О том, как Дазай и Федя в карты поиграли.

Осаму звонко смеётся на легкую пощечину и ещё больше заливается смехом, когда Фёдор говорит, что они будут играть на девственность. Шатен утихомиривает свои яркие эмоции, набирает в легкие кислорода и хитро улыбается, складывая руки на груди. — Не знал, что в России принято играть на такое, но я и не против) Но есть условие! На девственность одна партия. Осаму жестом указывает Фёдору сесть обратно и, взяв разбросанные карты в руки, ловко начал те тасовать, не сводя глаз с Достоевского напротив.

***

На этой партии Дазай заметно расслабился. Поддался и в последние ходы взял карты, хоть и мог отбиться, вновь выиграв у Достоевского, но шатен не сделал этого. Им двигал интерес, что же сделает фиалковоглазый: — обозначит юношу теперь своей вещью. — правда так просто заберёт его девственность на кухне. — ОГОО! ФЕДЕНЬКА! ДА ТЫ ВЫИГРАЛ! КАК ЖЕ МОЯ ДЕВСТВЕННОСТЬ ТЕБЯ ЗАМОТИВИРОВАЛА И ПРИДАЛА СИЛ НА ПОБЕДУ! КАКОЙ ТЫ МОЛОДЕЦ! Усмешка на лице Дазая искренняя. До этого спокойные, карие глаза, заиграли новыми красками, стали похожими на молочный шоколад с кучей искорок внутри, которые так и указывали на предвкушение юноши чего-то стоящего, необычного и запоминающегося на всю жизнь. — Молчать. Грубо отзывается на все эти слишком уж радостные вопли со стороны собеседника Фёдор. И пусть он улыбался, улыбка была его с ноткой чего-то безумного, тяжёлого и неправильного, а глаза выражали ничего больше, кроме как превосходство. Вновь вставая со своего места, элегантной, до жути самодовольной походкой, парень направляется к Осаму, подходя вплотную, смотря на него сверху вниз теперь уж с неподходящей ему в данный момент странноватой нежностью. — Теперь ты… Тихо проговаривает темноволосый, мягко, почти невесомо поднимая подбородок чужой, заставляя вглядываться в своё лицо, не разрывать зрительный контакт, смотреть лишь на него и ни на что (кого?) больше. — Только мой. Ха-ха. Усмехается Достоевский, вновь предаваясь кривой улыбке. Сейчас в его голове роилась полчища самых разных мыслей, самых разных образов, которые он без труда мог бы воплотить в жизнь. Нежные, кровавые, любовные, жестокие. Любой сюжет привлекал своими красками, эмоциями, однако тот никак не мог решить, как же ему поступить, смотря уже даже не в карие глаза сидящего юноши, а куда-то сквозь них, словно потерялся в самом пространстве, а может и в желанной душе Осаму. А ведь Дазай и не сопротивляется. Так же улыбается каждому слову и действию Фёдора, одурманенный его прикосновениями и такими невероятными, чудесными глазами, в которых хочется утонуть. Юноша в предвкушении кусает губы и щеки, чувствуя во рту металлический привкус крови, который так ему привычен. Рука всё ещё находилась у собеседника на подбородке, но, затем, словно очнувшись, Достоевский переводит её на щёку, которую не так уж давно сам и ударил, оглаживает мягко, словно извиняясь за свою грубость. Медленно, будто бы растягивая своё удовольствие, заставляя дыхание сбиваться и коленки подрагивать от предвкушения, приближается к лицу чужому, а затем и целует, так мягко и нежно, как ещё ни с кем и никогда не обращался. На губах остаётся чувство тепла и Фёдор тут же желает большего. Целует вновь, чуть поодаль, ещё раз, снова в ту же щёку, но после резко бросает её, переходя уже на другую, оставляя и там уже парочку слегка влажных, более чувственных поцелуев. Взгляд фиалковых глаз плывёт, мешается нежностью и