Дом воронов

Ты будешь скучать по всей красоте, Когда наконец ослепнешь?        Шикамару перекатил комок жевательной резинки на другую сторону челюсти и выдохнул облачко пара. Нос замёрз. Ноги замёрзли. Он уже давно не чувствовал рук, но он все ещё стоял здесь, на валуне у обочины перекрестка, чтобы видеть поверх голов людей на движущейся тропе. Они текли сплошным потоком — их были тысячи — их ноги месили снег в слякоть, а дыхание клубилось в вечернем воздухе.        Маленькая девочка в резиновых сапожках поскользнулась и упала на руки в нескольких шагах от него. Шикамару уже собирался спуститься, чтобы помочь, когда его опередила блондинка в белом хаки. Она подняла ребёнка и вытерла её маленькие, испачканные руки своим безупречно чистым шарфом, прежде чем мягко направить обратно в строй.        Ино подняла на него взгляд.        — Куда мы, чёрт возьми, денем всех этих людей? — спросила она вполголоса. — В Конохе и так уже яблоку негде упасть.        Он пожал плечами, бдительно следя за замёрзшим белым пейзажем вокруг. Впереди был один из больших мостов через крупнейшую реку Страны Огня. Перебравшись через него, до Конохи оставалось всего пару километров.        — Что ещё мы можем сделать? — сказал он. — Ива атаковала их деревню. Им больше некуда идти.        Ино выглядела недовольной.        — Мы и так уже на пайках, — проворчала она. — Почему кто-то другой не может принять беженцев?        — Не будь эгоисткой. Тебе хотелось бы оказаться на месте той девочки?        — Если бы она принесла с собой еду…        На другой стороне дороги пробежал Генма, мягко подбадривая всех не отставать, они уже почти на месте. Не было реальной причины спешить, кроме желания сбежать от холода, так как так глубоко в Стране Огня вряд ли можно было наткнуться на отбившиеся отряды Ива. Шикамару, тем не менее, не спускал глаз с окрестностей. Единственное движение исходило от деревьев, на которых притаилось несколько птиц. Приглядевшись, он узнал в них воронов по их резким крикам. Он начал считать.        — Один — к печали, два — к веселью, — пробормотал он, — три — к свадьбе, четыре — к рождению.        — Ворон считаешь? — Ино проследила за его взглядом. — Я насчитала девять. Что значит девять?        — Что-то про ад, не знаю. — Он прищурился. Действительно ли их было девять? На фоне скелетов деревьев угольно-чёрных птиц было легко разглядеть, особенно на белом небе, но… — Их десять.        — Нет, — отмахнулась Ино.        — Да, десять, смотри, — указал он. — Вон белая.        Она с любопытством посмотрела, не веря ему, но через несколько секунд разглядела ту же белоснежную фигуру, которую заметил он, молча сидевшую среди своих гораздо более тёмных собратьев.        — Никогда не видела белого ворона, — удивилась она.        Шикамару молча жевал резинку. Что-то в её словах задело далёкое воспоминание. Мгновение назад птица казалась просто диковинкой, пока Ино не описала её вслух. Белый ворон. Почему это звучит знакомо?        Наверное, ерунда.        — Что тогда значит десять? — спросила Ино.        — Сам дьявол, — тихо ответил он, — вот что значит десять. — Он оглянулся на беженцев, заметив, что последние отставшие наконец прошли. Он махнул рукой Ино, спрыгивая с валуна. — Пошли. Нам лучше двигаться дальше.

***

       Сакура вздохнула, вытянув ноги перед собой так, чтобы пальцы ног вышли из тени веранды и коснулись солнечного света. Они светились мягким белым. Наверное, в Конохе сейчас идёт снег, но здесь был полдень, и солнце светило ярче, чем когда-либо. Воздух был чуть прохладнее, чем когда она приехала, но всё равно влажный, и она всё ещё могла вот так сидеть на веранде в летней юкате.        Её единственной компанией была кошка по кличке Черныш — весьма оригинальное имя для животного снежно-белого окраса. Она лежала на боку, жуя и трогая лапой оторвавшуюся нитку от рукава Сакуры, громко мурлыкая всякий раз, когда девушка чесала ей подбородок. Кошка не была нэконином: она была местной. Но Сакура всё равно чувствовала с ней какое-то родство. В конце концов, они обе были беременны.        — Никак не пойму, — призналась Сакуре повариха. — В поместье нет котов. Единственного кота кастрировали в прошлом году, так что Куро, должно быть, ушла довольно далеко, чтобы встретить симпатичного кавалера…        Сакура как-то сомневалась в этом, особенно учитывая, что Докко был поблизости примерно в то же время, когда Куро встречалась со своим загадочным котом. Очевидно, он занимался не только шпионажем за домом и ловлей мышей в кладовой.        — Ох, Куро, — вздохнула она, обращаясь к своей спутнице. — Мир полон непутёвых отцов.        Но, в отличие от её кошек, Куро не ответила. Вряд ли она понимала хоть что-то из звуков, исходивших изо рта Сакуры, и девушка вздохнула снова, скучая по своим нэконинам, по друзьям... да и просто по разговорам.        Врач наконец велел ей сократить нагрузку, и Аки восприняла этот совет близко к сердцу. Теперь Сакура часами была заперта в общежитии, пытаясь игнорировать, как одиноко чувствуешь себя в такой изоляции. Ей велели расслабиться и не напрягаться, но для куноичи, которая работала каждый божий день с самого детства, нет ничего менее расслабляющего, чем сидеть без дела и чувствовать себя бесполезной. На самом деле, она бы предпочла пойти выбивать ковры с Каору, смеясь над клубами пыли, чем оставаться одной.        Она даже изредка видела Какаши, несмотря на то, что каждую ночь проводила в его постели. После первых нескольких ночей ей удалось рассчитать время так, чтобы почти никогда не пересекаться с ним. Он всегда приходил последним ночью и уходил первым утром… Сакуре оставалось только лечь спать, едва войдя, и ей даже не нужно было видеть его лицо. В редких случаях, когда она приходила в его комнату и заставала его уже там, она отговаривалась тем, что слишком устала для чего-либо, кроме как завалиться в кровать. Он слишком легко верил ей на слово, и ей приходило в голову, что её власть над ним в этом плане огромна. Она могла бы сказать, что беременным женщинам нужно, чтобы их кормили медовым виноградом полуголые загорелые мужчины, и он, наверное, тут же побежал бы покупать автозагар.        