О пустынных диалектах и храмовых структурах

Аль-Хайтам только и мог думать, что когда-нибудь точно пожалеет о том, как легко ведется на уговоры своего старшего товарища. Никогда прежде он не был настолько податлив к чужим уговорам, как сегодня — такой простой искренности отказать было тяжело. Знал ли сам Кавех о своей способности настолько ярко влиять на восприятие других людей? Каждая его эмоция была ясна и прозрачна, как божий день. Радость, грусть и даже разочарование из-за того, что сначала аль-Хайтам отказал ему в желании выпить. И именно поэтому аль-Хайтам позорно сдался. Если бы не эта минутная слабость, он мог давно уже видеть десятый сон, отдыхать и набираться сил для следующей учебной недели. Однако вместо медитации его ждала крайне навязчивая компания, а вместо кружки чая перед сном — алкоголь. В какой-то момент аль-Хайтам подумал, что они будут пить это вино прямо из горла где-то в подворотне одного из домов — от Кавеха можно было ожидать чего угодно. Несмотря на все опасения и сомнения в адекватности спутника, парни в самом деле отправились к Кавеху домой. Они прошли чуть дальше от поворота к Академии, свернули на узкую мощеную дорогу, расположенную меж ряда высоких домов, и попали в совсем тихую спальную часть города. Здесь было настолько умиротворенно, что даже фонари толком не горели — по ночам в таких местах попросту никто не ходит. Кроме двух молодых алкоголиков, конечно. Квартира, которую арендовал Кавех, находилась в старом, но крепком доме — было видно, что ее выбирал человек, который что-то да и понимает в устройстве зданий. Они поднялись на второй этаж по узкой лестнице и вошли непосредственно в чужое жилище. — Прости Господи, — только и смог сказать аль-Хайтам, когда в помещении зажегся свет. Первое, что он увидел, переступив через порог квартиры — гобелен в половину стены, на котором была изображена причудливая композиция из сумерских роз, обнаженной женщины, которая самозабвенно обнимала огромного рыжего тигра с таким выражением морды, словно он хотел сожрать смотрящего. — Ты чего такое лицо сложное сделал? — усмехнулся Кавех, снимая ботинки и аккуратно убирая их в сторону. — Этот тигр выглядит необычно. Кавех перевел взгляд на предмет, который рассматривал его подопечный и легко улыбнулся, подходя к нему ближе. Стеганая плотная ткань приятно легла в руку — парень погладил его так нежно, словно бы прикасаясь к самому дорогому, что у него есть. Как к любимому человеку. — Я приобрел его несколько лет назад на аукционе и спустил на это все деньги, которые смог накопить за три месяца работы у отца. Как он тогда орал! — парень хоть и не убирал с лица легкой улыбки, но в его взгляде можно было прочитать остатки легкой горечи, — В любом случае, это первый предмет из моей коллекции! Сейчас всю мою квартиру можно считать предметом искусства. — Я наверное просто ничего не понимаю в искусстве, — резюмировал аль-Хайтам, снимая свою обувь. — Еще бы! Ты же с Хараватата, мне кажется, вы при поступлении проходите конкурс на душность — кто окажется наиболее невежественным, того и возьмут на факультет. — Очень смешно, — фыркнул аль-Хайтам, — у вас в Кшахреваре все такие? — Красивые? — Невыносимые. — Только лучшие из лучших, — весело подмигнул парень, проходя в большую комнату, которая, судя по всему, считалась жилой. Кавех был явно доволен тем, что смог убедить аль-Хайтама выпить с ним — то ли просто хотел насладиться вином в чужой компании, то ли желал лишний раз помучить своего подопечного. Сложно сказать истинный мотив. Парень суетился. Он прибрал что-то незначительное, выдвинул низкий кофейный столик на центр комнаты и устелил пространство подле него мягкими пледами. Параллельно с этим он что-то напевал себе под нос, пока вытаскивал из своей сумки не одну, а целых четыре надутые бутылки из зеленого стекла. — Ты планируешь Архонтам душу отдать? Куда