Дом воронов

Твой голос тих и гаснет, Ты прячешься в безвестности, И мать твоя отца любит, Лишь потому что ей некуда уйти.        С высоты исполинского Гамабунты Наруто чувствовал чакру каждого в деревне. Крошечные жизни гасли одна за другой со всех сторон, словно угасающие звезды, и хотя большинство, казалось, принадлежало захватчикам из Ивагакуре, он не мог избавиться от гнетущего сожаления, что всё зашло так далеко. Он чувствовал Ино без сознания в одном из подземных бункеров, но её разум был в теле одного из командиров Ивы, с огромным удовольствием сбивающий с толку свои же войска. Тензо метался по улицам, вырубая врагов и отчаянно создавая мгновенные подпорки для шатающихся зданий на грани обрушения — ему никто не приказывал, он просто, наверное, чувствовал, что это избавит его от массы проблем позже.        В парке он ощущал Цунаде, спешно оказывавшую помощь павшим ниндзя, независимо от того, были ли это свои или люди Ивы. А в третьем районе, где бои были самыми ожесточенными, он «видел», как Чоджи размахивал кулаками, Тэн-Тэн выпускала всё из своего немалого арсенала по наседающему врагу, Ли в одиночку отпугивал большинство врагов одним своим комбинезоном, и как Хината сражалась возле поместья Хьюга со своим кузеном Неджи и многочисленными телохранителями. А ещё были его собственные теневые клоны, все пятьдесят восемь, сражавшиеся бок о бок со всеми.        Он почувствовал кое-что ещё.        — Вон там, — внезапно сказал Наруто, указывая на окраину деревни.        Гигантская жаба издала обиженный вздох, подобрала под себя лапы и взмыла в воздух, одним прыжком преодолев полдеревни, чтобы приземлиться прямиком на хлипкое сооружение из дерева и металла. Ниндзя Ива разбежались врассыпную. Жаба тихо хрюкнула, когда катапульта рассыпалась под её задом на острые щепки.        — Скажи, что это была последняя, — проворчал он.        Взрывы, вызванные комками высокочувствительной глины, которые катапульты швыряли по деревне, казалось, наконец прекратились.        — Вроде того, — ответил Наруто. — Но оставайся поблизости. Ты — довольно жуткое зрелище для врага.        — Кто бы говорил...        Наруто собирался возразить, но в его голову внезапно хлынули новые знания и воспоминания. Теневой клон, созданный им для охраны Сакуры в больнице, рассеялся, и он на мгновение застыл как вкопанный, пытаясь переварить всё, что тот увидел и услышал.        — Не могу поверить… — выдохнул он. — Она взяла и... Какаши забрал её с собой...        Глаза Гамабунты скосились, пытаясь сфокусироваться на Наруто, стоящем у него на лбу.        — Хрмм?        — Они отправились в Страну Дождя вдвоем, чтобы забрать ребенка, — процедил он сквозь зубы. — Вдвоем. Чёрт возьми.        Его клон оставил после себя лишь двух котов и двух растерянно глядящих птиц. Но, по крайней мере, в предсказуемом хаосе когтей и перьев, что последовал за этим, ему удалось добыть кое-какую... страховку, прежде чем коты исчезли.        Наруто раздумывал, не стоит ли действовать сейчас... но в тот момент Гамабунта отпрыгнул в сторону, и клин взрывчатой глины размером с валун просвистел у него над головой, врезавшись в стену где-то позади. Дело Сакуры и Какаши, с горечью подумал он, начиная собирать чакру ветра на кончиках пальцев, придётся отложить на потом.

***

       Тихий хруст и шорох возвестили её окончательное приземление на ровную поверхность. Сакура выставила руки, чтобы смягчить падение, и пальцы погрузились в солому. Вокруг раздался громкий, негодующий крик двух десятков воронов, ни один из которых не был доволен, что двое громадных приматов врезались в их тихое пристанище.        В ужасе оглядывая агрессивных птиц, Сакура отметила высокую деревянную крышу над головой и узкую, скошенную щель высоко на дальней стене, выходящую на пустынный двор. Она сразу узнала это место; Какаши совершил перенос на двух почтовых птиц Синдиката, доставив их прямиком в центр поместья. Как акт проникновения — весьма неплохо.        — Мы на месте, — Какаши стоял на коленях, как и она, слегка дрожа от усталости. — Птичник.        — Знаю, — сказала она, перекрикивая шум. — Нам нужно уйти, пока этот грохот не привлёк кого-нибудь.        Хотя Какаши выглядел так, будто последнее, чего он хочет, — это двигаться, Сакура помогла ему подняться на ноги и втолкнула в узкий коридор между входом и местом для птиц. Как только они скрылись из виду, вороны утихли, и Сакура прислонилась к стене рядом с Какаши, напряжённо прислушиваясь к звукам бегущих шагов. Было бы досадно проделать весь путь и попасться в первые же тридцать секунд.        Наконец Какаши глубоко вздохнул и выпрямился, выглядя бледным и восковым.        — Ты в порядке? — спросил он у неё.        Она лишь закатила глаза. Если чьё здоровье здесь и могло стать проблемой, так это его.        — Ты неважно выглядишь, — заметила она.        — Со мной всё будет в порядке, — отмахнулся он. — Но нам лучше разделиться.        Она ненавидела, когда так говорили.        — Почему? Вместе будет безопаснее.        — Нет, не будет, — возразил он. — По отдельности мы охватим больше территории, особенно если используем призывы. Ты сосредоточься на поисках Эноки. Я найду Карасу.        — Ты думаешь, Эноки больше не с ним?        Какаши слегка пожал плечами.        — Не знаю... но если дело дойдет до него, Карасу — мой.        Сакура встретила его ровный взгляд и задумалась, что это на самом деле значило. Решился ли он, наконец, отнять жизнь у своего кузена, или он опять, как всегда, защищал его на случай, если возможность уничтожить его выпадет на её долю? Карасу причинил ей столько боли и унижений, и на мгновение ей захотелось послать Какаши к чёрту, потому что она ни за что не оставит Карасу кому-либо другому.        Но потом она подумала о том крошечном ребенке в жёлтом одеяле, и поняла, что это не имеет значения. Между местью и поиском сына выбор был очевиден. Эноки всегда будет на первом месте.        — Хорошо, — кивнула она.        — Обыщи личные покои наверху, а я займусь комнатами на нижних этажах, — посоветовал он. — Можешь сказать, где Карасу?        Сакура коснулась метки на лице, но у неё не было сил её активировать.        — Он здесь, — сказала она, судя по лёгкому жжению. — Но не могу сказать, где именно.        — Не страшно. Тебе стоит призвать своих котов.        — Верно… — Она сложила руки, выполнив печати призывающего дзюцу — у её ног материализовались два кота.        — Долго же, — промурлыкал Докко, хотя слова его были приглушены наполовину торчащим изо рта чёрным крылом. Рядом с ним меньшая Ня подпрыгивала в экстазе, напевая песенку, похожую на: «Птички в животике у Ня~ Птички в животике у Ня~! Вкуснятина, вкуснятина, вкуснятина!»        — Вы убили птиц? — удивилась Сакура, глядя на котов.        — Я убил, — ответил Докко, бросив на Ня презрительный косой взгляд. — Эта блоху не поймает.        — Поэтому Докко делится!        — Кто-то должен, а то бы ты с голоду сдохла, идиотина, — вздохнул Докко.        Кончик хвоста Докко выглядел слегка облезлым и почерневшим, но Сакура не стала приглядываться. Её отвлекла новая идея, внезапно закравшаяся в голову, и пока она задумчиво смотрела в сторону ручных воронов, Какаши поспешно выполнил своё дзюцу, и позади котов появился Паккун.        — Ох, нет, — были первые слова пса, увидевшего дёргающиеся хвосты своих собратьев-призывов.        — Взаимно, — фыркнул Докко.        — Гав! — заявила Ня лингвистически.        — Хватит, — вмешался Какаши, прежде чем шерсть взъерошиться ещё больше. — У нас есть работа. Сакура, ты слушаешь?        Сакура виновато перевела на него взгляд.        — А?        — Держи ухо востро и не высовывайся. Если первой найдешь Эноки, не жди меня. Убирайся отсюда.        — А как же ты? — неуверенно спросила она. — Ты планируешь последовать за мной?..        Он открыл рот, закрыл, внезапно улыбнулся и сказал:       — Да.        И Сакура знала, что за этим скрывалось нечто большее.        — Какаши, — медленно начала она. — Если тебе потом захочется исчезнуть... знаешь, я пойму...        — Я уже принял решение, когда меня поймали, Сакура. Я не убегаю от Конохи или от тебя, — сказал он. — Я пойду первым, так что тебе стоит подождать немного, прежде чем выходить.        Она кивнула.        — Хорошо, — он начал отходить от стены, но обнаружил, что рукав зацепился за пальцы Сакуры. — Что...        Она взяла его лицо в ладони и крепко поцеловала в губы. Отстранившись, она строго посмотрела на него, встряхнув за плечи для верности.        — Будь осторожен, — предупредила она, давая понять, что не потерпит безрассудных действий с его стороны.        Он легко улыбнулся, коснувшись её щеки кончиками пальцев.        — И ты, — сказал он, затем развернулся и шагнул в пустой двор, исчезнув из виду в сопровождении маленького мопса.        Со вздохом Сакура облокотилась спиной о стену и стала ждать. Докко с любопытством уставился на неё.        — Что ты собираешься делать? — спросил он.        — Обыщу комнаты наверху, — тихо ответила она. — Возможно, там держат Эноки, пока они…        Пока не захотят вскрыть его и запихнуть внутрь биджу. Сакура глубоко вдохнула и покачала головой; она не могла зацикливаться на худшем исходе — это был первый урок шиноби. А каким был первый урок материнства... это было загадкой.        — Тогда пошли, — сказал рыжий кот.        — Мне нужно кое-что сделать сначала, — прошептала Сакура, выскользнув из-за стены обратно в птичник. Как только вороны увидели, что она снова пробирается между их насестами, поднялся предсказуемый переполох; они каркали, хлопали крыльями и угрожающе щёлкали клювами. Сакура не обращала внимания, пока не подошла к отверстию в конце комнаты, через которое птицы влетали и вылетали, доставляя сообщения. Ведь они были нервной системой Синдиката; без этих высоко обученных птиц у Карасу и его подчинённых не было бы возможности связаться со своими агентами.        Помня об этом, Сакура очень тихо опустила ставню над отверстием, плотно закрыв его. Затем она полезла в рюкзак через плечо и достала простую коробку спичек, которые обычно использовала для готовки.        — Что ты делаешь? — настороженно спросил Докко.        — Уничтожаю коммуникационную сеть Синдиката, — совершенно спокойно сказала она, чиркнув одной спичкой, пока та не зашипела, загоревшись.        — Разве этот тип только что не велел тебе не высовываться? — простонал кот. — Не люблю с ним соглашаться, но иногда он говорит разумные вещи.        — Он велел не высовываться, но не говорил «не поджигать птичник», так что… — Она уронила спичку в солому и смотрела, как сухие стебли скручиваются и дымятся, а затем постепенно вспыхивают. — Я решила расширить полномочия.        Ня с восхищением наблюдала, как Сакура роняет ещё несколько спичек для верности, и с пола стали подниматься колеблющиеся оранжевые языки пламени. Птицы тоже заметили и начали беспокойно перепрыгивать с насеста на насест, перенаправив свой гнев с Сакуры на огонь. Несколько штук вспорхнули к насестам ближе к отверстию в стене, но Сакура плотно закрыла его.        — Пошли, — сказала она котам, отступая в коридор снаружи и выглядывая во двор. — Здесь всё сплошь деревянное: сгорит за считанные минуты.        — Слова «осторожность» нет в твоём словаре, да? — возмутился Докко. — Теперь все узнают, что ты здесь.        — Карасу уже знает, что я здесь, — отрезала Сакура. — Он почувствовал меня с момента прибытия и, вероятно, уже послал людей меня искать. Так что давай опередим их. Держитесь рядом.        Убедившись, что поблизости ни души, Сакура быстро двинулась вдоль края двора и скрылась в кустах, окружавших главный дом. Чуть дальше был служебный вход, ведущий в подвал. Перед тем как войти, она выполнила хенге и приняла облик заурядной кухонной служанки, вряд ли способной привлечь внимание.        Но, пробираясь через лабиринт подвала, усилия казались почти напрасными. Место было пустым. Она прошла пять безлюдных коридоров мимо доски расписаний — которая и сама была чиста от всех дел — и к тому времени, как добралась до служебной лестницы, ведущей на верхние этажи, поняла: в поместье что-то ужасно не так.        Слуги исчезли, а поместье не могло существовать без слуг. Что, чёрт возьми, случилось с тех пор, как она ушла?        Это могло облегчить её задачу, подумала она, если бы удалось обыскать дом, не наткнувшись на слуг. О том, что с ними случилось, можно было подумать позже — сейчас ей нужно было найти ребенка, не имея ни малейшего понятия, с чего начать. Где Карасу мог держать похищенного младенца?        