Честно говоря, он, наверное, догадывался, что она его избегает. Но что бы он ни думал, это было не только из-за неприязни к нему. Да, один вид его замаскированного лица вызывал в ней напряжение и злость, и после всего случившегося ей было тяжело находиться рядом с ним. И да, она всё ещё посвящала большую часть ночи снам, в которых с ним происходили странные и ужасные вещи, оставлявшие у нее чувство глубокого удовлетворения при пробуждении. Однако она избегала его ещё и потому, что он её беспокоил.        Она боялась, что ему достаточно будет улыбнуться, и ей захочется улыбнуться в ответ. Если она позволит ему делать для нее эти терпеливые, заботливые вещи — будь то залечивание мелких порезов или готовка ночных перекусов — она может начать думать, что он тот хороший человек, в которого она влюбилась в прошлом июле. Ради самосохранения она должна была оставаться невосприимчивой к своим гормонам. Она не хотела быть той девушкой, которая простит мужчине убийство бабушки только потому, что у него милая улыбка.        Он не убивал её бабушку, но подвергнуть риску всю деревню было, пожалуй, не лучше.        И всё же она не могла отрицать, что он сделал кое-что хорошее. Она впервые заметила это, когда через неделю после того, как он сделал что-то с Тошио, она встретила упомянутого наследника в коридоре. Он мельком взглянул на неё и проигнорировал. Она не смела верить, что это что-то иное, как затишье перед бурей, но по мере того, как шли дни, она была вынуждена признать, что Тошио обезвредили. Даже когда она столкнулась с ним в уединённой библиотеке, вытирая пыль с полок, он лишь прошёл мимо и вышел.        Через некоторое время Каору тоже это заметила.        — Тошио-сама в последнее время какой-то тихий. Сам на себя не похож, — прошептала она Сакуре как-то днём. Вот тогда Сакура поняла, что Какаши сдержал слово. Она не знала точно, что он сделал с Тошио, чтобы тот отступил (она ставила на хирургическое удаление яичек), но это определённо сработало.        Волна благодарности и облегчения, нахлынувшая на неё при этом осознании, едва не заставила её обнять его и поцеловать в щёку. Он заслуживал благодарности, если не ради неё самой, то ради Каору. Но потом, время от времени, она поворачивала голову и видела очертания собаки, следующей за ней по пятам, и вспоминала, что, каковы бы ни были её чувства, она здесь всего лишь пленница.        Сакура не оставила попыток сбежать. Иногда она уходила в лес, чтобы проверить, как далеко сможет зайти, прежде чем кто-нибудь — кто угодно — остановит её. Предел составлял около ста метров, прежде чем Паккун или даже Бык возникали будто из ниоткуда и спрашивали, куда она направляется.        — Просто гуляю, — всегда отвечала она, а потом была вынуждена брать с собой ту собаку, которая появилась, потому что нельзя идти на прогулку и не позвать с собой пса, даже если они в основном просто навязывались.        В любом случае, побег становился всё более невозможным из-за её состояния. На сроке чуть больше пяти месяцев то, что когда-то было изящной кошачьей походкой (по мнению Сакуры, не других), превратилось в отчётливую переваливающуюся походку. Так что идея вперевалочку добраться до Конохи на данный момент была смехотворна.        Поэтому вместо рытья туннелей она искала любой способ связаться с Конохой. Птицы в питомнике отпадали: ни одна из них не летала туда, куда не была натренирована, и ни одно из этих мест не было рядом с Конохой или любым другим аванпостом, которому Сакура могла бы доверить передачу секретного послания.        Единственной другой формой дальней связи было радио, но несколько осторожных вопросов персоналу не дали ничего обнадёживающего. Радиопередача была слишком похожа на современные технологии для семьи Зуру. Их предел в современных электронных устройствах — пара телевизоров в гостевых комнатах, и всё. Последнее радио в этом месте было у Сакуры, и его эффективно уничтожил Хатаке, который поймал её за его использованием, а любая возможность починить его была утрачена в тот день, когда Какаши конфисковал её рюкзак. Она искала его на случай, если он оставил его себе, но после недели изучения закоулков его комнаты ей пришлось смириться, что его нет. Либо он закопал его где-то в лесу, либо просто сжёг дотла. Она его не вернёт.        Её последним шансом оставалось добраться до Амегакуре. Хотя это место было кошмаром цензуры, и ни один здравомыслящий человек не стал бы считать эту деревню отличной базой связи в обычных условиях, у Сакуры не было других вариантов. Отправить сообщение оттуда может быть и сложно, но это хотя бы возможно. Это была её единственная надежда.       Но её проблема заключалась в том, чтобы добраться туда, а самое худшее было понимать, что каждый день, проведённый здесь, в тишине и заточении, был ещё одним потерянным днём для Конохи. Без связи с деревней она пребывала в неведении о происходящем. Какаши отправлял еженедельные отчёты Хокаге через свой призыв, и она подозревала, что он часто подделывал её почерк, чтобы убедить женщину в безопасности Сакуры, но какие бы новости он ни получал в ответ, он не делился ими с ней.        Она знала, что было одно или два крупных столкновения между силами Конохи и Ивы, но детали были туманны. Она не знала, участвовали ли её друзья, и живы ли они вообще. Всё, что она знала, это то, что подслушивала во время обеденных разговоров клана Хатаке и семьи Зуру, но они, казалось, становились всё более сдержанными по мере течения времени. Одно это заставляло её понимать, что что-то происходит.        Сакура легла на спину, положив руки на живот. Она не думала, что быть беременной на миссии будет легко, но её меняющиеся приоритеты удивили её. Несколько месяцев назад она не думала, что наступит день, когда ей захочется ударить Какаши в спину, в прямом или переносном смысле. Она бы и не поверила, что начинает заботиться больше о причине расширяющейся талии, чем о войне против своей деревни. Как бы она ни была полна решимости передать весточку в Коноху, чтобы спасти их от Синдиката, она также начинала подозревать, что если дело дойдёт до выбора… безопасность этого нерождённого ребёнка будет иметь приоритет над её долгом перед деревней. В конце концов, о Конохе заботятся сотни высококлассных профессионалов. У ребёнка есть только Сакура. Даже если его существование пугало её, и она полна намерения передать его будущее в более способные руки другой женщины после рождения, сейчас это была её ответственность, и она скорее умрёт, чем позволит ему причинить вред.       