Скучал?
19 ноября 2022 г., 19:50
Конец осени. На улице всё так же тепло, словно в Йокогаме никогда не бывает холода. Словно всё плохое ушло вне. И единственное, что тут есть, это лёгкий прохладный ветерок и те прошедшие четыре месяца, с того чёртового разговора, который так и не отпускает Осаму, хоть он и нашел уже своё пристанище в другом.
Но он всё ещё лжёт. Лжёт самому себе, ведь не любит того, с кем оказался вместе. Он и не сможет его полюбить, ведь каждый раз разум заполняет лишь тот потеряный облик, те фиалковые глаза, безразличные, что точно смотрят в душу, сводят с ума и заставляют подчиниться воле хозяина. Он каждый раз вспоминает те последние прикосновения, как глупо он ушел и что, может, всё могло быть по-другому.
И всё же Осаму улыбается. Дарит почти всего себя Чуе, так и не признавшись тому, что никогда и не любил вовсе. Он крепко обнимает рыжего, на что тот недовольно фыркает, прося не делать ничего на людях, но Дазай лишь усмехается, привычно целует парня, будто вновь дразнится, но в очередной раз думает только о Фёдоре, представляя его вместо Накахары. Ведь он незаменим.
— Скумбрия черт возьми, отцепись!
Чуя как и всегда груб. Он точно не хочет, чтобы его увидели с Дазаем, ведь это будет невероятно глупо: «Один из исполнителей Портовой мафии обжимается с членом из вооруженного детективного агентства.» А ведь Осаму на это плевать. Однако он всё же отстраняется, ибо быть забитым бывшим напарником не самая лучшая перспектива, тем более, пока у него всё ещё есть шанс на истинную любовь.
— Чу-у-я, я просто тебя люблю. Не будь таким злым.
Ему противно от своей лжи. Парень ловко берёт Накахару под руку, но получает этой самой изящной рукой не особо сильный удар по голове. После смеется и прячет ладони в карманы пальто, указывая Накахаре, чтобы тот пошел за ним и, что не странно, рыжий слушается. Как никак это ведь. свидание.
Между ними завязался непринуждённый разговор. Чуя жаловался на подчинённых, на то, как сильно его выматывают в последнее время и Дазай слушал, внимая каждое слово, до середины рассказа.
Он вновь задумался, осознавая, в который раз, свою глупость, понимая, как ужасно он поступает с Чуей, ведь рыжий и вправду его любит. Искренне, как малый ребенок, но иногда просто не может этого показать, так как он не привык к настоящей и открытой любви. Не привык к взаимности и доброте, но он открылся Дазаю, пусть и постепенно. Даже после предательства не перестал любить, ведь был влюблен он и до этого, и как самый настоящий влюбленный дурак простил своему неисправному партнёру всё, что только можно было и нельзя в здравом уме.
И знал бы кто, как в тот роковой день Осаму завалился домой к Накахаре, пьяный, убитый и раздробленный. Как он упал в его объятия, начиная выслушивать злость от рыжика, на что шатен, лишь вздохнув, проговорил очередную лживую фразу, лишь бы забыться: «Я тебя люблю». И Чуя поверил. Почти.
Наконец-то сжал в ответ исхудавшее тело и на утро узнал о том, что Осаму любит. Правда любит, как полагал Накахара. И сейчас он так же верит. Кто бы мог подумать, насколько счастлив теперь юноша, как он хотел этой любви, как долго ждал его. Своего предателя.
— Ты только посмотри, Малыш Чуя! Какая красота!
Они дошли до моря. Невероятный вид предстал перед глазами юношей: небо, украшенное кучей звёзд, что невероятно ярки, как и всегда. Полная, серебряная Луна, что так и манит к себе, кажется такой непостижимо красивой, что хочется узнать, какие тайны она хранит за этой красотой. Море, отражающее звезды, поблёскивающее ярким светом, тихо, успокаивающе шумит. И беседка. Белая, что так ярко выделяется во всем этом виде, но гармонирует. Большие колонны, расположенные по кругу, невероятно красивая, гладкая крыша с золотым ободом, а внутри — маленькие ограждения, ведь беседка находится возле обрыва.
И парни спешат туда, в тишине, которую никто из них не хочет нарушать.
Всё это время одна любопытная пара фиолетовых глаз не сходила со столь необычной пары. Сказать по-правде, Достоевский наблюдает за ними уже около часа, если не больше.