столько? — спросил аль-Хайтам, заходя следом в помещение. Обычно, если Кавех был здесь один или с кем-то из подруг, комната казалась большой. Однако аль-Хайтам словно бы занимал добрую половину пространства. — Кто сказал, что я планирую все выпить сегодня? Знаешь ли, не каждый день по пути попадаются торговцы, у которых можно купить любимое вино. Надо брать с запасом. — И как часто ты занимаешься алкоголизмом? — Только когда есть повод. Или хорошая компания. — Зная твою популярность, — усмехнулся аль-Хайтам, — компания может собираться частенько. — А что, — сказал Кавех, усаживаясь прямо возле низкого деревянного стола, — боишься, я тебя перепью? Не волнуйся, я буду снисходителен к твоей детской неопытности. Несмотря на словесную перебранку, Кавех совершенно не испытывал раздражения — он был рад возможности отдохнуть, расслабиться, пускай даже в компании своего не очень-то и любимого подопечного. Предвкушение перед возможностью споить аль-Хайтама и посмеяться с его пьяной неуклюжести перевешивало даже возможное раздражение на него. Аль-Хайтам сел с другого бока квадратного стола — так ему открывался отличный вид на всю комнату. Вероятно, Кавех рассчитывал, что они будут сидеть друг напротив друга, но что-то говорить уже не было смысла. — Кавех, — серьезно начал аль-Хайтам, — почему ты вообще думаешь, что я младше тебя? — А разве не так? Сколько тебе лет тогда? Аль-Хайтам оперся локтем о стол, придерживая рукой свой подбородок. Его взгляд выражал крайнюю скептичность. — Мне двадцать два. Кавех, который в этот момент разливал вино по принесенным ранее бокалам, внезапно замер. Он удивленно приподнял брови, глядя на своего подопечного — да так, что напиток чуть не вылился за края. Обычно в Академю поступали учиться люди возрастом от восемнадцати до двадцати лет — самый возраст, чтобы выпорхнуть из родительского гнезда и вступить в новую, взрослую жизнь. Достаточно, чтобы уже брать на себя ответственность за свое будущее. Чем старше становится человек, тем ему сложнее учиться в целом — мозг, как говорят, усыхает, новое запоминается сложнее. Безусловно, в Академию мог поступить человек любого возраста: от десятилетнего сопливого мальца до седовласого бородатого старца. Но практика показывала, что это скорее исключение, чем правило. — Ха! Как и ожидалось, я старше тебя, — гордо произнес Кавех, вернувшись к разливанию вина, — Поучись уважению. — Ты не выглядишь сильно старше. Сколько тебе лет? — … Мне двадцать три. Кавех отставил бутылку с вином на пол, чуть поодаль от себя — он не доверял своей экспрессивной натуре и знал, что может запросто махнуть рукой и разлить все содержимое. Сказал о своем возрасте он тихо, словно бы надеясь, что собеседник его не услышит. Вместо ответа аль-Хайтам лишь крайне скептично на него посмотрел, словно бы говоря: «Ну и что? Это ты называешь старше?». — Не смотри на меня так! — воскликнул Кавех, — Таковы правила Академии. Даже какой-нибудь шестнадцатилетний юнец, если учится на втором курсе, будет по рангу выше и старше сорокалетнего первокурсника. А между нами вообще разница в четыре курса обучения — так что воспринимай меня как старшего товарища. — Ваше мудрейшество, — сказал аль-Хайтам, забирая со стола один из наполненных красной жидкостью бокалов. Подобно эксперту, он аккуратно взялся за изящную ножку из тонкого хрусталя и поднес бокал к лицу, оценивая запах напитка. Кавех в течение долгого времени уверял, что продукция с этой винокурни — лучшее, что могло случиться с индустрией виноделия. И, судя по тому, насколько ярко раскрывался виноградный букет в аромате, он не врал. Однако что-то неуловимо странно ощущалось в этом богатом аромате — что-то, чего нельзя было почувствовать по запаху. Парень слегка пригубил темный напиток и все понял. Это было не обычное легкое вино, а терпкий крепленый напиток. Он бросил взгляд на Кавеха, который, как ни в чем