Около верхней площадки служебной лестницы Сакура остановилась. Она услышала голоса и замерла, затаив дыхание, чтобы прислушаться. В коридоре снаружи кто-то двигался. Она услышала, как шаги приближаются к потайной двери рядом с ней. Коты замерли у её ног, Ня чуть ли не вибрировала от возбуждения.        — ...и чего он от нас хочет? Половина слуг разбежалась, и большинство служанок тоже.        — Может, вызвать кого-нибудь из Аме?        — Она может прийти только через два дня. Надо попробовать рисовую кашу. Моя мать меня ею кормила, и я вырос здоровым.        — ...нам точно нужна кормилица, и как можно скорее.        Сакура вздрогнула от неожиданности. Они говорили об Эноки — не иначе! И теперь у неё появился новый повод для ярости... как посмел Карасу похитить её мальчика и даже не позаботился о том, чем его кормить?        Это было хорошее место для начала поисков. Сакура подождала, пока шаги окончательно не затихли, прежде чем бесшумно отодвинуть потайную дверь и выйти на отполированные половицы коридора. Это было Соловьиное крыло, часть дома, где спали члены семьи Зуру, и, естественно, оно было самым роскошным. Как и везде, оно тоже было пустынным.        — Держите уши востро, — прошептала она Докко и Ня, которые тут же навострили уши, прислушиваясь к приближению незваных гостей, пока Сакура бесшумно шла от двери к двери, проверяя каждую комнату.        Комната Тошио явно пустовала уже давно. Кровать была разобрана, личные вещи убраны, и Сакура почувствовала укол сожаления, что он мёртв, лишь потому, что ей бы очень хотелось встретить его сейчас — с кулаками, заряженными чакрой, и без ответственности вести себя прилично. Она с фырканьем закрыла дверь и перешла в комнату близнецов, которая была примерно так же захламлена, как комната Тошио — болезненно пустой и чистой. Если слуги ушли, значит, эту спальню никто не убирал несколько дней, потому что Сакура никогда не видела её в таком беспорядке. Она даже не хотела знать, чем там вымазан ковер.        Она проскользнула в личные покои госпожи Зуру — те, что она использовала после ссор с мужем или во время своих «головных болей». Там было тихо и относительно чисто, хотя по разбросанным на стульях вещам было видно, что и она пострадала от отсутствия слуг.        — Кто-то идёт, — внезапно прошипел Докко, и все трое нырнули в пустую спальню госпожи Зуру, притворив за собой дверь.        Сакура услышала грохот, очень похожий на то, что распахнулись двери главной спальни. Она услышала приглушённый, почти неслышный разговор...        — ...точно горит...        — Следи, ладно?        Кто-то пробежал мимо самой двери, за которой пряталась Сакура, и она отступила глубже в комнату.        — «Следить за чем?» — лихорадочно подумала она. Эноки в главной спальне? Неужели её сын был всего в нескольких десятках метров от того места, где она сейчас стояла?        Личные покои госпожи Зуру соединялись с главной спальней через боковую комнату, и Сакура поспешила к ней, прижав ухо к соединяющей двери. Она не услышала звуков, хотя знала, что там кто-то есть, охраняя что-то.        — На счёт три, — прошептала она Докко и Ня. — Раз... два..        Она приоткрыла дверь и шагнула внутрь. Двое темноволосых мужчин внутри вздрогнули и развернулись к ней, хватая оружие.        Ня была быстрее всех, пронеслась через всю комнату, взобралась по первому мужчине и вцепилась когтями ему в лицо, прежде чем он успел даже обхватить рукоять меча. Докко последовал за ней, превратившись в ревущего тигра натуральной величины, схватил второго за руку и повалил на пол.        Сакура была благодарна. Её призывы редко помогали ей в бою, их таланты лежали в других областях, но, очевидно, сегодня они решили, что ей нужна любая помощь. Пока первый Хатаке был занят попытками оторвать Ня от своего лица, она ударила ладонью, наполненной чакрой, в его солнечное сплетение и наблюдала, как он сгибается и падает без сознания. Маленькая кошка спрыгнула как раз вовремя, чтобы её не раздавили — за ней последовал уменьшившийся Докко. Второй мужчина отшвырнул его после первого испуга. Ведь тигриная форма была всего лишь иллюзией.        — Это ты! — сказал он, уставившись на неё.        Сакура уставилась на него в недоумении. Все эти мужчины Хатаке казались ей на одно лицо, но она подумала, не тот ли это самый человек, который приходил за ней в коттедж доктора, незадолго до того, как Тензо поймал его в лианы и чуть не задушил. Что ж, его неделя не стала бы лучше, если бы Сакура могла на это повлиять.        Вместо словесного ответа она врезала ему в лицо, едва не перекинув через внушительных размеров кровать господина Зуру. Он встал на ноги с другой стороны, хотя выглядел ужасно ошарашенным.        — Не может быть… — пробормотал он, потянувшись за мечом часто моргая.        Она последовала за ним, перепрыгнув через кровать, чтобы выбить оружие из его руки. Выглядевший ещё более растерянным, он даже не увидел финального удара, который швырнул его о стену и оставил бесформенной кучей костей на полу.        — Уф… — Сакура застонала, осторожно садясь на кровать и хватаясь за живот. — Как же больно...        Спустя несколько мгновений, в течение которых она вгоняла чакру в себя, чтобы облегчить ноющую боль, она посмотрела на Докко.        — Он здесь?.. — прошептала она.        — Нет, — раздраженно сказал кот, возможно, потому что смотрел на Ня, которая уселась на грудь первого упавшего человека и писала в знак победы.        Сакура вздохнула и осмотрела комнату с легким недовольством.        — Так за чем же они присматривали?        — Скорее всего, за вот этим. — Докко дёрнул усами в сторону человека, лежащего в кровати позади неё. Он был так неподвижен, а Сакура так сосредоточилась на драке, что совершенно его не заметила. Она вскочила на ноги в шоке и по чистой привычке низко поклонилась, извиняясь: — Простите великодушно, я...        И тут она замолчала на полуслове, потому что господин Зуру был совершенно не обеспокоен тем, что Сакура ворвалась в его покои, перебросила парочку людей и пробила стену и две кроватные стойки в процессе.        Он был совершенно мёртв.