Именно поэтому ей нужно было убрать его отсюда. Подальше от семьи Зуру, подальше от клана Хатаке… подальше от Какаши.        Крошечное трепетание глубоко внутри заставило её задержать дыхание. Оно двигалось? Она замечала это странное ощущение всё чаще за последние пару недель, но не была уверена, был ли это ребёнок или просто её воображение. Она начинала думать, что первое, и это всё сложнее делало сохранение отстранённого, беспристрастного отношения к ребёнку, когда она чувствовала его движения как настоящей, живой вещи.        Она протянула руку, чтобы снова погладить пушистую шёрстку Куро.        — Тебе повезло, — вздохнула она, обращаясь к кошке. — К тому времени, как мой родится, твои уже сами будут охотиться.        Ох, вот бы быть такой же простой, как кошка. Куро не выглядела слишком обеспокоенной войной, шпионажем или тем, кто отец её котят. Её заботили только ласки, тёплые места для сна и постоянный запас еды.        В конце концов, тяжёлая кошка поднялась и заковыляла прочь, предположительно удовлетворив первые две потребности, теперь она собиралась удовлетворить третью. Перерыв Сакуры тоже подходил к концу, поэтому она поднялась на ноги и отправилась помогать с приготовлением ужина. Это хотя бы займёт её на какое-то время, пусть даже просто чисткой моркови.        С другими девушками она встретилась только во время подачи. Каору была в прекрасном настроении, что, казалось, случалось всё чаще в последнее время, после того как издевательства Тошио таинственным образом прекратились. Юи, напротив, была мрачной и хмурой. Она даже не смотрела на Сакуру. Могла иногда пройти, толкнув её локтем, но её новая тактика заключалась в том, чтобы делать вид, будто девушки не существует. По мнению Сакуры, это было огромным улучшением.        — Аки занята снаружи, — сказала ей Каору. — Сегодня только мы втроём.        Так началась рутина, к которой Сакура привыкла. Они принесли еду в приёмную столовой с помощью нескольких посудомоек, а затем грациозно принялись обслуживать утренних завсегдатаев.        Какаши был там, потирая глаз, а вокруг него сидело большинство его кузенов. Семья Зуру расположилась в другом конце комнаты, выглядев, как всегда, усталой и раздражённой, за исключением близнецов. Сакура предполагала, что присутствие всех этих гостей постоянно раздражало господина и госпожу, так как это были скорее незваные гости, чем приглашённые. Однако их нельзя было выставить. Сакура не представляла, как кто-то мог бы противостоять такому человеку, как Карасу, и попросить его покинуть помещение, вежливо или иначе.        Но говоря о Карасу… Сакура оглядела комнату. Его не было. Обычно он занимал место рядом с Какаши, но сегодня это место было пустым.        Что-то было не так.        Сакура поставила поднос с едой для Зуру, затем для его жены. Когда она ставила два детских подноса для близнецов, внезапная вспышка заставила её вздрогнуть.        — Неужели это действительно необходимо?        Это говорил господин Зуру. Сакура повернулась к нему и побледнела, поняв, что он обращается к ней.        — Это неприлично — прояви достоинство и удались отсюда немедленно. Никто не желает видеть это, — резко сказал он, отводя взгляд и невежливо махнув рукой в её сторону, будто она была слишком безобразна для созерцания. Было совершенно ясно, что он имел в виду не что иное, как её округлившийся живот.        Последовавшая тишина звенела в её ушах. Она чувствовала, как каждая пара глаз в комнате прикована к ней, словно сотня ослепительных прожекторов, особенно когда она была единственной, кто двигался… осторожно поднимаясь на ноги, пальцы впиваясь в фартук. Замерзшая и неуклюжая, Сакура поклонилась.        — Простите, Зуру-сама, — пробормотала она онемевшими губами. Она развернулась и вышла, боль в груди мешала соблюсти должный этикет при открытии и закрытии двери. Ей нужно было уйти. Отчаянно нужно было уйти от всех этих взглядов жалости, насмешки и отвращения.        Она никогда не чувствовала себя так униженно…        Она должна была злиться. Это была не её проблема — это проблема Зуру — ей нечего было стыдиться. Но страх преследовал её с тех самых пор, как она впервые заметила изменения в своём теле… неужели она теперь отвратительна? Сакура всегда была уверена в своей внешности. Она знала, что не непривлекательна, и даже в самые худшие дни выглядела сносно.        Но сейчас? Неужели она настолько плоха, что теперь вызывает у людей отвращение?        Она смахнула глаза тыльной стороной ладони, ненавидя себя за слёзы. Гормоны. Должно быть, гормоны. Но она не могла остановить боль, и, оказавшись в коридоре вдали от столовой, она остановилась и прислонилась к стене для опоры. Здесь она была одна, и она наконец потеряла контроль над всхлипами и сопением, опустив голову в ладони.        — Сакура.        Чёрт. Он последовал за ней. Сакура отпрянула от стены и попыталась небрежно вытереть влажные руки об одежду. Повернувшись спиной к Какаши, она продолжила идти по коридору.        — Сакура, — он ускорил шаг, чтобы догнать её.        — Что? — ответила она необычайно обыденным голосом.        Он схватил её за плечо, заставив остановиться и повернуться к нему. Она попыталась отвести лицо, но блестящие следы слёз на щеках было невозможно скрыть. Ей это было не нужно. Быть увиденной Какаши сейчас, с красным лицом и слезами лишь усложняло контроль над эмоциями.        На мгновение потеряв дар речи, Какаши отпустил её плечо.        — Он не прав, — сказал он. — Он просто зол сейчас на миллион других вещей, поэтому срывается на тебе.        Вот он, этот мягкий, сострадательный тон, которого она так боялась. Тот, что заставлял её хотеть верить и доверять всему, что он говорит. Тихий всхлип попытался вырваться из её груди.        — Он зол, потому что нанял меня, чтобы я хорошо выглядела, — поправила она его, — а теперь я не выгляжу.        — По-моему, ты выглядишь хорошо, — сказал он ей. — Ты...        — Я не хочу твоей жалости! — резко оборвала она, отступая от него, пытаясь продолжить путь. — Это всего лишь химия в крови делает моё лицо таким! Не более того! Мне всё равно, если он считает меня неприличной — мне всё равно, что кто-то обо мне думает!        