Случайно, уверяя даже больше самого себя, что подобные действия вполне имеют логическое объяснение, что его слежка — стратегически важный шаг, что он сможет добыть из этой вылазки поистине нужной информации… Чем знание о том, что у Дазая, оказывается, есть настолько близкий человек, не хорошо?
Хорошо?
Внутри что-то отдавалось некоей злостью. Как в тот самый день, когда шатен хозяйничал в его кабинете, трогая его вещи. Точно так же и сейчас, он ощущал необычную, ещё необузданную, совсем неведанную прежде ревность, как если бы у него вновь забрали какую-то важную вещицу. Его вещь, и больше ничью.
И всё же с того вечера прошло предостаточно времени. Несколько длительных месяцев ожидания, что подобный визит повторится, что кабинет вновь будет подвержен проникновению, такому наглому и, пожалуй, такому интересующему. Однако ничего не происходило и каждый новый день Фёдор лишь больше остывал, возвращая себя в привычное русло, работая до поздней ночи, порою даже вовсе не смыкая глаз.
Осаму забылся в человеке? Чтож, видимо, Достоевский забылся в работе.
Он правда забыл. Его больше не волновала причина чужих слов, прихода в целом. Ему было всё равно на странное поведение юноши. Он стал вновь жить своей обычной жизнью, пусть и слегка больше уставая из-за перегрузок, но жил, без каких-либо мыслей о странном пареньке-суициднике.
Однако сегодняшний день заставил интерес в его душе вновь вспыхнуть, так внезапно, так ярко. Настолько ярко, что если бы шатен не был бы сейчас в компании этого назойливого рыжего юноши, то, вероятно, Фёдор бы точно уже давненько перестал скрываться, подобно настоящей крысе, а спокойно и непринужденно утянул свой объект интереса в новую волнующую беседу.
Ждал момента, когда Дазай наконец уединится, чтобы так же нагло вторгнуться в его личное пространство, возможно, из желания мести… Которое было Достоевскому совсем уж несвойственно.
Губы слегка раскрываются в подобие улыбки. Как всё это странно, абсурдно. И до ужаса иронично, Дазай.
«– Быть может, ты и прав был в тот день.»
Единственная мысль, которую Фёдор не осмелится признать, тем более, сказать вслух, словно проигрывая перед обаянием Осаму. Мысль, заставляющая то самое чувство беспокойство, которое всегда сопутствовало одному только взгляду на фигуру юноши в бежевом пальто, снова поселиться где-то в сердце, что ответно мигом начало сбивчиво откликаться новым, совсем неспокойным, ритмом.
Дазай упирается руками в ограждения, чувствуя невероятный холод от камня, вспоминая Фёдора. Вновь. Пока Чуя прижимается к тому поближе, кладет голову на плечо, снимая шляпу, но делая максимально невозмутимый вид, словно ничего и не происходит.
Осаму поворачивает голову на Чую, целует того в рыжую макушку, в то время пока ветер развивает каштановые волосы, что так и лезут в лицо, всё больше путаясь. И они выглядят счастливыми. Той самой милой влюблённой парой, которая понимает друг друга с полуслова, до невозможности любит и никогда не расстанется, но именно так влюблен лишь Чуя, но не Осаму. Не в него.
— Я люблю тебя.
Дазай удивлен этой фразе Чуи, ведь обычно от того её не услышишь первым. Юноша улыбается шире, поворачивая голову назад, от чего сразу спадает улыбка с лица, сменяясь удивлением, скорее даже, лёгким шоком, будто он увидел слишком уж реалистичную галлюцинацию.
«–Фёдор?»
Юноша пару раз моргает, разбирая чёткий силуэт мужчины в ночи. Он чувствует как бешено начинает колотить его сердце, как спирает дыхание и темнеет в глазах, но он отворачивается. Смотрит на Луну и вовсе забывает, что нужно ответить Чуе.
— Осаму?
Парень с непониманием глядит на шатена, на что обладатель имени с лёгкой улыбкой поворачивается к Чуе, будто ничего и не случалось, немного медлит и горячо целует, хотя никогда его поцелуи не отличались грубостью и таким напором, от чего Накахара сначала колотит того по спине, явно удивлённый, а после и поддаётся неожиданной шалости со стороны своего парня.
Достоевский всё ещё наблюдает. Всё ещё остаётся почти незримой тенью в ночи, пожирая своим взглядом в первую очередь тёмную, словно пятно чернил, растекшееся на письме, макушку. Он понял, что его заметили, однако, даже не шелохнулся. Точно почувствовал растерянность Дазая на расстоянии, самодовольно ухмыляясь, но теперь уж было не до улыбок.