***

       Лишь звук собственных мерных шагов. Вот и всё, что слышал Какаши, пробираясь сквозь величественные, пустые коридоры особняка. Слуги исчезли, и теперь это место было не более чем пустой скорлупой; даже часть его великолепия истекла вместе с ними... не в последнюю очередь потому, что слуги унесли его с собой. Гобелены, картины, бесценные вазы — залы стояли практически пустыми.        Даже побрякивание ошейника Паккуна не сопровождало его с тех пор, как он отправил пса проверить озеро и попытаться уловить запах ребёнка там. Какаши не был уверен, что псу это удастся, иначе он пошёл бы сам, но что-то подсказывало ему, что Карасу не станет спешить отнести младенца к Рокуби. Его одержимое преследование ребенка Сакуры было личным делом, но никогда не касалось самой Сакуры. Только Какаши. То, что Карасу продолжал прилагать такие усилия, чтобы найти и похитить именно этого ребёнка, не оставляло у Какаши сомнений: его кузен не только предвидел его появление, но и ждал его.        Прямо сейчас Карасу ждал его.        Его знание дома и самого Карасу было настолько глубоким, что он уже знал, куда идти. Вскоре тень отделилась от стены коридора и бесшумно влилась в шаг позади него. Затем ещё одна. И еще. Никто не заговаривал с ним и не пытался остановить. Все знали, в чём дело, они были лишь эскортом, чтобы указать путь. Какаши не оглядывался ни на кого из сопровождавших его членов клана. Он не останавливался, пока не достиг арки двери в приёмный зал господина — комнату, где Зуру со своими вассалами и лучшими мечниками проводил собрания по самым торжественным случаям. На одном конце находилась слегка приподнятая ниша, где глава поместья восседал в великолепном каменном кресле, взирая сверху на ряды преклонивших колени подданных и союзников. Какаши помнил времена, когда он и Карасу стояли на коленях лицом к этой нише.        Теперь Карасу сидел там, небрежно развалившись на самом возвышенном месте во всём поместье. Вассалы господина Зуру, мечники и прислуга исчезли, и единственными подданными, собравшимися в этой комнате, были члены клана — и высшего дома, и боковых ветвей. Все они молча смотрели на Какаши в арочном проёме, словно действительно ждали его, ибо никто не выглядел удивлённым его появлением.        Какаши не знал точно, что произошло в его отсутствие, но можно было смело сказать, что клан Хатаке окончательно узаконил свой захват власти. Господин Зуру был так или иначе смещен. Он полагал, что теперь, когда у Карасу в руках оказался новый «наследник», которого он мог полностью контролировать, в существовании того человека не было больше никакого смысла.        — Где ты застрял? — спросил Карасу, положив предплечье на поднятое колено. — Ты пропускаешь вечеринку.       Какаши огляделся, но не почувствовал праздничной атмосферы; напротив, большинство лиц вокруг были нарочито бесстрастными и невыразительными. Но его мало волновало, что думали эти люди. Он оглядывался лишь потому, что наполовину ожидал увидеть кого-то в этой комнате с ребёнком на руках. Его ребёнком.        Его здесь не было.        — Где он? — тихо спросил он, и его голос идеально разнёсся в безмолвной комнате.        — Зуру? — Карасу намеренно сделал вид, что не понял. — Он сейчас... прикован к постели.        Некоторые из самых угодливых членов высшего дома, вроде Шушуя, хихикнули.        — Ты имеешь в виду, что он мёртв, — безразлично констатировал Какаши.        — М-м.        — Как удобно для тебя, — пробормотал Какаши. — Ты нашёл нового наследника как раз вовремя, да?        — Пора тебе понять, Какаши, что люди живут так, как это удобно мне, — насмешливо произнёс Карасу, оглядывая его с ног до головы, останавливаясь на не по размеру сидящей форме. — Хочешь познакомиться с нашим новым наследником?        Эноки.        Какое-то напряжённое выражение, должно быть, появилось на его лице, потому что Карасу рассмеялся и громко позвал Мидори.        Дверь в соседнюю комнату отодвинулась, и появилась старшая сестра Рэйки. Какаши отчаянно посмотрел ей на руки, но она ничего не несла. Единственными людьми с ней были две темноволосые девочки вдвое меньше её ростом, крепко державшие друг друга за руки. Близняшки всегда были неукротимыми хулиганками. Странно было видеть их такими напряжёнными и испуганными. Их «отец» был мёртв, их мать, похоже, исчезла вместе со слугами, и хотя они годами подозрительно хорошо ладили с кланом Хатаке, сейчас явно чувствовали себя не в своей тарелке.        И когда Какаши посмотрел на них, он наконец понял.        Он всё понял.        — По законам страны, конечно, они лишь наследницы, — продолжал Карасу. — Следующим Владыкой станет тот, за кого старшая в итоге выйдет замуж, но нам предстоит ещё много раундов «камень-ножницы-бумага», прежде чем мы решим, кто из них эта старшая. А до тех пор я назначаю себя их опекуном и, следовательно, де-факто правителем этого поместья и единоличным управляющим имуществом и счетами бывшего лорда. Теперь всё это моё.       Какаши отвёл взгляд от съёжившихся девочек-близняшек.        — Ими всё и должно было закончиться, — прошептал он. — У тебя никогда и в мыслях не было использовать ребёнка Сакуры, да? Совсем.        — Как ты сам сказал, — холодно произнёс Карасу. — Зачем мне обездоливать собственное потомство? Если бы Тошио не полез куда не надо и не был бы убит разъярённой любовницей, мне потребовалось бы лишь время, чтобы добраться и до него. Единственными, кто унаследует это поместье, будут мои девочки.        — А мальчик Сакуры? Ты хотел использовать его только как объект для экспериментов с птичьим монстром, да? — Какаши усмехнулся. — Ты так говорил, но это меня смущало. Любой новорождённый подошёл бы для твоих целей. Зачем было так мучиться, ожидая именно этого? Зачем гнаться за ним в больницу другой страны и выуживать его из палаты, полной десятков других, более здоровых и крепких младенцев? Зачем обманывать Иву, подстрекая их к вторжению, зная, что они будут жаждать твоей крови, когда поймут, что ты никогда не собирался их поддерживать? Зачем рисковать, что я вернусь за тобой?       — Так ты наконец начинаешь видеть? — спросил Карасу, благодушно улыбаясь. — Ах, прислушайся.       Какаши действительно остановился и прислушался, и все в комнате услышали звук, от которого сердце в его груди сжалось почти болезненно: высокий, рыдающий плач крошечного, голодного младенца. Казалось, он эхом разносился повсюду. Нельзя было определить, из какой комнаты или направления он доносился, только то, что он был близко.       Карасу поднялся и спустился с возвышенного алькова.       — Знаешь, что это? — спросил он.       Какаши чуть не выпалил: Мой сын. Это мой сын!       Но ухмылка Карасу расползлась ещё шире, когда он приблизился.       — Это звук захлопывающейся на тебе ловушки, Какаши, — сказал он. — Держите его.       Ближайшие мгновенно схватили Какаши за руки и шею. Инстинктивно он отшвырнул первых, но на каждого оттолкнутого набрасывались ещё двое, пока его не сбили с ног, а его сопротивляющееся тело не пригнули к коленям. Он добровольно вошёл в это место, и теперь его подавляло численное превосходство. Он не мог сказать, что не ожидал чего-то подобного... но от этого не становилось менее унизительно.       — Давайте отведем его к озеру, к ребёнку, и начнём ритуал запечатывания, — почти небрежно произнёс Карасу. — Видишь ли, запечатывание требует платы в виде одной человеческой жизни в обмен на обуздание такой силы в ребёнке. Думаю, лучше всего продолжить традиционным методом, выкованным теми, кто создавал сильнейших джинчурики всех времен... и принести кровь отца в жертву сыну.