Какаши снова схватил её за плечи. Она резко попыталась стряхнуть его, но он лишь притянул её к себе. Оказавшись лицом к широкой, твёрдой стене его груди, Сакура запаниковала и попыталась оттолкнуть его. Но она проигрывала; не Какаши, а себе самой и тому, как сильно ей хотелось поддаться утешению его объятий и теплу его тела. Рыдания душили её, Какаши прижал её крепче, и вот её лицо уже уткнулось в его воротник, она плакала, пристыженная и совершенно неспособная остановиться.        — Он не прав, — повторил он, положив руку ей на затылок. — Ты прекрасна. Все это видят.        — Прекрати, — выдохнула она. Это была просто бессмысленная чушь, чтобы ей стало легче. Она не хотела, чтобы он говорил ей, что она прекрасна, именно тогда, когда он, скорее всего, лжёт, чтобы остановить её слёзы. — Я толстая!        — Ты нормальная, и именно такая, какой должна быть, — сказал он. — Не думай и секунды, что ты отвратительна.        — Я… я не говорила отвратительна! Я сказала толстая! — Она заплакала ещё сильнее. — Ты думаешь, я отвратительна?!        — Нет. Я просто предположил, что ты сейчас чувствуешь, — поспешно исправился он. — Да, ты набрала вес, и твоя старая одежда не лезет, и у тебя, вероятно, всё ноет и болит, и всегда найдутся люди, которым некомфортно рядом с беременными, но ты прекрасна, Сакура. И я говорю это с совершенно беспристрастной и объективной точки зрения, а не только потому что… ну ты знаешь...        Не просто потому что он это сделал?        — Почему я должна этому верить? — всхлипнула она.        — Ты когда-нибудь думала, что Куренай выглядела плохо, когда была беременна? — спросил он.        Сакура задумалась. Она помнила, как быстро Куренай округлилась все те годы назад, но Сакура ни разу не подумала, что она выглядела толстой, или отвратительной, или нелепой. Но Куренай была другой. Она всегда была мягкой и заботливой, и никогда не выглядела более естественно, чем когда носила свою дочь.        Ни на секунду Сакура не считала себя хоть сколько-нибудь похожей. Она всегда была жёсткой по краям и острой там, где Куренай была более округлой. Она боялась, что выглядит как аист, проглотивший баскетбольный мяч.        Она икнула и снова прижалась лицом к чёрному жилету Какаши. Он был бесполезен. Своими неуклюжими словами он не мог заставить её почувствовать себя лучше, но его объятия были теми, из которых у неё не было воли вырваться. Ещё несколько секунд. Как только она соберётся, она сможет ослабить хватку и начать снова возводить крепкую стену отчуждения между ними.        Шаги в дальнем конце коридора заставили её вздрогнуть. Она оглянулась.       Карасу шагал по галерее к ним, без маски, усталый и с мрачным взглядом. Как по щелчку аварийного выключателя, рыдания Сакуры прекратились, и она инстинктивно попыталась отстраниться от Какаши. Он не отпускал. Не в силах уйти и не зная, куда ещё смотреть, она снова спрятала лицо в его жилете.        — Что с ней? — грубо спросил Карасу, проходя мимо.        — Зуру сказал, что она толстая, — ответил Какаши.        — Тогда сядь на диету, ради всего святого, — пробурчал он безразлично, хлопнув дверью в столовую.        Рот Сакуры раскрылся от изумления, и её широкие, полные боли глаза искали взгляд Какаши, пока он отчаянно мотал головой.        — Нет, даже не слушай его, — торопливо прошептал он. — Не жди чуткости там, где нет чувств…        Это она могла принять. Человек, размахивавший головой своего кузена, явно мог не обладать ни тактом, ни чуткостью. Скорее её больше беспокоил его грубый и утомлённый вид и тот факт, что он прибыл позже всех. Она не припоминала, чтобы видела его в более скверном настроении.        — Что происходит? — спросила она Какаши. — Что вы задумали на этот раз?        — Эм… — На лице Какаши появилось выражение человека, пойманного с поличным.        — Какаши, — резко сказала она, наконец опомнившись и высвободившись из его объятий. Глаза высохли, дыхание выровнялось, и она поблагодарила чудо своих перепадов настроения за то, что сейчас чувствует себя относительно спокойно. — Что вы задумали?        Прежде чем он успел ответить, из столовой начали выходить мужчины. Она сомневалась, что они закончили трапезу, но их уже выпроваживали — подгоняемые их лидером клана. Когда Карасу снова вышел в коридор, он нетерпеливо щёлкнул пальцами в сторону Какаши, как она видела, как щёлкают на собаку или ребёнка.        — Шевелись. Нам нужно готовиться.        Какаши начал отходить. Не раздумывая, Сакура протянула руку, чтобы ухватить его за рукав.        — Что происходит? — потребовала она тихо.        Он вздохнул, выглядев виноватым, смущённым и внезапно даже более усталым, чем Карасу.        — У нас миссия, — бесстрастно ответил он. Сакура знала, что это значит.        — Наёмническая миссия? — предположила она. — Против Конохи?        Какаши неловко переступил с ноги на ногу.        — Вы собираетесь атаковать Коноху! — выдохнула она. — Какаши, не смей, клянусь, я убью тебя сама!        — Не напрямую, — пообещал он. — Это неизбежно, и есть предел тому, от каких действий я могу отговорить Карасу. В долгосрочной перспективе это всем на пользу.        Она покачала головой.        — Что вы планируете сделать? — потребовала она. Он отвлёкся, глядя через плечо на уходящих мужчин.        — Я не могу об этом говорить. Но мы вернёмся к ночи… так что можешь прийти в мою комнату, как обычно.        — Какаши, — взмолилась она. — Это безумие…        — Ничего не поделаешь. И я обещаю, что по крайней мере, пока я с ними, смогу минимизировать ущерб, — его взгляд скользнул по её умоляющему лицу, и он издал ещё один мучительный вздох. — Не жди меня, ладно?       И прежде чем она успела ещё что-то возразить, он шагнул вперёд и поцеловал её в лоб. Сакура от неожиданности моргнула. Сам Какаши выглядел слегка удивлённым собственным поступком, и медленно он отстранился от неё, повернувшись, чтобы догнать остальных.        Либо он сделал это, чтобы шокировать её и заставить замолчать, либо чтобы поддержать образ влюблённых перед свидетелями… либо просто потому, что захотел.        Смущённая, Сакура сделала вид, что поправляет чёлку, чтобы коснуться места, куда он поцеловал, пытаясь понять, было ли оно таким же горячим, как на это намекало её покалывавшее лицо. Было удивительно, как мало нужно было, чтобы её пульс участился, и поразительно глупо, как она чуть не падала в обморок от поцелуя в лоб, когда они уже давно достигли полной близости много месяцев назад.       Было также удивительно, что это занимало её мысли весь остаток дня почти так же сильно, как и страх перед его миссией.

