировать свои шаги с величайшей осторожностью в любом случае, но если быть честной с собой… она надеялась на девочку. Не только из-за семьи Зуру, но и потому, что она всегда хотела дочь.        Но сейчас это казалось неважным. Она не собиралась оставлять ребёнка, независимо от его пола.        — Нет, — тихо сказала Сакура. — Я не хочу знать.        Врач кивнул и стал выключать оборудование. Он протянул Сакуре пачку салфеток, чтобы она вытерлась, и пока она одевалась, сказал небрежно:        — Наверное, у тебя много тревог из-за отца ребёнка.        Он, конечно, имел в виду Тошио, но его слова прозвучали странно правдиво.        — Если тебе дорога жизнь, — медленно сказал он, пронзительно глядя на неё, — тебе стоит уехать отсюда до рождения этого ребёнка.        Руки Сакуры замерли на поясе. Их взгляды встретились, и она точно поняла, что он пытался ей сказать.        Её жизни угрожала опасность, потому что ребёнок был мальчиком.

***

       Какаши не притронулся к еде или напиткам в тот вечер. Вряд ли это могло оскорбить хозяев, ведь само присутствие его семьи здесь было оскорблением для господина и госпожи Зуру. Снова хозяева поместья сидели тихо в конце стола, словно они были единственными гостями в этой комнате, а расслабленная самоуверенность его родственников, казалось, излучала ауру собственников.        Он полагал, что в некотором смысле, после всего, что клан Хатаке сделал для этой семьи и этого поместья, они фактически владели им уже по праву жизненного долга. Члены клана болтали, смеялись и поглощали огромное количество еды, и среди них было мало недовольных лиц. Кроме, пожалуй, его самого. И Рэйки, сидевшей слева от него и выглядевшей абсолютно мрачной с тех пор, как он вышвырнул её из своей комнаты с потоком гадких оскорблений. И, пожалуй, Карасу, сидевшего справа, у которого с момента прибытия Какаши было довольно неподвижное выражение лица.        Если бы Какаши попытался угадать, что беспокоит его кузена, он сказал бы, что до него наконец дошёл слух, что Какаши вчера вечером принимал одну из служанок у себя в комнате наедине.        Он стал ещё увереннее в этом предположении, когда дверь открылась и вошла Сакура с другой служанкой, чтобы обновить напитки. Их взгляды встретились лишь на мгновение, пока она двигалась вокруг низкого стола, предлагая наполнить любую полупустую чашку. Как обычно, от неё веяло несчастьем, и хотя она никогда не выглядела так красиво и безупречно, её глаза были тусклыми и почти остекленевшими.        Карасу наклонился к нему.        — Не знал, что ты любишь толстушек.        Какаши пожал плечами.        — Дурной тон приставать к персоналу наших почтенных хозяев, — продолжил он. — Что, если мне придётся тебя наказать?        — Тогда накажи, — парировал Какаши.        Карасу вздохнул и повёл плечами.        — Я мог бы просто убить её.        — Не ревнуй, — сказал ему Какаши. — Я буду делать что хочу, когда хочу. Сколько захочу.       Карасу фыркнул.       — Кстати о ревности, посмотри налево. Какаши посмотрел и встретился с ядовитым взглядом Рэйки. Он быстро отвел глаза. Она, конечно, восприняла это лично: едва он вышвырнул её за дверь, как тут же связался со служанкой. Её чистая кровь и высокомерие видели в этом не что иное, как тягчайшее оскорбление. Быть брошенной ради простой служанки было самым сокрушительным ударом, который он мог ей нанести.        Карасу снова рассмеялся.        — Пожалуй, она симпатичная, это я признаю. Но это уже чересчур… подкатывать к служанке после того, как я высказал свои опасения насчёт её. Я ещё не решил, можно ли ей доверять.        — Тогда я сам выясню, не так ли? — мрачно заметил Какаши.        — Это что, какой-то странный новый метод допроса? — подозрительно спросил Карасу.        — А почему бы и нет? Она симпатичная.        — И ты ведь понимаешь, что она беременна от того мелкого дерьма вон там. Её ребёнок — один из наших, — указал Карасу.        — Я знаю, — сказал Какаши. На самом деле ребёнок был бы более «чистокровным» Хатаке, чем даже сам Карасу.        — Не слишком втягивайся в эту драму, — предупредил его глава клана. — Она, вероятно, сдохнет через несколько месяцев.        — Если ребёнок наш, разве мы не должны её защищать? — легко спросил Какаши.        Карасу, казалось, взвесил идею, но отмахнулся.        — Тошио — отродье одного из членов боковой семьи. Низкородный и разбавленный. Ребёнок от него и простой служанки нам неинтересен. Пусть воспитывают его как слугу. А если они захотят убить его, это неприятно, но мы не должны слишком вмешиваться в их дела, если не хотим потерять их покровительство. — Он помолчал и наклонился к Какаши. — Ты, с другой стороны…        — Я? — ровно повторил Какаши.        — Когда ты собираешься шевелиться? Ты не молодеешь, и мы уже говорили об этом. Лучший способ для тебя снова быть принятым в клан остальными — произвести пару отпрысков с уважаемой девушкой. Почему бы тебе не взять себя в руки и не запихнуть ребёнка в Рэйку наконец? Она умирает от желания. Но нет, ты слишком занят попытками залезть в занятый сортир.       Он слышал, как Сакуру описывали по-разному в прошлом: «розоволосой морковкой», «шизофреничным зефиром» и «самой горячей киской в административном корпусе» (он бы прибил любого, кто использовал последнее в его присутствии). Но никогда он не слышал, чтобы её называли «занятым сортиром». Сакура стояла прямо у стены напротив. Судя по розовому румянцу на её щеках, она слышала каждое слово.        — Со временем, — безразлично сказал Какаши.        Карасу вздохнул.        — Я просто не понимаю тебя иногда, — сказал он. — Тебе нужно меньше думать о своём члене и больше о своём долге. Ты знаешь расположение войск Конохи?        — Наизусть.        — Завтра. Прибудет посланец Ивы, и ты расскажешь ему обо всех позициях и стратегиях конохинских ниндзя. Ива войдёт в Страну Огня к концу месяца, и, если повезёт, твоя информация нанесёт сокрушительный удар.        — Да. Если повезёт, — ответил Какаши, пытаясь вложить в слова хоть какие-то чувства, которые казались тяжёлыми и пустыми в его груди.        Ладонь Карасу хлопнула его по плечу.        — Тогда ты наконец сможешь вернуться домой, — сказал он, улыбаясь.        Какаши вспомнил эту улыбку позже той ночью, шагая по своей комнате. Это была улыбка, сулившая так много, всё, чего он хотел всю жизнь: братьев, сестёр — подобие семьи, чтобы заполнить зияющую дыру, вырванную его отцом. Всегда были товарищи, знакомые и даже иногда друзья, близкие к семье, но это было не совсем то же самое.        И Карасу знал это и манил его обещанием семьи с того дня, как они впервые встретились.        Какаши рассеянно дёрнул рычаг, встроенный в стену. Он не издал звука, но где-то глубже в доме, вероятно, зазвенел колокольчик в служебных помещениях. Здесь, в одной из гостевых комнат, он был почти отрезан и изолирован от остальной части дома, и прошло несколько минут, прежде чем мужчина-слуга постучал в его дверь.        Изолирован. История его жизни.        — Одна из горничных, — сказал Какаши человеку, внимательно стоявшему у двери. — Её зовут Сакура. Приведи её ко мне.        — Да, Хатаке-сама, — слуга поклонился и снова скрылся.        Какаши расхаживал по своим покоям. Если он шёл через спальню к балкону, он останавливался лишь на несколько секунд, чтобы взглянуть на вид, прежде чем развернуться и вернуться в гостиную. Минуты ползли, и прошло немало времени, прежде чем он почувствовал приближение Сакуры. Ещё чуть-чуть, и он пошёл бы за ней сам.        