безумием, затуманивается дымкой страсти, отчего контроль над собственным же телом становится перехватить всё труднее. Губы сами тянутся к нежной коже. Осаму лишь может, что и мило, как котёнок улыбаться. Он тихо хихичет влажным поцелуям и таким желанным прикосновениям. Хочет, чтобы прохладные губы накрыли его: влажные, в ранках, но мягкие, с привкусом того самого химозного чая. Однако Фёдор чуть отстраняется, снова вглядываясь во взор коньячных зрачков. Смотрит внимательно, будто просит разрешение на что-то, которое, в общем-то, и без этого, определенно, имел. Дазай даёт согласие лишь по-доброму, доверчиво глядя в оки напротив. Он бессовестно правильно любит Достоевского и не в силах справиться с той любовью, что так и прет от него. Фёдор переводит взгляд на губы своей вещицы, вновь поддаётся вперёд и… Рука, до этого покоившаяся на щеке сползает на шею, мягко, будто только лишь чтобы добавить некоторой страсти в предстоящий поцелуй, но сразу же с этим Достоевский останавливается в считанных миллиметрах до заветного слияния в поцелуе. Худые, бледные и холодные пальцы давят на кожу, нащупывают артерию, сжимают ещё сильнее. Он наслаждается самой мыслью о том, что сейчас, если пожелает того, может убить своего оппонента и, как и было заверено игрой в карты, трахнуть его несчастный труп. Шатен чувствует, как начинает темнеть в глазах, от удушения, что дарит ему Фёдор. Юноша размыкает и смыкает губы, в немом разочаровании, надеясь, что это лишь садистские наклонности Достоевского. И как же этот окрыленный влюбленный идиот не прав. Резко темноволосый припечатывает другого юношу лицом в стол, наконец выпуская его шею из цепкой хватки. Пожалуй, он потянет ещё с самым главным моментом. Подразнит себя и Осаму, начиная новое соревнование. — Мне пока не слишком уж интересно твоё тело. Ложь? Скрытая правда? Не ясно. С одной стороны, ему нравились прикосновения к Дазаю. Нравилась реакция парня, нравилось тепло, его мягкая и податливая кожа. Нравилось познавать границы дозволенного, нравилось нарушать их, делать больно, а потом, словно в раскаянии, пытаться «зализать ему раны», играясь с контрастом нежности и грубости. Но с другой, Осаму был для него по-прежнему лишь пешкой. Столь никчёмной, но столь интересующей. Осаму чувствует невероятную боль в голове, не двигается и ощущает, как теплая жидкость стекает к губам. Юноша поднимается со стола, теперь безразлично глядя на Достоевского. Его фраза была колом в сердце и милый, до некоторых пор, Дазай молча утёр нос рукой и так же ушёл из комнаты, кинув на Фёдора такой же разочарованный взгляд, как и в ту ночь. И он быстрыми шагами удаляется. Сначала в ванную, дабы вымыть лицо от всех тех, как кажется в гневе — «порочных, обесчестивающих» поцелуев и прикосновений, а после и в собственную комнату. Залезая под скомканное, холодное одеяло на футоне, обнимая длинную, толстую игрушку белого кота с черными, милыми глазками. Дазай утыкается в него лицом, позволяя себе выпустить все те эмоции, которые копятся уже немало лет. Он молча лежит, думая о том, какой идиот, пуская пару слезинок. Всё-таки, не получается. Долгие годы тренировок безразличия ко всему, иногда, только всё портят. «– никогда я не был так глупо влюблен, никогда не позволял себе таких эмоций кучу и не подстилался перед партнером. Как глупо. Ты ведешь себя, как Малая влюбленная девчонка.» Фёдору понравился этот вид. Безразличный, разочарованный, а его слегка побледневшая кожа, окрашенная