Стать наблюдателем таких жарких страстей Фёдор совсем уж не планировал.
Неужто назло? Хочет вновь поиздеваться? Если так, то, как бы ни хотелось этого признавать, но удаётся отлично. От вида смазанного слияния чужих губ воедино хотелось отвернуться, хотелось мигом пойти прочь, позабыв о своей прошлой затее разговора с уже занятым молодым человеком, кто так увлечённо сейчас занимался ртом своего маленького и милого спутника. Просто замечательно.
Фиалковый взгляд снова такой же тёмный. Его вещь сама решила воспротивиться своему хозяину.
Дазай отстраняется, с громким, пошлым звуком, который раздается оглушающе по беседке. Юноша сразу обращает внимание на припухлые, красные губы Накахары и его растерянный вид, а после и некоторую злость, с которой тот, любя, ударяет Осаму по плечу. Юноша самодовольно улыбается и разворачиваясь на пятках, берёт Чую под руку, намекая, что ему надоело это место, хотя, это не так. Всему виной Фёдор. И Дазай понимает, к чему всё это приведет, поэтому решает отыграться, лишь бы дать понять Достоевскому, что он не зависим от него, но это вновь ложь. Лишь личная гордость и желание мстить, коего никогда не было, сейчас движет пареньком.
— Я тебя тоже люблю, Чуя.
Эти слова, казалось даже, довольно искренные, всё же долетели до наблюдателя, оставляя на душе его ещё более тяжкий, слегка липкий оттенок горечи, злости. Отвержения, в конце-концов. С каждым шагом куда-то дальше у пары, Фёдор всё больше ощущал желание наконец уйти и оставить в покое Дазая, но и одновременно с этим его двигало дальше желание разобраться, подсмотреть больше, убедиться, что всё, что он сейчас видит, на деле очередная игра шатена, а не реальные чувства. Он ведь не способен на любовь, точно так же как и не способен на неё русский юноша, что уже тихими шажками брёл вслед за Осаму, будто ведомый кем-то извне.
Слишком странным было его возникшее влечение, слишком ярко проявлялись эмоции, отчего и его леденелое сердце, не привыкшее к столькому количеству впечатлений, порою не выдерживало переживаемых страстей, пропуская удары, или напротив, резко ускоряя свой темп. Рядом с Дазаем всё и всегда казалось чем-то «Слишком» и никогда было не ясно, хорошо ли, плохо ли. Это, быть может, и манило его.
Очередное оправдание.
***
Осаму куда только не успел сходить с Накахарой. Они обошли весь парк Йокогамы, зашли в кофейню, прокатились на колесе обозрения и всегда шатен был неприлично близко к Чуе, проявлял излишние, как казалось Рыжему, знаки внимания, вечно держал за руку, целовал, обнимал и был до невообразимости милым. Уже далеко за полночь, а они до сих пор не дома. Ноги у Чуи уже гудят, а Осаму, от такого прилива сил и столь приятной мести был готов обойти весь город еще раз, но Накахара, правда, уже не выдерживает. Чуть ли не валится с ног. — А давай сходим в сквер? Чу-у-я!!! — Я хочу домой. Хватит. Осаму не удивлен. Он лишь кивает, расщепляет свою и руку Чуи, пряча холодные ладони в карманы плаща и, размеренным шагом тот продолжает щебетать, надоедая всё больше Рыжему, что через пару минут сказал заткнуться.***
Дазай мило машет рукой своему парню, в то время пока прямо перед ним захлопываются дверь подъезда. Юноша вздыхает, выравнивается, сразу меняясь в лице. Он знает, что Фёдор всё ещё рядом и никак не спешит домой. Заходит в магазин, смотрит везде и всюду, пока ещё через час не доходит и до своего жилища. Парень неторопливо заходит, захлопывает дверь, закрываясь на замок, чего обычно не делает. Шатен проходит в глубь дома, включает свет, снимает пальто, скидывая его на пол и, сразу плюхнувшись на футон, тот зарывается лицом в подушки, хмурясь до искорок, стараясь унять бушующие эмоции, спрашивая тысячу раз одно и то же у тишины: «зачем он явился?» Явился и даже не планировал сегодня его оставлять. Кто знает, если не действовать сегодня, встретятся ли они ещё? Смогут ли поговорить, решить их недосказанность? Будто бы попытка вломиться в дом к Осаму станет успешным примирением, как глупо. Но ведь даже гении порой ошибаются, поддавшись такой простой истине, как человеческие эмоции. Тень, до сего момента по-прежнему следовавшая за своим объектом интереса, проскальзывает мимо здания, осматривая