***

       Какаши подправил пластины доспехов на предплечьях в сгущающихся сумерках. Ниндзято было пристегнуто за спиной, а в подсумках и кобурах на поясе, бедре и правой руке хранилось всё остальное его излюбленное оружие и снаряжение, включая несколько пачек взрывных печатей.        Вокруг него ещё восемь членов клана проверяли и подгоняли снаряжение. Они были среди сильнейших в клане: пятеро из главного дома и трое из ближайших побочных семей. Его кузены, близкие и дальние, и те, к кому он был привязан.        — Сэйто, Такаши, — тихо обратился он к двум темноволосым юношам. — Нас нечётное количество, так что я пойду с вами двумя.        — Да, Какаши-сама, — хором ответили они, звуча довольными.        Чувствуя себя куда менее воодушевлённым, Какаши повернулся к беловолосому мужчине, медитировавшему у подножия одного из старейших деревьев в саду.        — Мы готовы, — тяжело произнёс он Карасу.        Глава клана сидел недвижимо с закрытыми глазами, сложив руки перед грудью в печать птицы.        — Струсил? — поинтересовался он у Какаши.        — Я не боюсь делать то, что необходимо, — спокойно ответил Какаши.        — Хорошо, — Карасу сделал долгий, глубокий вдох. — Займите позиции.        Девять мужчин выстроились перед своим лидером и надели последний элемент униформы — чёрную фарфоровую маску, закрывавшую верхнюю половину лица и слегка выступавшую в форме изогнутого клюва.        Какаши сложил руки в печать птицы, как и остальные члены отряда. Тёплый, приятный ветерок пронёсся по саду, колыхнув листву на старом дереве над Карасу. Медитирующий наконец открыл глаза, окинул взглядом мужчин перед собой и завершил серию печатей.        — Вперёд.        И Какаши полетел вниз, пробиваясь сквозь ветки в груду снега. Воздух, ворвавшийся в лёгкие, был резким и холодным, жестокой переменой по сравнению с тем, что было вдохом ранее. Присев на корточки, он осмотрел зимний пейзаж вокруг на предмет любых признаков активности, но всё, что он слышал сейчас, — это мягкие глухие удары своих товарищей, приземлявшихся в снег вокруг. Широкая, глубокая река текла под мостом в нескольких сотнях метров, но её поверхность была скована льдом, а вода под ним текла бесшумно.        Резкое карканье заставило его поднять голову. Одинокий белый ворон хлопал крыльями на дереве, через которое они свалились. Карасу велел им двигаться.        Девять мужчин в масках выпрямились и объединились в пары.        — Через эту реку переброшено пять больших мостов, — сказал Какаши, вытаскивая ветку из волос, — включая этот. Уничтожьте их все — и мы уничтожим главные торговые пути Конохи. План — изолировать их. Они и так уже на пайках после уничтожения продовольственных складов нашими оперативниками. Дальнейшая изоляция почти наверняка доведёт их до предела. Ваши две команды возьмут два моста на юг, а наши две — те, что уходят на восток по изгибу реки. Возвращайтесь сюда, как только выполните задачу, и мы уничтожим этот последний перед отходом. Договорились?        Отряд кивнул.        — Тогда вперёд.        Они двинулись стремительно, легко приземлившись на ледяное русло, чтобы бежать по нему. Четверо пошли на юг, остальные четверо вместе с Какаши направились на восток, используя чакру, чтобы не провалиться сквозь лёд, который местами становился хрупким, как стекло. Небо быстро темнело по мере их бега, но лунный свет на снегу и льду отражал обилие света. Через несколько миль они достигли первого из восточных мостов. Группа разделилась надвое, и Какаши продолжил путь с Сэйто и Такаши по бокам. Последний восточный мост был, пожалуй, самым дальним, и они мчались без остановки, чтобы успеть к своей цели вовремя. Все мосты должны были рухнуть одновременно в полночь… и Какаши не хотел опаздывать на это «свидание», ведь когда падёт первый мост, Коноха будет предупреждена всего за пару часов.        Какаши не собирался оставаться здесь, когда появятся люди, рядом с которыми он сражался всю жизнь.        Мост показался впереди — тёмная полоса камня и дерева, отбрасывавшая тень на реку.        — Готовьте метки, — приказал Какаши остальным двоим, чувствуя, что время почти вышло.        И едва он подумал об этом, как ощутил дрожь во льду под ногами, а через несколько секунд услышал далёкий, эхом разносящийся гром. Звук всегда распространяется дальше, когда земля укрыта снегом. Несомненно, этот звук тоже достиг Конохи.        Какаши взглянул на часы. Минута первого. Опять опоздал.        — Поспешим, — буркнул он, вытаскивая свою пачку бумажных взрывных меток. Работая синхронно с Сэйто и Такаши, они прикрепили их к деревянным опорам, поддерживавшим мост. Как только они сработают, рухнет мост, а вместе с ним — один из главных источников торговли Конохи.        Перерезать пути импорта и экспорта врага — стандартная военная тактика. Коноха поступила точно так же с Ивой в прошлой войне, и теперь они использовали наёмников, чтобы вернуть долг. Ирония не ускользнула от Какаши. Он сам был одним из тех, кто закладывал бомбы, взорвавшие мосты Ивы.        И вот он здесь, закладывает бомбы под собственные мосты.        — Здесь всё готово! — позвал Сэйто с другой стороны моста.        — Готово! — согласился Такаши.        Они отступили на безопасное расстояние на лёд и оглянулись. Какаши закрыл глаза. Затем, резко вдохнув, он поднял руку для печати огня и активировал все метки разом. Жар взорвался наружу, осыпая их обломками и горящими угольками. Он услышал, как дерево застонало под напором, треск и всплеск, когда тяжёлые камни рухнули в тающий лёд внизу.        Не открывая глаз, чтобы взглянуть на разрушения, Какаши повернулся.        — Пошли, — было всё, что он сказал.        Они помчались обратно во весь опор, скользя по обломкам льда и тростнику, покинули реку, лишь чтобы срезать через деревья и избежать моста, который проходили ранее. Какаши видел дым, поднимавшийся к небу над пылающим оранжевым заревом. Несомненно, это уже привлекло чьё-то внимание, и он не хотел подходить достаточно близко, чтобы рисковать быть замеченным.        Когда они вернулись к месту сбора у первого моста, остальная часть отряда уже собралась там, ожидая.        — Вы установили метки? — спросил Какаши, глядя на центральный мост, который был гораздо шире и массивнее остальных и, несомненно, старейшим. Это был мост, по которому шла основная торговля с Конохой. Какаши пересекал его столько раз в жизни… столько раз, что сбился со счёта.        — У нас кончились, — сказал один из его младших кузенов.Какаши достал запасные метки из подсумка и протянул.        — Быстро. — Коноха могла прибыть в любой момент.        Они бросились выполнять его приказ, прикрепляя метки к опорам и нижней части арки.        Какаши не подорвал их. Кто-то опередил его, и у него не было времени подготовиться и отвернуться. На его глазах мост подпрыгнул, вздыбился и начал рушиться, взметая клубы пыли, пара и дыма, когда всё обрушилось в реку… превратившись не более чем в груду щебня.        — Есть! — закричал Сэйто, кашляя. — Вот это был размах!        Отряд стоял, любуясь своей работой, в то время как Какаши чувствовал только вину. Конохе от этого будет больно. Очень.        А у него не было выбора.        — Нам лучше вернуться, — глухо сказал он, оглядываясь в поисках признаков присутствия чужих. — Нет смысла торчать здесь, пока Коноха…        Подул холодный ветер, на мгновение развеяв дым и оставив другой берег реки почти чистым… и Какаши замер.        Заметив его внезапную остановку, окружающие его мужчины оглянулись.       На том берегу кто-то стоял. Он был невысоким, но луна светила сзади, отбрасывая несомненно человеческую тень на клубящиеся облака дыма и пепла… но с ним что-то было не так. Его правая рука казалась слишком длинной, слишком безжизненной, хотя он энергично махал левой. Он кричал? Какаши не слышал ничего, кроме треска льда и дерева.        — Что случилось? — спросил его Такаши.        Какаши посмотрел на него в недоумении. Они что, не видят человека, стоящего там? Он указал, но они выглядели лишь ещё более озадаченными.        Ещё один порыв ветра прижал дым к земле… и фигура предстала в идеальной чёткости.        Он был молод, мужского пола, темноволосый. Его правая рука свисала окровавленной и раздробленной, как и большая часть правой стороны тела, включая половину черепа. Тем не менее, он улыбался и махал, глядя прямо на Какаши красными дырами на лице там, где должны были быть глаза.        — Обито…        Какаши резко отшатнулся назад, прямо в одного из своих седовласых кузенов. Не прошло и полсекунды, как тяжёлый кунай вонзился в землю там, где он только что стоял.        — Они здесь! — закричал Такаши, и внезапно все потянулись к мечам. Какаши замешкался. Его взгляд отчаянно скользнул по противоположному берегу реки, но Обито исчез. Теперь он видел лишь бледно-белые звериные маски, появляющиеся из теней повсюду.        АНБУ настигли их.        — Что это? Кучка поджигателей мостов? — мурлыкнула женщина в кошачьей маске. По голосу это была несомненно Анко.        — Сдавайтесь! — крикнул другой АНБУ, и по тому, как тени мерцали вокруг него, Какаши понял, что это Шикамару. — Мы вас окружили.        Их было всего тринадцать. Он и его клан уступали в численности, но он сомневался, что уступали в силе.        — Я надеялся встретить конохинскую шваль, — пробормотал один из его кузенов. — Это немного оживит дело.       Какаши огляделся. Вокруг него были лица его семьи, жаждущие крови и умирающие от желания подраться, а напротив — лица его друзей, злые и готовые к возмездию. Неизбежное столкновение. Какаши никогда не хотел оказаться посередине этого… и он не мог смотреть, как его друзья и семья разрывают друг друга на части.        Где Обито? Он действительно видел его? Что думает его старый друг о том, кем он стал теперь?        Челюсть Какаши сжалась.        — Мы уходим, — тихо сказал он остальным.        — Что? — прошипели в ответ некоторые.        — Мы выполнили миссию. Вступать в бой с Конохой не входит в наши цели, и нас меньше…        — Они никто! Мы справимся…        — Они АНБУ, и я не готов рисковать вашими жизнями ради чего-то настолько ненужного. Уходим немедленно.        У Анко всегда был острый слух.        — Задержите их! Они собираются сбежать!        Маски АНБУ замелькали, когда они двинулись выполнять приказ. Белый ворон пронзительно закричал и пронёсся над их головами, и следующее, что увидели ниндзя Конохи, — как девять человек рассыпались стаей чёрных воронов.        Они могли лишь наблюдать в недоумении, как стая бесследно растворилась в ночи.        Какаши вдруг обнаружил, что дышит тёплым воздухом, и осел на землю от усталости. Телепортация на такое расстояние требовала много энергии, и прошло некоторое время, прежде чем звон в ушах прекратился, и он смог открыть глаза, чтобы различить окружающий сад поместья Зуру. Карасу всё ещё сидел под тем же деревом, выглядевшим более седым и измождённым, чем прежде, но, поднимаясь на ноги, он всё же умудрился бросить Какаши грязный взгляд.        — Какого чёрта вы отступили? — прошипел он, шатаясь вперёд, чтобы треснуть кулаком по челюсти Какаши.        Боль взорвалась в щеке, но Какаши сохранял спокойствие.       — Ты не знаешь их как я, — тихо сказал он. — Некоторые из нас не вернулись бы, если бы вступили в бой.        — Это само собой разумеется! — холодно отрезал Карасу. — Здесь нет человека, который не готов отдать жизнь за миссию, и с каких это пор ты стал пацифистом?!        — Жизни моих товарищей важнее всего, — сквозь зубы процедил Какаши. — Всегда.        — Да, я слышал эту фразу раньше, — фыркнул Карасу, выпрямляясь с более собранным видом. — По крайней мере, миссия выполнена успешно. Даже такой слабак, как ты, не смог его запороть.        Какаши был слишком уставшим, чтобы спорить или оправдываться. Он едва мог стоять на ногах, и у него не было желания объясняться с Карасу дальше. Вместо этого он пробормотал что-то вроде извинения и направился обратно в дом, проходя через тихие, безлюдные коридоры и вверх по скрипучим лестницам, пока снова не оказался у своей комнаты. Он чувствовал Сакуру. Он знал, что она в безопасности. Что-то напряжённое внутри него ослабло, и он тихо вошёл в дверь, чтобы не разбудить её.        Его одеяло было аккуратно расстелено на диване, рядом горел тусклый светильник. Какаши с облегчением вздохнул и сел, начав снимать маску и снаряжение. Вряд ли он сможет проснуться завтра утром, чтобы уйти с глаз долой до того, как встанет Сакура. И ладно. Ей придётся потерпеть вид его храпящего тела на диване одно утро. Это её не убьёт. Не так, как его образ жизни пытается убить его.        Сбросив пояс и кобуру с бедра на пол, Какаши задумчиво коснулся больной щеки. Нужно быть осторожным с Карасу. Он не мог дать этому человеку ни малейшего повода заподозрить, что он защищает интересы Конохи, иначе его место здесь окажется под угрозой. Месяцы осторожных намёков и мягких предложений воздержаться от агрессивных действий работали лишь до поры. В конце концов Карасу перестанет слушать. В конце концов от Ивы поступит миссия, против которой даже Какаши не сможет возразить ни по каким разумным причинам.        Он опустил голову в руки и снова вздохнул. Иногда хватало повода пожалеть, что он вообще встретил свою семью.       Тук.        Какаши затаил дыхание и прислушался. Сакура пошла в ванную, как обычно делала по ночам?       Тук.        Звук шёл не из спальни; казалось, кто-то был в коридоре снаружи. Мягкие, медленные удары становились громче, словно приближающиеся шаги. И по мере того, как они усиливались, слух Какаши улавливал, что каждый удар сопровождается грубым, скребущим звуком, будто что-то тащат по полу.        Шаги остановились у его двери. Какаши не шевельнул ни единым мускулом.        Медленно, очень медленно, дверь приоткрылась, словно её отодвигает слабый ребёнок, никогда не сталкивавшийся с такой дверью. Инстинктивно Какаши схватил ниндзято, лежавшее у его ног, и встал, сердце бешено колотилось, а глаза широко раскрылись от неверия и паники.        В дверь шагнул Обито, волоча за собой изуродованную правую ногу.        Он был ужасен. Без глаз, половина тела вдавлена. Тяжёлый смрад смерти вкатился в комнату вместе с ним — приторное зловоние грязи и тлена, которое никогда по-настоящему не покидало ноздри Какаши с тех пор, как он впервые его учуял. От этого его чуть не вырвало. Комья грязи и крошки камня сыпались с тела Обито, когда он дёргался вперёд, по одному медленному шагу, а за ним тянулась кровавая полоса.        — Что происходит, Какаши? — спросил он, точно таким голосом, каким его помнил Какаши. Но он был всего лишь ребёнком… таким молодым и маленьким, как он никогда не осознавал, и ничего в нём не изменилось с того дня, когда Какаши оставил его заживо погребённым.       Всё, что он смог выдавить, было хриплым шёпотом.        — Обито… это не по-настоящему. Ты мёртв.        — Да, — сказал он. — Я знаю. А ты?        — Я...        — Мосты, Какаши. Помнишь? Я умер, чтобы разрушить мосты Ивы, а теперь ты делаешь это с Конохой. Почему ты перешёл на другую сторону?        — Я не переходил.        — Я умер, чтобы спасти Коноху. Я отдал тебе свой глаз, чтобы ты мог присмотреть за ней. Присмотреть за Конохой, и Рин, и сенсеем. — Он продолжал неуклюже двигаться вперёд, заставляя Какаши отступать к стене между перегородкой и диваном. — Ты погубил Рин и Сенсея. Теперь ты губишь и Коноху?        — Обито, ты не настоящий.        — Ты не заслужил выжить в тот день. Ты не заслужил мой глаз, —Обито начал тянуться к нему, глядя невидящим взором. — Думаю, я заберу его обратно сейчас же.        Прежде чем та холодная, липкая рука могла коснуться его, Какаши рванулся к двери перегородки и захлопнул её за собой. Со стороны кровати раздалось сердитое сопение, когда он поспешно отступал в тёмной комнате, не останавливаясь, пока ноги не упёрлись в тумбочку.        — Чт… Какаши? — хрипло пробормотала Сакура с матраса рядом с ним. — Какого чёрта ты делаешь?       Какаши едва заметил её. Его глаза были прикованы к двери… к тёмному силуэту за ней, тянущемуся к ручке. Хватит. Хватит. Он издал отчаянный звук и сполз на пол, прижав руки к глазам. Это не могло быть реальностью. Он не верил в призраков, значит, это галлюцинация. Галлюцинации — всего лишь порождение разума… они не могут причинить ему вред. Если он не видит Обито, его призрак не может коснуться его.        Прикроватная лампа зажглась у него над головой.        — Что ты делаешь? — спросила Сакура, неуверенно вглядываясь в него сверху вниз.        — Я схожу с ума, — сказал он гораздо спокойнее, чем чувствовал. — Вот и всё.        — Очевидно, — сухо сказала она.        — Он все ещё у двери? — спросил Какаши. — Он идёт за мной?        — Кто? — она казалась сбитой с толку.        — Просто скажи мне — идёт ли прямо сейчас к нам труп мальчика, пытающийся вырвать мне глаза?        