струйкой наверняка тёплой крови. В миг стал вдруг снова таким же холодным, напоминая, как же печально окончилась их прошлая подобная встреча, оставляя за собою неприятный густой осадок тоски. Нет, в этот раз такого допустить нельзя. Недолго давая Осаму передохнуть, может, чуть собраться с мыслями, тот спокойно направляется в спальню, выключая за собою свет, так и оставив и свой недопитый чай, и карты, всё так же разбросанные по столу. Достигнув своей цели, не стучится, тихо отворяя дверцу, застав Дазая вновь в каком-то слишком уж печальном состоянии. Нет, в нём не просыпается и грамма какого-то сожаления, скорее, ему доставляет немыслимое удовольствие осознавания, что все эти страдания у подавленного мальчишки только лишь из-за него и что лишь он способен его настолько разбить. Внутри довольно темно и помимо фигуры на футоне, от которой прямо-таки веяло чем-то горько-печальным, различить что-либо было сложно. Освещающая ночное пространство луна куда-то скрылась, оставляя мир почти что наедине с окружающей тьмой. Взгляду придётся привыкать к нахождению в такой густой темноте, которая особо явно сгущалась именно в этом помещении. Тихо вздохнув, Достоевский избавляется от своего плаща, подобно Осаму, кидает куда-то неподалёку, разувается, оставляя сапоги около выхода из комнаты, а после неспешно двигается в сторону шатена, будто и впрямь боялся его потревожить. Дазай слышит каждый шорох, тихое, размеренное дыхание и свой стук сердца, что бьется настолько медленно, будто вот-вот остановится. Юноша вовсе не хочет слушать Фёдора, но и поворачиваться к нему не хочет. И впрямь как малая девчонка. — Осаму. Звучит голос, наполненный такой же тоской, возможно даже, некоторым сожалением. Видно, фиалковоглазый уже успел пожалеть о своём прошлом поведении? — Можно, я... Дазай крепче сжимает игрушку, чуть ли не задыхаясь от недостатка свежего воздуха. Юноша накрывается одеялом чуть ли ни с головой, понимая, как смешно он выглядит в глазах Достоевского. И впрямь как маленький мальчик, как влюбленный подросток, который думает, что на этой невзаимной любви и закончится жизнь. Осаму ждет, пока Достоевский договорит, но. Однако фраза не заканчивается, Фёдор осекается на полуслове, усаживаясь на колени где-то напротив собеседника. — А впрочем, ты не разрешишь, ведь слишком разочарован. Констатирует факт, который казался чем-то настолько очевидным в данный момент. Однако, остановит ли его разочарование? Конечно же, нет. Достоевский тянет руку к растрепавшимся волосам цвета тёмного горького шоколада, которые во тьме сливались в одно темное пятно, подобно чернильной кляксе на письме. Мягко вбирается в чужие локоны, поглаживая. Ведёт руку ниже, вновь переходя на шею, но на ней же и заканчивает, будто пугается сломать очередным лишь прикосновением, пусть даже мягких подушечек, пальцев. Дазай чувствует легкую дрожь в руках от прикосновений Достоевского. Ничего не ждет и ни на что не надеется. Жмурится до искорок, пытаясь отвлечься от кучи мыслей, так и напавших на него в этот самый неподходящий момент. Снова пару секунд нерешительности, но лишь секунд, по прошествии которых юноша точными движениями рук поворачивает тело Осаму, заставляя лечь на спину, а после аккуратно усаживается сверху в районе бёдер, так же убирая из ладошек чужих какую-то нелепую игрушку, которая сейчас очень уж мешала его планам, а затем накрывает одной рукой кисть парня, прижимая ту к футону, после чего скользит