К тому времени, как она отворила дверь, ему удалось удержать себя в кресле напротив маленького телевизора, который показывал без звука. Один взгляд на неё — и он почти пожалел, что вытащил её из постели, но даже усталая и растрёпанная, она всё ещё сохранила энергию, чтобы сверлить его взглядом.        — Чувствуй себя как дома, — сказал он ей.        Она, похоже, поняла это как «стой неловко на пороге».        — Как долго мне нужно оставаться на этот раз? — раздражённо спросила она.        — Зависит от того, какое впечатление ты хочешь произвести на людей, — сказал он. — Останься на пять минут, чтобы они подумали, что я использую тебя как грязную салфетку, или если хочешь создать иллюзию достойных отношений, то оставайся час или больше.        Сакура подумала об этом, затем немедленно развернулась, чтобы уйти.        — Ты остаёшься на час, — отрезал он, прежде чем она успела взяться за ручку. — Садись. Ты выглядишь ужасно.        Она бросила на него злобный взгляд, давая понять, что хочет сделать лишь полную противоположность его «предложению», и лишь благодаря великолепному контролю над своим темпераментом она развернулась и направилась к тахте у противоположной стены. Она села осторожно, обе руки на коленях, рукава почти прикрывали живот. Но было трудно оценить её язык тела, когда она смотрела на него с такой пронзительной ненавистью. Какаши было трудно отвести взгляд, и у него было жуткое ощущение, что, наверное, так бабочки чувствуют себя, когда булавка опускается, чтобы навсегда пришпилить их к бархатной стене.        Быть нелюбимым Харуно Сакурой было непросто и неприятно. Он никогда не осознавал в полной мере, насколько она может быть устрашающей, когда всё, что он когда-либо знал, было розоволосой милашкой, у которой никогда не было причин ненавидеть или не доверять ему. Пока он не стал действовать у неё за спиной, не солгал ей и в конечном итоге не запер её здесь.        — Хочешь выпить? — спросил он её, пытаясь разрядить обстановку.        — Не хочешь пойти на хер?        Похоже, она не испытывала жажды. Какаши постучал пальцами по руке кресла, пытаясь игнорировать злобную атмосферу в комнате. Он не знал, как выдержать это целый час.        — Ты ходила к врачу, — констатировал он.        Её голова слегка дернулась в сторону, хотя выражение лица не изменилось.        — Ты преследуешь меня, — обвинила она.        — Я не могу не заметить твои передвижения, — сказал он, — с этой чакровой меткой на твоём теле.        — Я ходила к врачу. И что? — потребовала она, враждебность сочилась из каждой поры.        Какаши потёр шею.        — Ну так… что он сказал?        — Это важно?        — Думаю, да.        — Он сказал, что у меня семиголовое чудовище, которому суждено стать предвестником следующего апокалипсиса, — сказала она с каменным лицом. — Я сказала, что это неудивительно, учитывая, кто его отец.        — Довольно забавно, — пробормотал Какаши, хотя ни один из них даже не собирался улыбаться. — Что он сказал на самом деле?        — Ничего. Всё нормально. Это было настолько заурядное обследование, что я чуть не умерла от скуки.        — Ты узнала пол? — спросил он её.        Она вздрогнула.        — Зачем мне это? Мне всё равно. Тебе тоже, так что перестань спрашивать.       Он уставился на неё.        — Тебе хоть немного не любопытно? — настаивал он. — Безразличие тебе не к лицу, Сакура.        — Что ты знаешь? — потребовала она. — Это не моё, чтобы любопытствовать, и я буду счастлива, как только эта штука вывалится, и я смогу вернуться к своей жизни. Вот всё, что меня волнует.        — Тогда почему ты плачешь?        Рука Сакуры метнулась к глазам, лицо покраснело. Она могла опустить голову, уставившись в колени, но не обманывала его.        — Заткнись, — пробормотала она, и долгое время они молчали. Какаши удобно заинтересовался строчкой на своих перчатках, пока Сакура незаметно пыталась убрать что-то из глаза.        —Я расстроена, — наконец сказала она дрожащим голосом, — только потому, что постоянно думаю, что сказала бы моя мать, если бы была жива сегодня. Если бы она знала, что я отдалась предателю и была настолько глупа, что поверила собственной врачихе насчёт контрацепции, она была бы так разочарована во мне. Её первый внук не должен был быть ошибкой. Он не должен был быть твоим.        — По крайней мере, он, наверное, будет симпатичным.        — И у тебя совсем нет стыда, да? — прошипела она. — Я слышала, как ты разговаривал с Карасу в зале. Ты теперь напрямую передаёшь информацию Иве? Всё становится только лучше и лучше, не так ли?        — Ива не получит от меня ничего полезного, — коротко сказал он. — Я говорил тебе, я всё равно буду защищать Коноху, несмотря ни на что, и я скорее умру, чем буду поддерживать деревню, которая отняла у меня так много в прошлой войне.        — Вот чего я не понимаю, — покачала она головой. — Зачем помогать Синдикату, если они работают на тех самых людей, которые убили твоих товарищей по команде?        — Возможно, потому что я им не помогаю.        Что-то в лице Сакуры неуверенно смягчилось.        — Скажи мне, что это ошибка, сенсей, — тихо сказала она. — Скажи, что ты здесь, чтобы скармливать Карасу и Иве ложную информацию по приказу Цунаде. Это так, да?        Какаши вздохнул, потирая затылок и глядя на пол между коленями.        — Если бы Цунаде знала всё об этом… даже если бы я смог убедить её в своей лояльности, она всё равно была бы вынуждена уничтожить Синдикат. Я не предам Коноху, но никто не может требовать, чтобы я предал и свою собственную семью.        Её лицо снова стало жёстким.        — Ты такой же, как Саске, — сказала она. — Выбираешь семью вместо деревни и готов смотреть, как хорошие люди идут на смерть, потому что единственное, что имеет для тебя значение, — это кровь.        — Ты не понимаешь, — сказал он тихо.        — Я понимаю достаточно, — парировала она. — И что ты тогда планируешь? Сидеть на заборе и смотреть, как твоя семья и твоя деревня разрывают друг друга в клочья?        Какаши поднялся на ноги.        — Я не позволю этому случиться, — сказал он, расхаживая, всё ещё глядя в пол, потому что смотреть ей в глаза было слишком трудно. — Я единственный, кто может остановить эту войну. Я уже убедил Карасу отложить любую фронтальную атаку на несколько месяцев.        —Как? — Нахмурилась Сакура.        — Ложью… ещё большей ложью… выдумками, искажённой правдой, дезинформацией. — Он провёл руками по замаскированному лицу. — Я лгу Конохе, лгу Карасу, лгу своим друзьям. И лгу тебе. — Он вздохнул и прислонился к стене. — Вся эта ложь накапливается, пока ты уже не можешь её сдерживать, Сакура. Я чувствую, будто меня разрывают в пяти направлениях одновременно, и однажды я сорвусь.        — Думаю, ты уже сорвался, — бесстрастно заметила она.        — Я предал свою деревню, потому что укрывал Синдикат. Я предал свою семью, потому что снова и снова давал им фальшивые цифры и координаты, — сказал он пустым тоном. — Если кто-то из них узнает о моём обмане, я покойник. Но что ещё я могу сделать? Я не могу смотреть, как они умирают. Это слишком бессмысленно.        Какаши снова опустился в кресло, прикрыв лоб рукой.        — Мне не нужно, чтобы ты прощала меня за то, что я сделал. Но пойми, пожалуйста… я действительно не знаю, что ещё делать.        Сакура молча смотрела на него, её лицо было странно бесстрастным. Слышен был только мягкий стук дождя из спальни, сопровождаемый тёплым, влажным дыханием джунглей. Именно в этой тишине Сакура наконец заговорила.        — Позволь мне уйти отсюда, — тихо сказала она.       Он поморщился.        — Не могу, — несчастно сказал он. — Если ты проронишь хоть слово обо всём этом, всё, что я пытался удержать, развалится.        — Ты мне не доверяешь? — резко спросила она.        — Как я могу? — он пожал плечами. — Ты же мне не доверяешь.        Выражение её лица дало ему понять, что он прав. Она больше не доверяла ему, и теперь он не мог гарантировать её лояльность ему. Если он отпустит её, она вполне может связаться с Конохой и рассказать всё, и хотя он сомневался, что она испытает от этого удовольствие, он не был слеп к тому факту, что эта девушка — куноичи. Она убивала людей за меньшее, чем то, что он с ней сделал.        — Я не могу оставаться здесь вечно, — тихо сказала она ему.        — Ещё немного, — устало сказал он. — Мне просто нужно больше времени.        — А мне нужно убраться отсюда до родов, — сказала она. — Все верят, что ребёнок Тошио, и это единственное, что сдерживает Карасу. Но как только ребёнок родится, семья Зуру почти наверняка попытается его убить.        — Они будут угрожать ему, только если это мальчик, — заметил Какаши.        Сакура отвела от него взгляд.        — Тогда он представляет угрозу.        Потребовалось несколько секунд, чтобы осознать эти два маленьких слова, и когда это случилось, эффект был равносилен тонне кирпичей. Рот Какаши слегка приоткрылся. Он не мог сформулировать связную мысль, не говоря уже о предложении. Мальчик. Сын. У него будет сын.        Смущённо взгляд Сакуры метнулся к нему.        — Что такое? — спросила она.        — Я скорее надеялся на девочку, — признался он.        Её губы сжались в злую линию.        — Какая разница? Мы всё равно не оставляем его в любом случае.        Сын, которого он никогда не увидит.        — Я знаю, — сказал он, опуская голову.        — Вот почему я должна уйти до его рождения. Мне нужно уехать в Аме или в какую-нибудь другую деревню. Найти нормальных родителей для этой штуки, — сказала она, скрестив руки на животе.        — Я пойду с тобой, когда придёт время, — сказал он.        Глаза Сакуры сузились.        — Чтобы следить за мной? — цинично предположила она.        — Потому что тебе не следует быть одной, — поправил он. — Я хочу помочь тебе, Сакура, если ты позволишь.        Она отвела взгляд, слегка кивнув. Похоже, в её глазу снова что-то было.       Он мог сделать для неё сейчас так ничтожно мало, что чувствовал себя ужасно беспомощным. Но, он надеялся, что к концу беременности Сакуры здесь что-то изменится. Он уже запустил планы, которые разорвут связи между Синдикатом и Ивой. Это всё, чего он хотел. Клан Хатаке всегда будет ненавидеть Коноху, но без поддержки враждующей деревни он будет бессилен.        И если это осуществится, Сакура будет в безопасности, вместе со своим ребёнком. Их ребёнком. Какаши смотрел на неё через комнату, где она сидела, оберегая свой живот, возможно, не осознавая, насколько защищающе она выглядела. Связь между матерью и ребёнком была чем-то, от чего не могла сбежать даже Сакура. Но что касалось Какаши… не было сомнений, что он оставался снаружи, наблюдая за чем-то, что никогда не будет его.        — Ты выглядишь усталой, — наконец сказал он. — Можешь вернуться в свою комнату, если хочешь.        По её лицу прошла волна облегчения, когда она встала. Но прежде чем она добралась до двери, он добавил:        — Возвращайся завтра вечером в одиннадцать. Если не придёшь, я сам приведу тебя сюда, где бы ты ни была. Так что тебе выгодно не слишком сопротивляться.        Он уловил её лицо и увидел, как облегчение сменилось гневом. Затем она вышла из комнаты, хлопнув дверью.