возможные пути выхода и, на всякий случай, отхода. Выбор был не велик, а особо грандиозным появлением оказалось не запертое окошко прямиком в спальню, где четко виднелся силуэт на футоне. Такой. Беззащитный, невинный. Словно красивый бабушкин хрустальный фужер в не менее прекрасном серванте, который берегли, ценили, доставая только лишь на самые важные праздники. И который всегда так хотелось разбить в дребезги. Аккуратным движением отодвигая оконную раму, стараясь при этом не слишком уж шуметь, Достоевский пробирается в чужую обитель, столь же нагло, как и сам Дазай когда-то. Сегодня прямо-таки день возмездия. Два ребёнка объявили друг другу войну и никак не могут сдаться, придумывая всё новые и новые способы задеть оппонента. За собой юноша, конечно же, окно закрывает, не сколько из приличий, сколько из желания наконец согреться. Осень была уже не в самом своём разгаре, а подходила к тусклому завершению, а это значило, что с каждой неделей в Йокогаме наблюдались ощутимые снижения температур, отчего Фёдор постепенно замерзал в своём довольно лёгком плаще. Вторгнувшийся не шибко спешит начинать какой-либо диалог, вначале предпочтя почти безразличным взглядом оценивая обстановку, ведь попал в дом к шатену впервые, оттого любопытство брало верх, заставляя желать хоть мельком пройтись по каждой доступной комнатушке, оставляя в памяти весь этот своеобразный бардак и тоску, витавшую в этом, словно и нежилом, пространстве. — Итак… — Наконец проговаривает юноша, хозяйнически усаживаясь на край близстоящего стола, — Как поживаешь, дорогой друг? Тот же вопрос, что задавал сам Осаму, войдя к нему. Вот только, тот задавал с явным интересом в голосе, а Достоевский так, будто лишь соблюдая вежливость. — Как я успел заметить, довольно хорошо. Не давая времени на ответ, тут же произносит темноволосый, хоть и звучали его слова подобно новой угрозе. Пожалуй, ему слишком уж надоело эти часы наблюдать, как шатен всё лип и лип к Накахаре Чуе, нежно целовал, быстро, долго, бывало, что его партнёр и передохнуть не успевал, как у Дазая уже просыпался новый порыв необычайной нежности и страсти. Осаму — его вещь. Вещь, что ослушалась. Вещь, что решила, что может что-то внести в свою жизнь самостоятельно, решить, что он заслуживает чьей-либо любви. Как самонадеянно и глупо. Достоевский захотел сломать его окончательно. Дазай молча поднимает голову, услышав до боли знакомый голос. Одна соленая капля гордо скатывается по фарфоровой коже, обжигая. Юноша смотрит сначала на дверь, потом на окно: — как глупо было его не закрыть. Осаму поднимается с футона, хватая за собой подушку, швыряя ту чётко в Достоевского. — Как видишь, всё в порядке, поэтому уходи отсюда. Кыш. Шатен прожигает взглядом Достоевского, говорит ему уйти так, словно прогоняет какое-то животное, ненавидит обладателя этих дурманящих, фиолетовых глаз, хоть и внутри вновь то буйство эмоций, но ему хватает сил швырнуть ещё одну подушку в Фёдора, гордо выпрямляясь, подходя к названному гостю. Юноша всматривается в как всегда спокойное лицо, наклоняется к нему неприлично близко, проговаривая: — Следил за мной, как настоящая крыса, хотя, ты всегда ею был. Если ты так хотел увидеться со мной, то попросил бы о встрече, а не вваливался в мой дом. Парень выравнивается, хоть и хочет ударить объект своего обожания. Приложиться с такой силой, чтобы ушанка попросту слетела с этой темной головы, чтобы после удара оставила ярко-красный след. Хочется сказать всё, что он думает, но Осаму не может. Он лишь отодвигает от стола еще один стул и скидывая с него наваленных вещи на пол, присаживается рядом. Всё таки, интересно, зачем Достоевский так ворвался в его обитель. — Думаешь, я бы стал учить твоё расписание в попытках застать свободным, так ещё и напроситься в гости? Ха-ха. Так неинтересно. Фёдор ухмыляется. Так ярко и даже скорее неестественно, что эту самую улыбку приходится скрывать, прижав к себе недавно пойманную подушку. Она пахла необычайно знакомым шампунем, что было довольно приятно. Как же хорошо. — И всё же, разве ты не рад? В момент сменяя улыбку обыденным холодным спокойствием, выдаёт парень, недопонимающе выгибая бровь. — Разве тебя не мучили