вверх, сплетаясь пальцами воедино и крепко сжимая, будто показывая, что он рядом и что, на этот раз, ему можно довериться. Фёдор ничего не говорит более. Не считает нужным, даже извинения. Ему кажется, что показать свои намерения действиями куда более убедительно, именно поэтому он опускается к шее юноши снизу, продолжая те мягкие поцелуи, что начал ещё на кухне на его лице. Один приходится на кадык, затем, стараясь вспомнить примерное местоположение собственных пальцев, след от которых, вероятно, останется фиолетовыми полосками на утро, целует и эти места, каждым поцелуем выражая своё раскаяние. Он хочет укусить, хочет сделать ещё больнее, но терпит. Понимает, что сейчас ему нужно быть осторожнее, чтобы его маленькая игрушка вдруг не решила устроить бунт. Вторая, свободная рука аккуратно поддевает бинты на шее Дазая, отматывая всего небольшой кусочек, но даже этот кусочек оголяет кожу с множеством ран, ссадин, шрамов. Так эта картина была болезненна, что Фёдор не сдерживается, произнося неожиданное: — Я буду любить все твои шрамы. И в подтверждение собственных слов оставляет очередной поцелуй, теперь уже в местах израненного тела. Старается оцеловать каждый отдельный шрамчик, лизнуть, оставляя чёткие мокроватые линии на каждом большом и продолговатом рубце, и так он был заботлив и нежен, что Достоевский здесь и там ощущались совсем уж разными личностями. Дазай невероятно удивлен всему, что делает Федор, но ему правда нравится. Его бросает в дрожь от этих мелких поцелуев, приходящиеся на это изуродованное тело, которое так не любит хозяин. Юноша хоть и недоволен тому, что с него стягивают бинты, но не хочет и не может ничего делать. Лишь отворачивает голову, когда Федор выцеловывает шрамы, говорит какой-то несусветный бред, как кажется Дазаю. — Но зачем тебе любить именно их? Юноша дёргает Достоевского за рукав, заставляя отвлечься от его шеи. Ведь ему трудно сдержать те подступающие чувства, хоть тот и так убеждал себя в том, что закопает в себе всё, что было до этого, но он улавливает взгляд фиолетовых глаз и с усталым видом сцепляя руки у парня чуть ниже талии, тянет на себя, что у Достоевского не остается другого выхода, как упасть прямиком на хрупкое тело юноши снизу. Дазай обнимает крепко, наслаждается этим привычным запахом и проговаривая прямо на ухо, опаляя, высвобождает Фёдора из крепкой хватки. — А теперь уходи. Ты уже вдоволь наигрался. Шатен и вовсе отпускает Достоевского. Каштановые волосы красиво распластались по белой подушке, а такой невинно-разочарованный вид лишь привлекал. Дазай прикрыл рот тыльной стороной ладони, превращая свой лик в откровенный, пошлый, но ему было плевать. Парень лишь продолжил смотреть в эти фиалковые глаза, надеяться на то, что он правда уйдет. Что это заденет гордость чёртового русского. Однако это вызывает у него лишь усмешку. — Глупец. Проговаривает Фёдор вновь слегка грубо, плюхнувшись на спину совсем рядом с Осаму. О нет, он не собирался его оставлять, даже если этот бедный мальчишка начнёт умолять. — Черта с два ты от меня теперь куда-то денешься. Да и прогнать уже тоже не сможешь. Разрушая все надежды Дазая, продолжает свой небольшой монолог фиалковоглазый, уставившись мечтательно куда-то в потолок. Его представления о любви были неадекватны. Он не умел проявлять своё внимание, не умел ухаживать должным образом, в общем-то, и не считал нужным проявления нежности, используя ту больше для собственной забавы, нежели