не бывало, сделал глоток и даже не поморщился. Аль-Хайтаму оставалось надеяться, что это не принесет никаких проблем. Спустя пару выпитых бокалов и нескольких десятков минут легких разговоров, Кавех вспомнил о правилах гостеприимства и отправился на кухню. Стоило лишь подняться на ноги, как он почувствовал легкую слабость во всем теле — такую, которой обычно не бывает после пары бокалов. Свалив все на усталость от напряженной недели, он отправился на кухню, чтобы принести немного закусок. Изначально квартира Кавеха была нормального размера, однако в процессе жизни он разделил тонкой перегородкой кухонную и спальную зону, чтобы создать немного больше уюта. Чисто визуально это сильно урезало пространство, но теперь с кровати хотя бы не было видно количество грязной посуды, которую было необходимо вымыть. На провозглашенной кухонной зоне Кавех нарезал немного вяленого мяса, сыр и аккуратно сложил их на тарелку рядом с очищенными фисташками. Даже тарелка в его доме и та была особенной — золотая каемка отражала в себе свет тусклой лампы, словно изнутри подсвечивая витиеватые узоры на белом фарфоре. По возвращению в спальную зону Кавех обнаружил интересную картину. Сначала аль-Хайтам долго гипнотизировал взглядом его любимую подушку с вышитым леопардом, затем раздраженно выдохнул, поднялся и развернул его лицом к стене. Это же он сделал и с другими. — Ты что делаешь? — явно забавляясь спросил Кавех. — Они как будто за нами наблюдают. Немного нервирует. В ответ на это захмелевший Кавех искренне засмеялся. — Держу пари, сам ты спишь на идеально-выглаженном белом постельном белье, отвернувшись зубами к стенке, — он вытер выступившие слезинки в уголках глаз и, поставив тарелку, сел на свое место. — Как и все нормальные люди, — аль-Хайтам скрестил руки на груди и вернул хозяину дома легкую улыбку в ответ. После этого диалога настроение неумолимо пошло вверх. Почему-то у Кавеха складывалось очень четкое ощущение, что их перепалки перестали быть чем-то значительным. Как он желает доброго дня другим людям, так и аль-Хайтаму вместо привычных любезностей скажет что-то колкое и саркастичное. Все это говорится не со зла, не для желания посильнее задеть за живое, скорее — как некая игра. Где победителя предугадать невозможно. — Аль-Хайтам, — позвал его Кавех, ощущая блаженную пьяную расслабленность, — Почему ты поступил в Академию только сейчас? Ты ведь умный парень, наверняка тебя могли зачислить гораздо раньше. Аль-Хайтам, в отличие от собеседника, выглядел совершенно трезвым. Несмотря на то, что пили они в одном темпе одинаковое количество алкоголя, почему-то Кавеха развезло от этого гораздо сильнее. Конечно, он держался изо всех сил и старался не показывать своего опьянения. — Так ты за этим хочешь меня споить? Чтобы узнать побольше личного? — усмехнулся аль-Хайтам, отпивая еще немного вина. — Если бы я хотел тебя споить, то сделал бы это более изощренным способом. А так мне просто интересно… Ты наверняка долго к этому готовился. — Да, долго. Можно сказать, всю жизнь. — Так почему? — не унимался Кавех. Он почти что лег на стол, пока наклонялся, чтобы посмотреть в глаза собеседнику. Более щенячьего взгляда аль-Хайтам еще не видел в своей жизни — может, ему просто кажется из-за алкоголя. — Я должен был поступить еще четыре года назад, но в то время умер отец и я не захотел оставлять мать одну с трауром. В этом году она настояла, чтобы я попытался снова. И вот я здесь, — аль-Хайтам говорил об этом как о чем-то обыденном, и лишь на словах о матери его голос, кажется, немного потеплел. Кавех улыбнулся. — Не думал, что ты такой примерный сын. Прелесть. Аль-Хайтам прикрыл глаза и, что-то хмыкнув, немного отвернулся. — А что насчет тебя? — спросил он. — Что — я? — Как ты оказался в Академии? Тем временем Кавех уже окончательно растекся по столу, вслушиваясь в чужой рассказ. Он далеко не сразу