***

      — Неужели нельзя заставить этого ребенка замолчать?       Каору вздрогнула, покачивая младенца на руках, хотя толку было мало. Его личико было красным и сморщенным, ручки сжаты в крошечные кулачки, и утешить его было невозможно. Когда она клала его в старую колыбель, в которой когда-то спали дети Зуру, он плакал. Когда она брала его на руки и прижимала, он плакал.       Монотонные, повторяющиеся вопли начали действовать на нервы мужчинам, прислонившимся к стене у дверей, а пожилая женщина из высшего дома, назначенная присматривать за ребёнком, давно сбежала, жалуясь, что одно лишь наличие женского пола не делает её специалисткой по орущим младенцам, что бы там ни думал Карасу. Теперь остались только Каору и Аки, отчаянно пытавшиеся успокоить ребёнка, прежде чем кто-то из мужчин подойдёт и попытается его задушить.       — Он голоден, — сердито буркнула Аки тоном, который не использовала бы, если бы мужчины не были из боковой семьи, как она сама.       — Так дай ему что-нибудь! — огрызнулся один из них, пока другой затыкал уши пальцами.       — Дать что? — Она развела руками, словно приглашая его оглядеться. — У нас в этом месте нет еды, подходящей для младенца! Кухонный персонал прихватил всё из кладовок вместе со всем остальным!       — Просто дай ему молока! — закричал он. — Для этого боги и дали вам, чёртовкам, сиськи!       — Идиот! — выдохнула она. — Если бы всё было так просто, как твои мозги!       — Что...       — Вырываешь новорожденного из рук матери — вот что происходит! — сказала она поверх шума. — Кто-то должен сходить в Аме за смесью, чтобы он мог поесть! Иди, иначе он так и будет голодать, и вот это будет прекрасной новостью, которую ты сообщишь Карасу, когда он вернётся!       Но мужчина лишь скорчил гримасу и повернулся спиной, решив игнорировать её и ребёнка. Каору продолжала издавать тихие успокаивающие звуки, бережно держа его, стараясь укутать одеялом, потому что у него не было одежды, как и еды. У него было множество причин плакать. Его мать пропала, его доставили сюда техникой переноса тела, которая выбивает из колеи даже взрослых, не то что новорожденных, и весьма вероятно, что он умрёт — если не от голода, то от того, что задумал для него Карасу.       Аки устало села на кровать. Она наполовину жалела, что не ушла с другими слугами в тот день, когда весь дом проснулся от воплей госпожи Зуру о том, что её мужа убили в постели. Некоторые слуги, не без оснований, почувствовали, что теперь, когда их хозяин мёртв, им пора искать работу в другом месте. Остальные же просто сочли самоубийством оставаться в этом доме с этим кланом дольше. Аки ушла бы с ними, только её прислали сюда по приказу Карасу, и, естественно, уйти она могла лишь по его приказу. Каору — глупая, верная, храбрая Каору — осталась тоже ради Аки. Хотя ей больше некуда было идти, сейчас любое место было лучше этого поместья, но сколько бы Аки ни грозилась порвать их дружбу: Каору никуда не уходила.       И теперь, когда ребёнок Сакуры оказался у них на руках...       Что ж, достаточно сказать, что они не могли оставить его на милость таким холодным людям.       — Как думаешь, где Сакура? — прошептала Каору, ее тихий голос заглушался непрекращающимся визгом младенца. Мужчины у двери не могли её слышать.       — Не хочу об этом думать, — прошептала в ответ Аки. Никто толком не объяснил им, откуда взялся ребёнок и кому принадлежит, но обе могли догадаться. Сакура исчезла из поместья несколько дней назад, и вот теперь здесь её ребенок. Он был совсем не похож на неё, с тёмно-синими глазами и светлыми редкими волосиками, вероятно, рыжевато-светлыми, не похожими ни на цвет Сакуры, ни на цвет Тошио. Тем не менее, Аки могла сложить два и два, и поскольку Сакура не выглядела той, кто просто сдаст ребёнка без боя, вероятнее всего, её всё-таки убили, как она всегда и говорила.       — Переверни его вверх ногами, — крикнул другой мужчина у дверей. — Говорят, это помогает.       — Если вам двое так мешает, идите постойте снаружи, — отрезала Аки.       Мужчины пожали плечами, но, видимо, сочли план хорошим, так что вышли строем и демонстративно хлопнули дверью за собой. Почти мгновенно Каору заметно расслабилась. Она никогда не чувствовала себя уверенно рядом с мужчинами.       — Бедный малыш, — прошептала она, проводя пальцем по пылающе красной щеке. — Я бы тоже плакала, если бы меня несла дура, не знающая, что делает. Держи.       Как будто Аки знала лучше. Она взяла орущего младенца и прижала к себе, пытаясь тихо успокоить его, хотя он явно не собирался успокаиваться. Девушки смотрели друг на друга с нарастающим отчаянием.       — У нас, возможно, осталось козье молоко, — неуверенно сказала Каору. — Проверю кладовку... по крайней мере, это лучше, чем ничего.       Аки кивнула и отвернулась, чтобы положить ребёнка обратно в колыбель, пока другая девушка направилась к двери.       Громкий грохот прокатился по комнате. Каору вскрикнула от испуга, Аки резко развернулась и увидела, что та уставилась на дверь. Та, казалось, дернулась в косяке... словно что-то очень большое и тяжёлое ударило в неё с другой стороны. Обе замерли, забыв об орущем ребёнке на руках у Аки. Снаружи, в коридоре, послышались ворчание и крики — звуки борьбы, и вскоре испуганные девушки снова вздрогнули, когда второй удар потряс дверь.       — Каору, встань за мной! — приказала Аки, передавая ребёнка другой девушке, которая с благодарностью шмыгнула за её спину.       Аки не знала, чем сможет помочь, встав между Каору и дверью, но в этой маленькой спальне бежать было некуда. Они могли лишь затаить дыхание и ждать... пока медленно, с трудом не приоткрылась одна из двустворчатых дверей, выбитая из косяка и с рельсов.       Толстый рыжий кот вошёл с высоко поднятым хвостом, за ним следовала меньшая по размеру трехцветная кошка, снующая вокруг него, как муха. Девушки уставились. Коты уставились в ответ. Затем дёрнулась и вторая дверь, и в комнату, пыхтя, ввалилась знакомая молодая женщина, волоча за собой два безжизненных тела. Она остановилась и бросила их, увидев их.       — Сакура! — почти с упрёком воскликнула Каору. Она здорово их напугала.       Запыхавшись, хватаясь за бок от резкой боли, Сакура могла лишь с лёгким изумлением смотреть на двух девушек, жавшихся у кровати. Ей не следовало удивляться, что из сотен слуг в этом месте глупыми остаться оказались именно они. Но сейчас ей было не до того, чтобы их отчитывать или объяснять, почему она одета как куноичи и затащила в комнату двух крупных и очень бесчувственных мужчин. Ей было не до того, что она планировала запихнуть этих мужчин в ближайший чулан и забаррикадировать дверь, потому что теперь она нашла источник этих криков, и они исходили от крошечного ребёнка на руках у Каору.       