чтобы доставить партнёру удовольствия и приласкать. Его любовь была губительной. — Неужто успел позабыть? Ты — мой. Только мой. Быть может, если бы эту фразу говорил не Достоевский, прозвучало бы невероятно мило, так любовно и хорошо. Однако от него «ты мой» означало совсем не как подобие признания в любви, не находящееся в адекватных рамках собственничество, а обесценивание чужой личности. Обозначение своего предмета интереса, лишь игрушки, которой он может вертеть как только пожелает. — Если мы сейчас разойдемся, ты должен понимать, к чему это приведет… Вдруг с ноткой сочувствия меняет тактику убеждения темноволосый юноша, прильнув снова к чужой руке. — Новая тоска, снова боль и воспоминания. Я превращусь в очередного человека для тебя, которого ты не сможешь забыть… Он смотрел прямиком в душу к Осаму. Видел, насколько та разбита, сколько боли успел испытать обладатель столь притягательных кофейных глаз, каково же на самом деле было его безграничное отчаяние и сколько же множеств раз он пытался свести счёты с жизнью, лишь бы избавиться от отягощающего чувства болезненной тоски и усталости от собственных чувств. — И твоя жизнь станет ещё большим кошмаром. Это звучало даже не как попытка предугадать будущее, совсем не как предостережение, сочувствие. Это очередная угроза. «Если не согласишься на страдания со мной, то я принесу в твою жизнь в разы больше боли». Теперь уж Фёдор умолкает. Поворачивается набок, утыкаясь лбом в плечо Дазая, слегка ухмыляясь. Закидывает одну ногу на чужие бёдра, прижимая к футону, ограничивая пути к отступлению, как бы заставляя сегодня остаться здесь, с ним. Понять уже наконец, что эта ночь, следующая. Все ночи теперь будут только для них двоих. Что он подписал свой смертный приговор ещё тогда, когда посмел явиться в кабинет самого Достоевского. Руками обвивает изуродованное тело, прижимая к себе, и тихо шепчет, обозная конец их разговора: — Сладких снов, милый Осаму. Дазаю впервые было нечего сказать. Каждое слово, что произносил Достоевский, вызывало ужасное сдавливающее чувство в груди, не позволяя полностью вдохнуть, почувствовать себя живым и чертовы слова о том, что он лишь вещь, собственность Фёдора только подавляло юношу. Осаму глупо пялится в потолок, почти не моргает, не замечая, как попадает в путы «дьявола». Теперь, он лишь вещь. Тряпичная кукла с которой можно делать все, что вздумается. Каждое извращенное желание Достоевского будет исполнено и некогда ужасное тело, станет одним лишь куском мяса. Без души и сердца, ведь он уже давно всё отдал тому, кто мирно засыпает прижимаясь к острому плечу. — Доброй ночи, Фёдор.

***

Дазай не смыкал глаз всю ночь, никак не мог заснуть, как и пошевелиться, но под утро, когда яркие лучи Солнца проникли в открытые окна, ослепляя своим светом карие глаза Осаму, юноше всё же удалось выкатиться с футона на деревянный пол. Осаму тихо поднялся, подложил Фёдору игрушку под руки, вместо себя, вышел из комнаты, сразу заходя в ванную, где начал стягивать одежду, а следом и бинты, оголяя жутко худое, изувеченное тело. Казалось, что Осаму — ходячий мертвец: полностью просматриваемый скелет, кажется, просто обтянутый тонкой, светлой кожей, с кучей глубоких порезов, синяков, язвочек и новоиспеченный, фиолетово-красный след на шее так и напоминающий, что теперь, всё по-другому. Юноша залез под холодную воду, смывая все остатки усталости и бессонницы, попутно, делая свою самую обычную утреннюю рутину.