мысли о той встрече? Разве не желал вновь прикоснуться, поговорить? Разве сейчас ты не испытываешь… Грубо бросая чужую подушку на пол, явно потеряв к ней всякий интерес, Достоевский поднимается с края стола, в несколько шагов оказываясь рядышком с собеседником, а после тянется к его груди, точно попадая пальцем прямиком в грудную клетку. — Этот бешеный ритм, что люди именуют стуком сердца влюбленного? Дазай недовольно глянул на то, как невероятно упали вниз черные, что смоль волосы, на эти наверняка хладные губы, думая о том, каков их вкус. Юноша грубо хватает запястье Достоевского, дергая того на себя, вновь находясь лицом к лицу. И это лишь заводит. Эта игра становится такой привычной для Осаму, что, кажется, они и не расставались вовсе. — Был бы я влюблен в тебя, может и чувствовал этот бешеный ритм, а пока, там лишь глухая тишина, которую ты так привык слышать. Осаму приподнимает один уголок губ, берёт руку Фёдора более нежно, перекладывая ее на место, где находится разгоряченное сердце, что на удивление, правда спокойно бьется. Чувствуя, как пересохло в горле, тихо проговаривает: — Ни единого намека о любви. И если бы ты пришел раньше, то, может, что-то и почувствовал.) Юноша осторожно отпускает запястье Фёдора, продолжает улыбаться, прекрасно понимая, что он сказал. Чувствуя некоторое волнение от того, что сделай или скажи Фёдор что-то не то, так сразу сердце юнца застучит с невероятной силой, готовое выпрыгнуть из груди. Но Осаму терпеливо ждёт, одной рукой вновь ловко забирая ушанку с головы Достоевского, кидая ее куда-то за свою спину и чем это действие обусловлено? Простым желанием злить оппонента или же насладиться его слегка другим видом? — Вооот оно что… Словно уже не участвуя в их разговоре тянет Фёдор, явно задумавшись, отчего и не замечает вовсе, как головной убор вновь был беспощадно забран чужими ловкими руками. — А что, если я тебя поцелую? Ударишь что ли, раз не влюблён? Усмехаясь с собственной шутки, если это вообще была шутка, Достоевский прикрывает рот рукой, однако взгляд его фиалковых глаз всё же опускается к губам Осаму, слегка хитро щурясь. — Или может, я могу вновь влюбить тебя? Не думаю, что это будет так сложно, Осаму… После этих слов Достоевский усаживается на чужих коленях, заводя руку за шею собеседника, ухватываясь за плечо довольно крепко, чтобы в случае чего тот его не скинул. И просто улыбается, совсем невинно, будто ребёнок, который хочет проиграть с родителем, прежде обделенный особо важным вниманием. — Нравится, когда я близко? Шепчет на самое ухо, опаляя своим тёплым дыханием. Утыкается в плечо, обеими руками обвивая шею, прижимая к себе, отдавая свою крохотную частицу тепла. Продолжает улыбаться, что для вечно холодного Достоевского было крайне неестественно, словно сейчас он — и не он вовсе, словно под контролем кого-то иного, творящего здесь и сейчас несусветные глупости. Осаму лишь ещё хитрее улыбается от каждого слова Фёдора, хоть он и ожидал злости, но такой расклад даже лучше. Легкая дрожь проходит по телу от неожиданных движений и веса чужого тела, усаживающегося прямо на жутко худые, как у куклы ноги. Кажется, надави ты с большей силой, то они сломаются пополам. Юноша выдыхает, слегка поворачивает голову и нежно проводит кончиком носа по светлой шее, вдыхая такой родной аромат, который он потерял так давно. Осаму отодвигает волосы цвета Вороного крыла, оставляет легкий поцелуй на том же участке и спускает одну руку на ляжку Фёдора, проводя от складки на светлых брюках, до колена, останавливаясь где-то на середине, лишь бы смять мягкую ногу в своей руке. И в воздухе одна лишь тишина, размеренное дыхание и тепло двух тел, так близко друг к другу. Юноша убирает ладонь, заставляет Фёдора отпасть от его плеча, щекотливо проводя тонкими пальцами по выступающим шейным позвонкам и, заглянув в фиалковые глаза, тот тянется к его губам и остается пара миллиметров, как Дазай звонко бьет Достоевского по щеке, откидываясь на спинку стула обратно, пока крыса приходит в себя. — Чего ты ожидал, Фёдор? Так же грубо проговорил Дазай, словно он и не любил, словно ему не горестно от того, как он поступил с тем, в кого влюблён. — Именно этого. Следом