Она посмотрела.        — Не думаю.        Он быстро опустил руки, поверив ей, и, конечно же, теперь видел лишь глухую дверь перегородки, освещённую оранжевой лампой с той стороны. Там явно никого не было.        — Хм, — хмыкнул он. — Ты права.        — Ты пьян? — предположила она.        — Не в этот раз.        — Если ты видишь злобных призраков, это, наверное, признак нечистой совести, — многозначительно сказала она. — Чем ты занимался этой ночью, что вызвало гнев неупокоенных?        Он снова прикрыл глаза дрожащей рукой.        — Я взорвал мосты вокруг Конохи. Торговые пути перерезаны, а их запасы уже на исходе, — сказал он. — Может быть, поэтому Обито меня преследует. Я помог нанести ужасный удар по Конохе.        Тишина была каменной, и он чувствовал, как её гнев нарастает, заполняя её. Она сейчас взорвётся и, возможно, изобьёт его, и он, вероятно, этого заслуживал.        Он помог атаковать Коноху.        — Или, может быть, потому что я обманул Карасу.       Её гнев продержался ещё секунду.        — Что ты имеешь в виду? — спросила она сквозь стиснутые зубы.        — Я сказал ему, что удар по мостам будет эффективнее любой лобовой атаки, но не важно, сколько мостов мы разрушили, — объяснил он, начиная смеяться. — Потому что к завтрашнему дню Тензо восстановит их все.       Её выражение лица изменилось. Она онемела. Она смотрела на него мгновение, пока постепенно её глаза не начали метаться по комнате, словно переоценивая окружающую обстановку. Затем она, казалось, сникла и вздохнула, её гнев ушёл, как горячий воздух из шарика, и её рука легла ему на макушку.        — Ты не можешь продолжать играть в эту игру, Какаши, — тихо сказала она.        — Если бы меня там не было сегодня, некоторые из моих друзей могли бы погибнуть. Некоторые из моей семьи могли бы погибнуть, — он содрогнулся. — Кто-то должен присматривать за этими идиотами.        — Ты только сойдёшь с ума…        — Я не сумасшедший, я просто… устал. — Он убрал руку ото лба и моргнул, глядя на дверь перегородки, бросая вызов другому видению, чтобы оно появилось снова.        — Может, тебе стоит лечь спать? — предложила она.        — Хорошая идея, — сказал он, но с места не сдвинулся. — Сакура…        — Да? — медленно спросила она.       — Я не пытаюсь к тебе пристать или что-то в этом роде, — начал он, — но можно я посплю тут?        Она нахмурилась.        — Ты хочешь, чтобы я вернулась в общежитие? — недоверчиво спросила она. Признаться, выгнать беременную женщину из её кровати звучало ужасно.        — Нет, — было всё, что он сказал.        Сакуре потребовалось мгновение, чтобы полностью понять, что он подразумевал — и, само собой, всё, что не было прикручено в этой комнате, едва не отпрыгнуло от кровати в испуге.        — Иди к чёрту! — прошипела она. — Хватит с меня спать с тобой — я усвоила урок пять месяцев назад! Хочешь эту кровать? Забирай. Но ты не пролезешь сюда снова! Я ухожу!        Она сбросила одеяло и поставила ноги на пол. Какаши не двинулся и не сказал ничего, чтобы остановить её, и это заставило её замереть. Обычно к этому моменту он бы уже протестовал, говорил, что она неправильно поняла, или как-то реагировал. Она, казалось, почувствовала это и замешкалась.        — Что такое? — резко спросила она его.        — Ничего, — вздохнул он. —Просто я действительно не хочу спать один сегодня, но я не собираюсь заставлять тебя оставаться.       Она закатила глаза, но не встала. Возможно, потому что ей сейчас нужно было собраться с силами, прежде чем встать на ноги, или, возможно, потому что ей стало его жаль. Он не хотел ей мешать и не получал удовольствия от того, что ей неловко, но ему сейчас нужен был кто-то вменяемый рядом. Призраки вроде Обито будут беспокоить его, только если он один, а не рядом с другим человеком, напоминающим ему, что призраков не существует.        — Кровать большая, наверное, — неохотно сказала она. — Если ты будешь держаться своей стороны, мы спали и ближе на заданиях.        — Спасибо, — выдохнул он.        — Если попробуешь что-нибудь эдакое, я вышибу тебе почки так, что ты будешь мочиться кровью неделями, — яростно предупредила она.        Он поверил ей безоговорочно.        — Понял.        — Не храпи и не ворочайся — мне и так тяжело спать, — продолжала она предупреждать, укладываясь обратно под одеяло ближе к краю кровати. — И не воруй одеяло.        — Понял. — Он обошёл кровать и сел на противоположную сторону. На его тумбочке стояли кувшин с водой и пустой стакан, он налил воды, чтобы успокоить пересохший рот, прежде чем опуститься на матрас.       Сакура тихо фыркнула с досадой, а затем почти оборонительно закуталась в одеяло. Она была ему рада. Какаши предпочёл бы спать поверх одеяла, где это казалось чуть менее интимным, чем под ним с ней. Лампа погасла, и комната снова погрузилась во тьму. Какаши бросил ещё один настороженный взгляд на глухую стену перегородки, прежде чем уставиться в потолок.        Помимо мягкого шелеста ветра и насекомых в саду, всё вдруг затихло. Вдали, через озеро, в ночи пронзительно закричало какое-то животное, но оно было слишком далеко, чтобы их потревожить. Сакура явно пыталась заснуть, и он не сомневался, что она так же бодрствует и болезненно осознаёт его присутствие, как и он её. Он слышал её мягкое, медленное дыхание и даже трепетание ресниц о подушку.        — До того, как ты узнала о моём родстве с Карасу и остальными, — сказал он потолку, — ты хотела, чтобы я был отцом?        Прошло долгое, тягостное молчание, прежде чем она ответила.        — Это уже не имеет значения.        Он вздохнул.        — Понял, — сказал он и закрыл глаза.