ответил на поставленный вопрос, обдумывал его несколько десятков секунд. — Ушел из дома, поступил, учусь, — пожал он плечами, — никакого сверх-рассказа здесь нет. — Неужели в этот раз ничего экстраординарного? Никакой истории про великую миссию гения современной архитектуры? — голос парня звучал весело, и он скрыл эту улыбку за очередным глотком вина. Вместо ответа Кавех осушил добрую половину своего бокала одним глотком и захотел наполнить его снова. Как оказалась, первая бутылка уже была пуста, поэтому, недолго думая, он откупорил и вторую. Пусть его взгляд уже был чуть расфокусирован, но рука все еще держалась крепко. Взгляд парня упал на собеседника — тот, кажется, был все еще отвратительно трезв. Поэтому его бокал тоже оказался заполнен доверху. — У меня тост, — сказал Кавех, торжественно поднимая собственный бокал, — За твое долгожданное поступление. И за то, какой опытный и талантливый наставник тебе попался на первый год обучения. Аль-Хайтам легко усмехнулся, но поднял бокал в ответ. Стекло звонко ударилось о стекло, символизируя то, что оба молодых человека, наконец, приняли свой необходимый союз. Единение двух сил и разумов — один вдумчивый тихий и по-настоящему гениальный, второй — яркий, опытный и по-своему мудрый. Что принесет этот дуэт? Что ждет их дальше? На этот вопрос ответа не было ни у кого из них. Кавех взмахнул рукой с бокалом, чтобы лишний раз показать торжественность момента, но пьяный мозг не подумал, насколько это плохая идея — из-за резкого движения немного вина выплеснулось за края, обливая тонкую руку и стол темной вязкой жидкостью. Аль-Хайтам, даже не думая, схватил собеседника за руку, чтобы остановить его и не дать вовсе выронить бокал с рук — неосознанно, инстинктивно. — Осторожнее, — тихо сказал он, отпуская чужую руку лишь в тот момент, когда бокал коснулся стола, — где у тебя лежат салфетки? Нужно вытереть. — На кухне, я схожу… — Сиди, — резко прервал аль-Хайтам, когда понял, что без посторонней помощи Кавех вряд ли встанет — может быть снесет стеллаж или перегородку. Лучше уж он сам. Пока аль-Хайтам был на кухне, он успел еще лучше изучить интерьер дома, в котором находился. В целом это была самая обычная квартира с деревянным полом и покрашенными в белый стенами. Однако привычную и столь комфортную для аль-Хайтама обыденность разбавляли предметы интерьера, которые могли многое сказать о человеке, который здесь живет. Вся посуда Кавеха была необычной — по форме, цвету, размеру. То здесь, то там, стояли причудливые статуэтки, вазы и даже полноценные гипсовые изваяния, занимающие приличное количество пространства. Когда аль-Хайтам возвращался к пьяному другу с салфетками, то увидел на стене две картины, висящие рядом. Они были соединены друг с другом только общим сюжетом: на первой взволнованная обнаженная женщина, прикрытая лишь несколькими отрезами ткани, тянулась куда-то в сторону — кажется, девушка тонула средь черно-синих волн и отчаянно хотела хотя бы в последний раз увидеть…Кого? Изображенный мужчина на второй картине, словно антагонистичный ей, купался в лучах солнца. Несмотря на, казалось бы, радостный фон и композицию, его лицо было печально — он также тянулся к женщине за пределом холста и никак не мог ее достать. — Я назвал эту композицию «Невозможная любовь», — раздался сзади тихий голос. — Ты сам это нарисовал? — аль-Хайтаму не было нужно оглядываться назад, чтобы знать, как близко рядом с ним стоит Кавех. Он мог буквально ощущать жар его дыхания у себя в районе шеи. — Кто же еще, — усмехнулся он, — я часто пишу картины, но эти мои любимые. — У тебя есть еще? Аль-Хайтам мог спиной почувствовать, как вздохнул Кавех. — Я все выкинул. Знаешь, творческий кризис. Все, что у меня осталось — последний альбом с набросками. Хочешь, покажу? Откровенно пьяному Кавеху было нелегко вспомнить, куда же делся альбом с рисунками — он