идёт вполне уверенный ответ, хоть и правдой он не являлся. Ни единый ответ бы не стал истиной, ведь Достоевский не ожидал ровном счётом ничего. Его рациональность, кажется, была выключена ещё когда он только вошёл в комнату Осаму, а может, даже ещё раньше. И сейчас, именно сейчас, он был слишком уж открыт, честен, да настолько, что совсем переставал отдавать себе отчёт о собственных же действиях, что начинали приводить изначальную цель его визита совсем уж не в то русло. — Ты копируешь моё поведение тогда. Мой холод. Мою грубость. Но знаешь. Чувств иных не вызываешь, кроме как усмешки, обиженная и влюбленная девчонка. Удар в области щеки всё ещё отдавался лёгким жжением, саднил. Может, человека в здравом уме подобный выпад оппонента смог бы вразумить и успокоить, однако на Фёдора такая реакция подействовала в точности да наоборот. Раззадорило, отчего он вновь не смог сдержать улыбки, которая из просто довольной перетекла в насмешливо-издевательскую. — О, если бы ты не любил, ты бы, вероятно, и не дал бы мне так спокойно усесться на твоих коленях. Если бы не любил, вряд ли стал бы, пусть и лживо, прикасаться так нежно к кому-то, имея уже свою любовь. Не стал бы оставлять поцелуев в таком интимном месте, как шея. Продолжая морально давить на шатена, проговаривал фиалковоглазый, своим взглядом блуждая от кофейных зрачков к, на вид, мягким губам прямо перед собой, и назад. — Да и желания твои так трудно скрываются. Что, так сильно на самом деле хотелось поцеловать, малыш? Жалостливым, таким не подходящим Фёдору, голосом проговаривает он так, словно и впрямь поймал Осаму с поличным, словно действительно мог разобрать, что творилось у того на душе и в мыслях. Осаму не меняется в лице, лишь усмехается, сцепляет пальцы между собой, образуя замок, подставляя его к лицу, подпирая двумя большими пальцами подбородок, снизу вверх оглядывая оппонента. — Мне нужно было рассредоточить тебя, чтобы мой удар был неожиданным для тебя. Как глупо было не предположить, что ты этого и ожидал. Ты не знаешь мою личность настолько хорошо, чтобы утверждать о том, что бы я «делал» и «нет» имея свою любовь. Шатен замолкает. Думает, стоит ли добавлять еще что-то к этой фразе или начать новую, но, выдохнув, тот закатил рукава полосатой рубашки, открывая видимость своих забинтованных рук, под которыми скрываются куча шрамов, что сделал он сам. Это изуродованное тело, как он считал, не достойно любви, не может быть любимым кем-то и уж тем более сам его обладатель не смеет даже заикнуться об этой любви к себе. — Но если бы не любил ты, то уж явно не стал усаживаться на меня и затевать все это. Не забрался бы в мой дом, чтобы поговорить и уж тем более, не следил за мной. 2:1, Достоевский. Кто побеждает — очевидно.) Осаму удивляется тому, что Фёдор до сих пор сидит на его ногах. Шатен специально дергает одной из конечностей, чтобы напомнить Достоевскому, где он находится. Чувствуя ненавязчивое движение под собой, юноша всё же сползает с чужих колен, совсем безразлично дослушивая сказанные шатеном фразы. Странно, в один момент это всё было так интересно, а это необычное замысловатое признание в любви должно было ещё больше разжечь огонек некоторой страсти и азарта, однако же нет. Ему безразлично. — Скука смертная. Вновь привычно коротко и холодно проговаривает в ответ Достоевский, наконец замечая у себя отсутствие шапки-ушанки, что заставляет его слегка растерянно помотать головой, мельком всматриваясь в окружение, пока не находит шапку брошенной чуть позади Осаму. Головной убор мигом поднимается, но на голове своего хозяина так и не оказывается а это значит, что уходить он всё ещё не намерен. Вместо этого фиалковоглазый совершенно спокойно покидает чужую комнату, тихо и осторожно прикрывая за собой дверь, после чего уходит на кухню, удивительно хорошо ориентируясь в доме, в котором был впервые, оставляя своего собеседника совершенно одного. Впрочем, дальнейшие его действия Фёдора уже мало заботили. Он наигрался, вдоволь испытал этого жгучего интереса, а теперь снова был в своём привычном холоде безразличия ко всему. Как и говорилось ранее, он уходит на кухню. Недолго возится с выключателем, не желая сидеть в тёмном