Даже с двух этажей Сакура услышала его, словно этот звук был врезан в воспоминания, уходящие глубже и дальше, чем её собственное недолгое существование. Она никогда не слышала этих всхлипов раньше, но знала их так же, как звук собственного голоса. Это была неописуемая узнаваемость. Она не думала; она просто бежала, пинала, била на своем пути, и теперь, столкнувшись лицом к лицу со своим сыном, она не была уверена, что делать.       Она протянула дрожащие руки.       — М-можно?       Теперь Каору выглядела вдвое более встревоженной, вероятно, потому что Сакура просила разрешения взять на руки собственного ребёнка.       — Конечно… — слабо пробормотала она и поспешила вперёд, чтобы передать ребёнка, одеяло и всё прочее, в руки Сакуры.       Те первые мгновения были, наверное, самыми неловкими в её жизни. Долгое время Сакура стояла скованно, не зная, куда деть руки или как распределить вес. Она боялась уронить его, боялась прижать к себе слишком сильно, и пока он кричал и плакал, она гадала, когда же должно нахлынуть это чувство материнской уверенности? Когда он перестанет плакать и узнает её?       Всё было именно так, как она боялась. Вот она, держит на руках собственного ребёнка, а он плачет ещё сильнее. Он не знает меня, подумала она. Я ему не нравлюсь.       Она потерянно посмотрела на Каору и Аки.       — Что с ним? — спросила она.       — Он просто голоден, вот и всё, — быстро сказала Аки, словно боясь, что Сакура заподозрит их в том, что они сделали что-то с её ребёнком.       Глаза Сакуры лишь расширились, и она вдруг села на кровать.       — Мне... попробовать?..       Обе девушки отчаянно кивнули. Что угодно, лишь бы остановить плач.       Неуверенно, словно сомневаясь, правильно ли делает, Сакура расстегнула молнию на жилете и отодвинула ткань бюстгальтера. В течение беременности она заметила, что грудь увеличилась, но лишь последние пару дней она набухла до болезненности. Цунаде заверила её, что как только она начнет кормить, напряжение спадёт, и Сакура видела, как с кончиков сосков просачиваются капли жидкого, прозрачного молозива. Но если её тело знало, что делать, её ребёнок — нет. Каждый раз, когда она пыталась поднести его ротик к соску, он был слишком занят плачем, чтобы заметить.       Она с ужасом посмотрела на других девушек.       — Я не могу его накормить...       — Иногда так бывает, кажется, — сказала Каору, повышая голос, чтобы её услышали. — Моя мама говорила, что я была той ещё неумёхой.       — Возможно, она говорила не о твоих навыках питания, — сухо заметила Аки.       Каору пожала плечами.       — Не знаю. Некоторые дети могут быть очень упрямыми, и когда они в истерике, заставить их сделать что-либо, даже полезное для них, бывает невозможно.       — Ну, у него и правда был не самый лучший день. Думаю, когда ты так мал, когда тебя перебрасывают, как трофей, между кучей незнакомцев, это очень напряжно.       Они замолчали, внезапно осознав, что больше не нужно кричать: плач прекратился почти мгновенно. На кровати сидела Сакура, улыбаясь ребёнку, который теперь тихо сосал, словно никогда и не расстраивался.       — А я думаю... некоторые дети просто более спокойные, чем другие, — пожала плечами Каору.       Сакура провела пальцем по редким, почти лысым волосикам своего сына. Сейчас ей было всё равно, какого они цвета; она просто поражалась, что это крошечное существо совсем не похоже на гриб, и оно целиком принадлежит ей. Это её тело создало его, и её молока он требовал плачем. Должно быть, вот что значит быть матерью... смотреть на созданного тобой ребёнка и знать, что хотя бы один человек на этом свете нуждается в тебе.       Он был наполовину ею. И глядя, как он сосёт так же легко, как если бы в его рождении не было ничего необычного, она поняла, что люди имеют в виду, говоря, что дети — это самое близкое к бессмертию, чего когда-либо достигнут люди.       В этот момент Ня пыталась вскарабкаться по её ноге на колени, чтобы разглядеть получше. Докко фактически сидел на её хвосте, чтобы удержать на месте, но все его чувства были остро настроены на широкий открытый дверной проём. Его усы тревожно дёрнулись.       — Мы не можем оставаться здесь, — предупредил он. — Снаружи ходят люди... рано или поздно они придут сюда.       Аки уставилась на него.       — Как этот кот разговаривает? — ужаснулась Каору.       Докко уставился на неё.       — Я тебе скажу, мы, кошки, умеем говорить не хуже любого человека, — заявил он.       — Ня хочет наверх! — взвизгнула Ня, грызя его хвост.       Докко вздохнул.       — Я думала, разговаривать могут только ниндзя-призывы, — озадаченно сказала Аки, разглядывая животных. — Как волки дяди.       — Мы и есть ниндзя-призывы, — сказал Докко.       — Тогда, — она теперь посмотрела на Сакуру с новым уважением. — Ты ниндзя?       Сакура кивнула, не отрывая глаз от Эноки.       — Ты... всегда была ниндзя? — осторожно спросила Каору.       — Простите, что врала вам... — тихо сказала Сакура. — Меня прислали сюда, чтобы найти зацепку к Синдикату, нападавшему на мою деревню... и, ну, я её нашла.       — Так ты и правда из Конохи. — Глаза Аки расширились. — Юи всегда так говорила, но я думала, это просто потому, что ты ей не нравилась. Значит, ты всё это время шпионила за нами?       — В основном пыталась сбежать, — мрачно сказала Сакура, прежде чем ей пришла в голову новая мысль. — Где Юи?       Девушки переглянулись и пожали плечами.       — Она... исчезла... как раз перед тем, как все ушли, — сказала Аки.       — Может, ушла с ними, — предположила Каору.       — Она была слишком слаба для такой дороги... — Аки прикусила губу. — А что если... что если её достал отравитель?       Сакура колебалась, стоит ли говорить им, что отравителем была сама Юи. Хотя это не означало, что она не предприняла второй попытки покончить с собой, было любопытно, как она исчезла вскоре после того, как пообещала пойти и рассказать Карасу правду о Сакуре и её ребёнке. Дошла ли она? Знает ли Карасу?       Вдруг Каору громко всхлипнула.       — Вам не кажется, что пахнет гарью?       К этому времени весь птичник, вероятно, был объят пламенем, что Сакуру вполне устраивало, так как сейчас был подходящий момент, чтобы сбежать, пока все отвлечены. Где бы ни был Какаши, ей придется верить, что он знает, что делает, потому что теперь, держа на руках их ребёнка, она понимала, что он был прав... ей нужно было уходить сейчас, независимо от того, последует ли Какаши.       — Вам двоим тоже стоит скоро убраться отсюда, — сказала Сакура другим девушкам. — Доберитесь до Аме. Синдикат нанёс моей деревне много вреда... и как только они отбросят Иву, они придут сюда полным составом искать возмездия. Не думаю, что они будут слишком разборчивы в том, кого захватывать, особенно если твоя фамилия Хатаке. — То, что они не были замешаны, не значило, что они в безопасности, и Аки, в частности, попала бы под подозрение просто из-за кровного родства.       — Мне некуда идти... — тихо сказала Каору.       — Ты можешь остаться со мной и семьёй моей матери, — сказала Аки. — Если Сакура говорит, что нам нужно уходить, я верю ей.       — Сакура! — Докко вскочил на ноги. — Они идут.       К ворчливому протесту Эноки Сакура быстро встала и застегнула жилет. Она отчаянно огляделась в поисках пути к отступлению.       С одним выходом и без окон Аки беспомощно посмотрела по сторонам.       — Но отсюда не выбраться!       Сакура не слишком волновалась.       — Когда-нибудь навестите меня в Конохе, — сказала она, окидывая взглядом пол. — Может, снова посидите с Эноки?       Прежде чем служанки успели ответить, Сакура подняла ногу и со всей силы ударила по полу. Дерево раскололось, взметнулось облако пыли, штукатурка с потолка снизу посыпалась в комнату под ними. Девушки закашлялись, размахивая руками, чтобы разогнать пыль, и последним, что они увидели от Сакуры, был смутный силуэт, бесшумно провалившийся в новый архитектурный элемент их маленькой гостевой комнаты.       Пока Сакура бежала через соединенные залы внизу, прижимая Эноки к груди, Докко и Ня легко скакали рядом.       — Надеюсь, ты знаешь, куда бежишь? — проворчал он.       — За кого ты меня принимаешь? — сказала она, останавливаясь у стены, задрапированной гобеленом шире, чем её гостиная в Конохе. Одной рукой, занятой ребёнком, она приподняла тяжёлую ткань, чтобы схватить ручку маленькой деревянной двери за ней.       В этом доме были закоулки, известные только слугам, те, которые клан Хатаке никогда не видел и вряд ли заметил бы, если бы отстал хоть на полшага. Возможно, даже семья Зуру не знала о некоторых маленьких дверях и проходах в доме, где они прожили всю жизнь.       Сакура нырнула вниз по узкой лестнице в погружающийся, мрачный мрак подвала. Отсюда она могла незамеченной добраться до любой стороны поместья через этот лабиринт подземных ходов, и потому направилась на юг, к кухням, где край леса был ближе всего. Эноки оставался милостиво тихим. Фактически она была почти уверена, что он уснул в своём коконе из одеял.       — Они впереди, — снова предупредил Докко.       Они сменили направление, рванув влево по ответвляющемуся коридору. Здесь располагались все кладовые, и Ня то и дело останавливалась, чтобы стащить упавший кусочек еды, оброненный слугами во время набега на запасы. Она была так быстра, что легко догоняла их, прежде чем Докко успевал её отругать.       Кухни были всего в нескольких сотнях метров впереди. Она могла подняться наверх и выйти через ту самую дверь, в которую впервые вошла в это поместье много месяцев назад, перемахнуть через ступеньку в заборе и оказаться в лесу, прежде чем кто-либо успеет её остановить. Они могли последовать, но теперь, когда её чакра снова была под её контролем, у неё было множество способов уничтожить и скрыть следы...       Резкий, каркающий звук заполнил подземный проход.       — Птичка! — радостно крикнула Ня, помчавшись вперед на поиски источника шума.       Ноги Сакуры заскользили, когда она попыталась остановиться и развернуться.       — Назад! — крикнула она кошкам. — Назад!       Но было уже слишком поздно. Большое чёрное крыло задело её за ухо, когда ворон пронёсся мимо них. Сакура потянулась за сюрикеном в кобуре и бросила его, но с ребёнком на одной руке её прицел был неточен, и птица резко свернула и опустилась на пол туннеля с достойным взмахом перьев. Сакура начала отступать, пальцы нащупывали ещё одну металлическую звезду, в то время как Докко угрожающе зарычал.       Ня, в чьем сердце храбрости было больше, чем в голове здравого смысла, пронеслась мимо Сакуры и прыгнула на ворона, сверкнув зубами и когтями. Но в доли секунды между прыжком и приземлением птица превратилась в человека.       Кошку отбросили с такой силой о каменную стену коридора, что её маленькое тело ударилось с отчётливым хрустом. Сакура поняла, что она погибла, даже не успев упасть на пол. Горло болезненно сжалось.       — Ня...       — А вот и ты, — приветливо произнёс Карасу, выпрямляясь.       Здравый смысл подсказывал ей, что пытаться убежать от него теперь бесполезно, а с руками, занятыми ребёнком, она могла использовать лишь ограниченное количество дзюцу. Если бы он подошёл близко, она могла бы, возможно, разбить ему коленные чашечки, но сейчас он держался на расстоянии. Казалось, он был настороже.       — Хорошая попытка, госпожа Поджигательница, — сказал он, словно она была всего лишь непослушной девчонкой. — Ты лишила нас нескольких наших птиц, но не волнуйся. Новых посыльных легко натренировать, а все контакты — вот здесь. — Он постучал пальцем по голове. — Мы восстановимся за месяц или меньше; без вреда, без обид. Так что давай сохраним вежливость, и ты прямо сейчас тихонько отдашь ребёнка.       Эноки снова начал хныкать, издавая писклявые звуки страдания. Возможно, он чувствовал эмоции матери, но так же вероятно, что он всё ещё был голоден. Он не мог понять, в какой опасности находился.       — И что ты собираешься с ним делать? — презрительно спросила она.       — Мы сделаем его сильным, — воодушевленно заявил Карасу. — Достаточно сильным, чтобы соперничать с твоим другом, Кьюби.       Сакура постаралась не показать удивления на лице. Он знал, кто она. Он знал точно, кто она такая.       — Какая мать не пожелает своему сыну преуспеть в жизни? — укоризненно спросил Карасу. — Отдай его.       — Так это не работает, — сквозь стиснутые зубы сказала она. — Если бы ты знал хоть половину боли, которую пережил Наруто...       — А посмотри на него теперь: доверенный друг пяти великих держав и почитаемый во всех остальных. Неужели ты откажешь своему ребёнку в такой возможности, Харуно Сакура?       Она резко отступила на шаг. Звук её имени на его губах казался кощунственным. Даже Юи не знала её настоящего имени, так что он не мог узнать о её личности от той больной девушки. Внезапно она не была уверена, что именно её обманывали здесь всё это время. Сколько он знал... и как долго он это знал?       — С каких пор?..       Он рассмеялся.       — С тех пор, как увидел тебя в Джонане с Какаши. Было замечательно, как ты сбила с ног того бедного парня посреди клуба...       — Ты знал всё это время? — прошептала она.       Карасу шагнул к ней.       — Отдай его мне, Сакура.       — Или что? — выпалила она.       — Или я убью тебя, — совершенно серьезно сказал он. — Что будет печально, потому что ты даже не представляешь, что прожила так долго только благодаря моей тщательной защите.       Чушь. Она покачала головой.       — Если ты попытаешься причинить мне вред, ты рискуешь навредить ребёнку. Ты не станешь...       Его смех прервал её.       — Используешь своего ребёнка как щит, Сакура? Как благородно, — усмехнулся он. — Но даже моя доброта имеет пределы. В конце концов, для моих целей подойдёт любой младенец, а у тебя он только один, и ты сейчас невероятно ослаблена, так кто же из нас двоих потеряет больше, если ребёнку причинят вред? И что, по-твоему, я сделаю? Позволю тебе сбежать к ближайшему отряду АНБУ, направляющемуся сюда? Ах да, они же не придут, правда? Защита деревни важнее спасения одного маленького ребёнка. Какаши всё мне рассказал.       — Где Какаши? — потребовала она.       — Он с нами теперь.       — Что это значит? — резко спросила она.       Он пожал плечами.       — Ему полностью объяснили план, и он теперь вполне... сговорчив. Пока тебя не тронут, он согласился полностью сотрудничать с нами, потому что, как ни странно, он не горит желанием вернуться в грязную камеру в Конохе. — Прежде чем она успела открыть рот и возмутиться, он добавил: — Это, конечно, зависит от того, насколько ты усложнишь ситуацию. Мне не обязательно причинять тебе вред, но тебе ведь не обязательно оказывать такое ненужное сопротивление, верно?       — Какаши никогда не согласился бы на это просто так, — возразила она. — Он...       — Ты думаешь, раз он отец этого мальчишки, он будет тебя поддерживать?       Рот Сакуры захлопнулся и стал совершенно сухим.       — Тебе приходило в голову, что, возможно, Какаши хочет сохранить всё внутри клана? Что он не хочет сидеть в тюрьме и позволять, чтобы его ребёнка воспитывали чужие, не знающие, кто он и из какого знатного рода происходит? Этот мальчик — один из нас. Это неоспоримо, просто посмотри на него. Он принадлежит нам. Он принадлежит Какаши.       Губы Сакуры сжались.       — Он Харуно до мозга костей.       Карасу усмехнулся.       — У него розовые волосы!       Улыбка Карасу исчезла.       — Они коричневые.       — Продолжай говорить себе это, — пробормотала она. — Он идёт домой со мной.       Она сделала ещё шаг назад и начала разворачиваться, настороженно не сводя глаз с Карасу. В этот момент его образ словно расплылся у неё перед глазами, и прежде чем она поняла, что происходит, или успела собрать чакру для удара, рука вцепилась ей в волосы и отбросила назад о каменную стену. Воздух вырвался из её лёгких с хриплым криком, она осела, хватаясь за боль в затылке.       Эноки начал плакать по-настоящему. Прошло мгновение, прежде чем она осознала, что это потому, что между ней и её ребенком оказалась рука, пытавшаяся вырвать его у неё.       — НЕТ! — закричала она, отчаянно пытаясь удержать, сердце разрывалось отчаянно усиливавшихся рыданий Эноки.       Карасу было наплевать, что он причиняет ему боль, поняла она. Он с радостью сломает его маленькие кости, чтобы получить желаемое, и Сакура поняла, что у неё нет выбора.       Она разжала руки.       Сухой всхлип вырвался и у неё, пока она пыталась встать и последовать за удаляющейся фигурой Карасу. Но она была оглушена и истекала кровью. Швы на животе разошлись, прокладка промокла, и она не знала, что делать. У Карасу был её ребенок, но она не могла его остановить. Она не могла атаковать его, как он атаковал её. Она не могла рискнуть промахнуться и поранить вместо него Эноки.       Карасу знал это. Его улыбка была торжествующей, и, казалось, он наслаждался её тихими мольбами.       — Меня действительно не интересует твоя смерть, — сказал он. — Ты вольна покинуть это место. Не волнуйся. Уверен, кто-то такая молодая и цветущая, как ты, родит ещё много детей, чтобы заполнить зияющую, зияющую пустоту, оставленную этим.       Он в последний раз рассмеялся и поднял руку, сложив пальцы в птичью печать. Он исчез. Детский плач и смех мужчины, тем не менее, продолжали эхом разноситься по длинным подземным туннелям и внутри головы самой Сакуры.       Она увидела ворона, стоявшего там, где был Карасу, и не думая, рванулась к нему. Возможно, если бы она просто смогла поймать его — выяснить, куда они ушли — ещё не было слишком поздно...       Ворон каркнул и взмахнул крыльями над её головой, улетая в темноту прохода. Она должна была следовать за ним, говорила она себе. Но какой в этом толк? Это было единственное, что она могла сделать. Нет, подождите...       Она заставила себя успокоиться и подумать. Карасу, вероятно, отнёс ребенка к Рокуби... который определённо находился где-то под озером. Может, если она начнёт искать сейчас, то успеет?..       — Сакура.       Она вздрогнула, забыв, что не одна, и увидела Докко, прижавшегося и дрожавшего у стены прохода, пытавшегося вылизывать неподвижную мордочку Ня.       — Она всегда забывает вовремя отменить призыв, — сказал он. — Я постоянно ей говорю, но она всегда забывает.       Она подползла и бережно подняла безжизненную кошку себе на колени, подняла руку над ней, пытаясь собрать целительную чакру. Но когда она смотрела на Ня, её мысли были далеко. Она видела своего ребёнка. Своего прекрасного мальчика с ореолом персикового пушка, и хотя она держала его лишь мгновение, этого было достаточно, чтобы понять: она любит это маленькое существо больше, чем кого-либо или что-либо во всем мире. Её сердце одновременно разрывалось от силы этой любви и рассыпалось на куски, потому что его снова так легко отняли.       Её рука оставалась холодной, Ня оставалась безжизненной.       — Я не могу... — прошептала она, слёзы текли по лицу, пока она пыталась взять себя в руки, чтобы спасти эту одну маленькую жизнь, когда она отчаянно боялась за жизни своего сына и возлюбленного. Лечение животных никогда не было её сильной стороной. — Прости...       — Пожалуйста, — сказал Докко, звуча потерянно. — Она же всего лишь котёнок.       Она вытерла глаза трясущимися пальцами.       — Прости, — просто повторила она, зная, что извиняется не только перед Докко, но и перед Ня, и Эноки, и Какаши, и перед собой за то, что потерпела неудачу.       — Прости.