***

Юноша, недолго поразмышляв решил сходить в магазин, купить чай для нового гостя, ну и некоторых мелочей для себя, хотя, обычно не видит надобности покупать что либо. Взяв пару пачек разного чая, мармелад и кофе, Осаму весело шёл домой, по почти пустым улицам Йокогамы, что было странно и непривычно, ведь улицы этого хоть и небольшого городка всегда были заполнены одинаковыми людьми, которые постоянно куда-то спешили, но сейчас на улице лишь легкий холодный ветерок и свежесть, которая так нравится Дазаю. Юноша забегает в квартиру, не снимая обуви идет на кухню, ставя пакет на стол и, вновь вернувшись в прихожую, стягивает туфли и быстрым шагом возвращается в давно покинутую комнату, где на удивление, все ещё спокойно лежал Фёдор. Дазай лишь улыбнулся от той картины, которая ему предстала и, присев на корточки к парню, тот осторожно его перевернул на спину, убирая рукой одну темную прядь, что упала на лицо любовника. Осаму медлит, рассматривает каждую мелочь на Фёдоре и почти невесомо, осторожно касается губами щеки, а после и уголка губ Достоевского. — Доброе утро. Глаза юноши тут же открываются, словно он и не спал вовсе, пробегаясь своим фиолетовым взором по чужим притягательным чертам лица. На губах заиграла его фирменная улыбка. — Доброе. Привставая, отвечает Достоевский, а после вбирается как всегда холодными пальцами в шоколадного цвета волосы, за затылок утягивая к себе поближе. Опаленный нежданной утренней нежностью, темноволосый мягко целует губы Дазая, сначала по-детски невинно, из-за чего поцелуи походили больше на смущённые и быстрые чмоки, но затем, явно войдя во вкус, размывает чужой рот аккуратным движением пальцев, слегка надавливая на подбородок, и чуть нагло пробирается собственным языком внутрь, делая поцелуй более горячим, страстным. Осаму мило, словно ребенок, улыбался, поддаваясь власти своего хозяина, одурманенный этой нежностью и, как кажется, любовью со стороны Достоевского, хоть и она, вправду, неправильная. Поддаваясь вперёд, Фёдор властно хозяйничал в ротовой полости своей, уже изрядно полюбившейся, игрушки, так же заставляя того слегка прогнуться под собой, нависая уже сверху над таким послушным, быть может, слегка похотливым телом. Продолжает целовать, долго и упорно, наслаждаясь теплом и влажностью, но наконец отстраняется, оставляя на покрасневших губах слабый укус. — Вкусный. Лишь одно слово, за которым не следует ничего. Достоевский отпускает Осаму, встаёт, выходя из комнаты, и направляется в ванную, ведь чувствует, насколько неряшливо выглядит с растрепанными после продолжительного сна длинными волосами, местами торчащими в разные стороны. Там быстро приводит себя в порядок, толком не смотря в отражение. Слишком уж бледным казался парень в зеркале, а глаза его, на удивление, из совсем мертвенно-фиолетовых стали больше похожи на обычные человеческие, получив свой слабый блик. И ведь даже его вечные мешки под глазами, казалось, стали менее густыми после этой ночи, в которую удалось слишком уж хорошо поспать. Удивительно. Зевая и потягиваясь, фиалковоглазый уже направляется на кухню, где застаёт пакет с несколькими марками чая, кофе, так ещё и мармеладом. С кем он тут чаевничать собрался? В любом случае, вкус на чай у Дазая был, определённо, ужасный. И в это же время, Осаму, всё ещё окрыленный, поднимается с весьма неудобного положения на полу и, отряхнувшись, тот лениво, с легкой улыбкой, заворачивает на кухню, откуда были слышны шуршания. — Фёдор. Юноша вновь заходит со спины, аккуратно проводит пальчиками по шее парня, отодвигая мягкие, черные волосы, оставляя мягкий, слегка влажный, поцелуй на ней. — Мы могли бы сходить куда-нибудь позавтракать. Тут неподалёку есть одно местечко) Дазай так же мило улыбается. Взгляд карих глаз жутко схож с глазками невинного, беззащитного котёнка, которого хочется забрать с собой, приютить и помочь. Осаму разворачивает к себе Достоевского, сцепляет у того руки на шее, кратко целуя того в губы. Он отстраняется и радостно выдает: — Натягивай давай сапоги, плащ и пойдем! Сам юноша скрывается за пределами комнаты, гремит какими-то вещами, а потом и вовсе хлопает входной дверью, своеобразно подгоняя Достоевского выйти. Ничего не остаётся, кроме как послушаться сорванца, который даже не удосужился спросить, а нужен ли этот завтрак. Впрочем, он угадал. Слабость, чуть более сильно ощутимая, чем обычно, сковывала тело, а всё из-за того, что вчерашний день был полон слишком многими впечатлениями, а до еды не было никакого дела, точно так же, как и времени, чтобы подкрепиться. Быстро добравшись до комнаты, где ещё вчера была оставлена его верхняя одежда, Фёдор нацепляет плащ, быстро заползает в красные сапожки и мигом выходит из дома, чуть зло смотря на крутящегося у входа Осаму. Всё же, не следовало ему выходить, лучше бы преданно ждал своего хозяина, не заставляя волноваться, что Дазай попросту уйдёт без него, или вовсе заставит себя догонять. Тем не менее, скоро это лёгкое раздражение сходит на нет, Достоевский берёт своего спутника под руку, кладя голову ему на плечо. — Веди. Дазай довольно улыбается, когда Достоевский вновь проявляет ту тактильность, которая так была нужна шатену. И, кивнув, тот быстрым шагом повёл парня прочь от дома, начиная потихоньку рассказывать всё, что приходит на ум, как и вчерашним вечером с Чуей. Фёдор слушает удивительно внимательно, пусть и в речи собеседника не прослеживалось чего-то важного, обычные, пустяковые истории, однако он продолжает следить за ходом мыслей Осаму, иногда вставляя совсем уж типичные фразы по типу «Надо же», «Как интересно», «Вау». Пусть и звучат они скучающе, но в случае с фиалковоглазым они — одно из проявлений интереса. Он не хочет перебивать, не хочет вставлять чего-то своего, однако даёт понять, что он здесь, участвует в разговоре и готов слушать, иногда посматривая в лучезарные карие зрачки.

***

Парни заходят в небольшое кафе в котором весьма уютно: круглые, кремовые столики, возле которых стоят по два мягких стула, таких же круглых, светло-коричневой расцветки, прямо как кофе, разбавленный молоком. Пара котиков: один белый, с рыжими и черными пятнышками на теле. Ласковый и очень милый, а второй черный, как ночь, с белым пятном на груди, чем-то напоминающее кривое сердце. Парни усаживаются за один из дальних столиков и почти сразу к ним подходит миловидная девушка, даёт меню и просит её позвать, как юноши выберут, что они будут, но Дазай, как всегда отказывающийся от еды, попросил лишь горячий шоколад, на что девушка кивнула и удалилась, сказав, что через пару минут подойдёт, чтобы взять заказ у второго парня, в то время как Осаму, перекинув ногу на ногу, сложил руки на груди, умиротворенно смотря на любовника, наблюдая за каждым его движением. Достоевский принимает меню с тихой, наполненной вежливостью, благодарностью. Заправляет мешающие тёмные пряди за ухо, вглядывается в названия разных блюд, смотрит состав. Одним словом, действительно изучает меню, чтобы выбрать что-то достойное и вкусное, а не разочаровываться первым попавшимся блюдом, портя своё первое впечатление от довольно миленького заведения. — Позвал меня на завтрак, а сам будешь вливать в себя лишь только шоколад… Делает своеобразное замечание Дазаю темноволосый, наконец отвлекаясь от множества позиций меню. — Голодная смерть, знаешь ли, довольно мучительна. Я бы не советовал. Зная о пристрастии, а может даже скорее одержимости, собеседника всякими способами уйти из жизни и принимая во внимание факт, что тот не переносит излишней боли, чуть холодно проговаривает Достоевский, как бы выражая некоторую заботу, а после подзывает к себе официантку. — Шарлотку и чёрный чай без сахара, будьте добры. Кивнув и пожелав двум юношам хорошего времяпровождения, с улыбкой, девушка вновь удаляется, а Фёдор переводит взгляд к окнам, словно высматривая кого-то. Что удивительно, в тот же время неподалеку прогуливался Накахара, и это именно он «познакомил» Осаму с этим местом, и прямо сейчас Чуя направлялся в своё любимое кафе, вовсе не подозревая, что могло его там ожидать.