и мрачном помещении, после чего сразу же замечает стоящий рядом электрический чайник, однако. Воды в нём едва ли хватало на одну лишь чашку чая. Сразу видно, что либо Дазай не любитель чаепитий, либо попросту не так уж много времени проводил дома. Набрав в прибор ещё немного жидкости, уже совсем по-домашнему ощущая себя в чужом пристанище, Достоевский ставит чайник обратно на подставку и включает, а далее начинает исследовать множество ящичков и полок, многие из которых, к слову, пустовали. И всё же спустя считанные минуты поисков таки находится одна единственная пачка какого-то дешевенького чая из ближайшего супермаркета. Веет от него чем-то мерзким для Фёдора, ибо привык он к высшим сортам травянистого напитка, а тут. Такая неумелая, скорее даже халтурная, подделка, которую люди как-то умудряются пить, хоть и по аромату это подобие не вызывало желания вкусить, слишком уж химозно отражался запах фруктов. И всё же, делать было нечего, ведь не пойдёт парень посреди ночи в магазин за чаем, так что будет довольствоваться тем, что предоставлено в гостях. Дай Бог не отравиться. Осаму удивлен такой самовольности. Шатен встаёт со стула, подходит к окну, открывая его на проветривание и в следующие мгновения тот уходит так же на кухню, где застаёт Федора, роющимся в его шкафчиках. Юноша берет стакан, открывает кран с проточной водой, смотря как быстро граненая вещица становится наполовину полной. Юноша доливает до самых краёв воды, упираясь рукой в столешницу, делает быстрые глотки жидкости, чувствуя, как холод проходит по всему телу. Он громко ставит стакан обратно, тянется к пуговицам на рубашке, торопливо их расстёгивая, вовсе не смотря на Фёдора. Дазай стягивает привычную вещицу, открывая вид на своё тело: забинтованное, с ярко выраженной худобой, выступающими позвонками даже через «вторую кожу». Кареглазый подходит ко стулу, снимая с его спинки черную, свободную футболку, которую Осаму без труда натягивает на себя, а рубашку, тот беспорядочно кидает на тот же стул. — Сделай чай и мне, раз уж хозяйничаешь здесь. Дазай все-таки решает нарушить тишину и, пока Достоевский не успел к тому повернуться, юноша торопясь обнимает того со спины. Всё-таки, ему слишком тяжело. Вывозить сначала разлуку, а следом такое внезапное появление и привычную игру, он не может. Осаму устал убегать от той ответственности и проблем, устал лгать даже самому себе. Фёдор кладёт руку на чужую, обхватившую его, не то с раздражением от подобных нежностей, не то напротив, с желанием, чтобы эти согревающие объятия длились дольше. Но ничего не отвечает. Осаму сжимает крепко, не хочет отпускать, но и выходить за грань дозволенного нельзя. Юноша отстраняется, взъерошивает темные волосы и устало улыбается. Ведь сейчас, они выглядят вновь как давно женатая пара, что невероятно любит друг друга. Хотя, им бы разобраться в своих проблемах, а не представлять себя на месте других. Шатен со спокойствием уходит, вновь утаскивая за собой ушанку. Ведь ему невероятно нравится запах своего родного. Был бы он на ступень выше для Фёдора, мог залюбить его до смерти, но нельзя. Юноша переодел брюки в такие же свободные светлые штаны с улыбающимися, черными котиками на них. И, натянув ушанку на свою голову, тот с радостью взглянул на своё отражение, представляя, как глупо будет выглядеть для Достоевского, но это не столь важно. И уж точно всяко лучше, нежели ненависть с его стороны. Тем временем мелкий чайник на кухне уже успевает подать сигнал о готовности кипятка, от чего оставшийся наедине на кухне юноша подскакивает, не забывая достать ещё одну, дополнительную кружку для Дазая. Два пакетика чая быстро оказываются залиты горячей водой, по комнате начал расползаться едкий кисловато-сладкий запах ароматизаторов. Не зная, нравится ли шатену сахар в чае, фиалковоглазый решает ничего не добавлять, уж если больно нужно будет ему, то и сам потрудится подсластить напиток. Обе чашки оказываются на столе, друг напротив друга, хотя и Дазай вполне мог сесть поближе, или подальше, а может и вовсе решит перебраться окончательно в комнату. Тем не менее, пока вышеназванный ещё не пришёл, Достоевский тянется холодными ладонями к своему чаю, недолго