перерыл весь книжный шкаф, поискал в столе, развел небольшой бардак, и в итоге нашел заветные листы в прикроватной тумбочке. Должно быть, сам забыл, как перед сном решил накидать несколько скетчей. По возвращению за стол, он увидел, что винной лужи уже не было — аль-Хайтам успел протереть бардак и убрать наполовину наполненные бокалы на середину стола. Кавех же, вместо того, чтобы вернуться на свое место, плюхнулся рядом с товарищем и отдал ему альбом — возможно, хотел комментировать некоторые из своих работ. Прохлада стекла вновь легла в руку, и Кавех почувствовал, что больше не хочет пить алкоголь — иначе начнет вести себя странно, свалится замертво и на следующий день будет страдать от головной боли. Однако остатки вина в бокале он все же решил добить — чего зря добру пропадать? Голова шла кругом, кажется, Кавех опьянел куда сильнее обычного — и как так, ведь раньше такое незначительное количество алкоголя его вообще не брало. А сегодня эти несчастные две бутылки, распитые на двоих, сделали его каким-то уж совсем веселым. Кавех и без того был крайне тактильным человеком — ни один его друг не мог обойтись без периодических объятий, головы парня у себя на плече или поглаживания по волосам. Чем пьянее Кавех становился, тем сложнее ему было контролировать собственные эмоциональные порывы. Когда аль-Хайтам взял в руки альбом с рисунками и открыл его, хозяин дома сел еще чуть ближе и тихонько устроил подбородок на чужом плече, заглядывая через него. Аль-Хайтам замер лишь на мгновение, но решил смиловаться над пьяным наставником — лишь расслабил плечо, чтобы Кавеху было не так жестко. Аль-Хайтам давно подметил, что в его компании Кавех становился совсем невыносимым: ерничает, осторожничает, то и дело отпускает в его адрес какие-то крайне колкие шутки. На удивление, с другими людьми он вел себя далеко не так — был милым и вежливым, если шутил, то по-доброму. Именно по этой причине аль-Хайтам не стал ничего делать с внезапным тактильным порывом другого человека. Пусть хоть раз расслабится рядом с ним. Парень открыл изрядно потрепанный альбом — хозяин вещи явно активно ею пользовался. Первые страницы украшали цветы с детально прорисованными лепесточками, словно нарисованные перьевой ручкой. — Это сумерские розы, — Кавех провел рукой по слегка пожелтевшей странице, — а это падиссары. Они растут возле дома моей подруги в таком количестве, что я просто не мог не зарисовать их. На следующих страницах были изображены простые наброски животных, после — пейзажи. И лишь пролистав альбом дальше, аль-Хайтам открыл изображение, над которым завис на несколько долгих секунд. На листе было изображено обнаженное женское тело, не такое, каким его изображают в произведениях для взрослых — изящные линии выглядели настолько естественно, что казалось, незнакомка может вот-вот предстать перед ними. Каждая складка на ее теле, каждый изгиб говорили о том, что либо Кавех истинный гений, либо рисовал он с натуры. — Ты рисовал это с кого-то? — спросил аль-Хайтам. Кавех хитро улыбнулся, прижимаясь еще чуть ближе. Кажется, еще немного и совсем навалится сверху. — Нравится? Я почти всегда рисую либо с натуры, либо по памяти. Нет ничего прекраснее человеческого тела, каждое — настоящее произведение искусства. После этих слов аль-Хайтам как-то слишком скоро перелистнул страницу, затем следующую и еще две — на каждом из них были изображены женские обнаженные тела в разных, порой совсем уж откровенных позах. И лишь пролистав альбом практически до самого конца, он открыл одну из последних страниц и замер. Здесь больше не было изображено красоты женского тела. Вместо плавных изгибов и округлых форм аль-Хайтам увидел крепкую мужскую спину, красиво изогнутую в пояснице. Дальше — обнаженное мужское тело с другого ракурса, рельефные мышцы пресса и сильные руки. Несколько последних страниц были посвящены именно мужским