греется о тепло посуды, затем же поднося ко рту, а после замирает, видя наконец столь нелепо выглядящую фигуру Осаму. — На ребёнка похож. Словно выдаёт свой вердикт насчёт внешнего вида в данной одежде темноволосый юноша, наконец отпивая горьковатый напиток с еле заметной улыбкой на лице. И ведь даже чай этот перестал казаться каким-то совсем ужасным, он отдаёт чем-то знакомым и родным. Быть может потому, что ассоциируется он теперь с шатеном в эдаком подобии домашней пижамы, так ещё и с его ушанкой сверху. Дазай ярко улыбается, поправляет ушанку и идет к столу, где уже любезно приготовлен чай. Присев на стул, поставив на край одну ногу согнутую в колене, юноша взял кружку и отпил горячий напиток. Сделал большой глоток и обжёгся. Осаму отставил кружку, выдохнул и вновь поднялся. Набрал немного воды в стакан, перелил её в чай и, взяв сахарницу, кинул три кубика в теплый напиток, шумно их размешивая ложкой. И вновь тишина так и действующая на разум. Шатен хочет быть открытым с собеседником, но легче промолчать, нежели вновь потерять Достоевского из-за своих глупых чувств. Хотя. — Спорим, что ты ни разу не выиграешь у меня в карты? Фиолетовый взгляд тут же заинтересованно поднимается, прожившая такой самодовольный взгляд кофейных глаз. И ведь будто бы знал, что у Фёдора была некая слабость к азарту и что отказаться он не мог. — Глупый спор, но… Я согласен. С этими словами он достаёт свой собственный набор карт из кармашка брюк, который носил с собой чуть ли не всегда. Мало ли, приспичит сыграть, тот же пасьянс разложить от скуки, или как в данной ситуации, утереть нос своему сопернику. Присев поудобнее, а точнее продвинувшись ближе к столу, Достоевский неспешно раздаёт им обоим карты, отставив собственную чашку чая чуть поодаль от игрового пространства, затем же, когда у обоих было по 6, вытаскивает последнюю, именуемую козырной, подкладывая в самый низ под оставшуюся стопку. Игра начинается. Ему совсем не повезло с раздачей, однако и не тени сомнения не скользит на вечно спокойном лице. Множество раз он начинал без козырей, порою даже с картами преимущественно одной лишь масти, и всё равно приходил к победе. Первым ходит Осаму, на что Фёдор успешно отбивается. Снова ход, снова отбился… Ну знаете ведь, как однообразно и одновременно волнительно, когда твой соперник всё подкидывает карты, ты пытаешься перевести, однако ставишь себя в ловушку, из которой уже можешь и не выбраться. И Достоевский попадается. Оставшись с одной лишь картой, не смог отбиться, ведь его оппонент подкинул чёртов козырной туз… Не трудно догадаться, что выигрывает первым Дазай. — Что ж, неплохо. Но один раз ещё ничего не значит. Следующий раунд. Как бы напрашиваясь, вернее даже, требуя реванша без права на отказ, проговаривает темноволосый, пока оглядывает холодным взглядом битые карты. И что только могло пойти не так? Снова раздача, на сей раз карты более удачные, однако первая игра отлично дала понять, что с Осаму нужно быть всегда настороже. Первый ход за Достоевским. 6, перевод, однако и Фёдор может перевести, шатен отбивается. Казалось, с каждой новой картой темп их игры рос. Ещё чуть-чуть и они будут чуть ли не бросаться ими друг в друга вместо нормальной игры. И не успевает фиалковоглазый заметить, как снова остаётся в дураках, на что слегка хмурится. Без слов, новая раздача. Вот же! Отличный набор! Сразу застаёт оппонента врасплох, заставляет понабрать карт! И всё равно в итоге его ждал очередной проигрыш. Сколько они так играли? Довольно… Долго. И с каждой новой игрой, казалось, отчаяние Фёдора ощущалось в самом воздухе с большей тяжестью, а лицо его ещё никогда не выражало столько эмоций за раз. Тут тебе и некоторое восхищение, что он нашёл поистине достойного соперника, и обида, и злость. Столько всего было намешано, что в один момент, конечно же снова проиграв, юноша вдруг встаёт со своего места, презрительно, остро, до жути холодно взглянув в явно довольный взгляд напротив. Медлит пару секунд, а после ударяет тыльной стороной ладони по щеке, легко и изящно, но при этом довольно сильно, что было слышно по характерному шлепку. — Довольно. Играем на девственность. Сейчас-то я точно тебя порву.