телам — это было крайне необычно, учитывая, что до этого они не встречались ни разу. — Их ты тоже рисовал с натуры и по памяти? — тихо сказал аль-Хайтам. И Кавех нашелся с ответом далеко не сразу. — Какая вообще разница! — взъерошился он, — может это вообще мои больные фантазии. — Интересные фантазии. Лишь самая последняя страница альбома была потрепана так сильно, словно над ней долго издевались — бумага прохудилась от бесконечных стираний, продавилась от карандашных движений, и, по итогу, чье-то недорисованное лицо оказалось жирно перечеркнуто. Из-за этого черты человека, которому посвящался портрет, даже не узнавались. — Как тебе? — нетерпеливо спросил Кавех, чуть приобнимая человека рядом за талию. — Ты же знаешь, я ничего не понимаю в искусстве, — ответил аль-Хайтам, слегка напрягшись от еще большей близости. Пьяный товарищ явно переходил все возможные и невозможные границы. — Здесь не нужно ничего понимать. Что ты чувствуешь? Я заметил, что некоторые рисунки ты рассматривал дольше других. Голос Кавеха стал совсем низким. И правда, зачем говорить громко, когда собеседник находится настолько близко? — Кавех, — сказал аль-Хайтам, шумно вдохнув густой воздух. Его шея, опаляемая чужим дыханием, покрылась редкими мурашками. Он посмотрел на друга. — Мм? — Что ты делаешь? Кавех совершенно невинно поднял пьяный взгляд на аль-Хайтама, который повернулся к нему, и лишь улыбнулся. — Что я делаю? Аль-Хайтам прикрыл глаза на несколько бесконечно-долгих секунд, словно возвращая себе концентрацию, и попытался вырваться из объятий, мягко отрывая чужую руку от своей талии. Однако он совершенно не учел тот факт, что остатки вина, которые Кавех выпил десятками минут ранее, уже усвоились молодым организмом. Он стал как будто еще пьянее. Еще невыносимее. Даже температура его тела стала какой-то слишком уж горячей — каждое прикосновение ощущалось нестерпимым жаром. Вместо того, чтобы спокойно отодвинуться от гостя, Кавех слегка пошатнулся и даже упал бы, может, разбил голову, если бы не чужая сильная рука, поймавшая его на пути к полу. Кавех открыл глаза и увидел этого мужчину прямо напротив себя. Должно быть, он действительно упал и даже не заметил этого — тяжелая ладонь под затылком смягчила падение. Должно быть аль-Хайтаму сейчас так неудобно — стоять на коленях прямо над совершенно безобразно опьяневшим старшекурсником. Кавех вздохнул, совершенно беззастенчиво рассматривая лицо человека, склонившегося над ним. — Черт, ты знаешь, что очень красивый, аль-Хайтам? Я бы так хотел зарисовать тебя с натуры, — Кавех прошелся пальцами по напряженному бицепсу чужой руки, которая поддерживала его дурную голову, и крепко его сжал. В полумраке комнаты глаза аль-Хайтама потемнели так сильно, словно в них бушевало темно-синее море. Настоящий шторм, который, кажется, прямо сейчас обрушится на бедного Кавеха. Он дышал тяжело. Даже слишком тяжело, так, что парень мог ощущать горячее дыхание. В своей пьяной голове Кавех не мог решить, куда больше хочет смотреть — в штормовые дикие глаза или на приоткрытые губы. Он поднял вторую руку и аккуратно коснулся чужого лица, прошелся большим пальцем по щеке и острому выступу напряженной челюсти. В больной голове зарождались мысли... ...Совершенно не свойственные ему прежде. Аль-Хайтам приблизился к нему на такое опасное расстояние, что рука Кавеха, секундой ранее ласкавшая чужое лицо, уперлась в крепкую грудь. Под его ладонью бешеной лошадью загонялось сердце — в отличие от спокойного сдержанного лица, оно говорило правду. Сердце, мозг, глаза, руки — все жило отдельной жизнью, такой, которую Кавех сейчас не мог контролировать. Светлые ресницы трепетали, подсвеченные теплым приглушенном светом. А воздуха стало катастрофически не хватать. Голова кругом. Черт. — Кажется, пора спать, — в последний раз улыбнулся он перед тем, как позорно уснуть прямо лежа на полу.