О пустынных диалектах и храмовых структурах

      Каждый проект в Академии имеет своё сердце, легкие, кровеносную систему — душу, которая собирается по осколкам тех, кто положил свою жизнь к ногам Науке. Некоторые проекты были настолько важными и масштабными, что в них участвовали десятки ученых, величайших академиков, что прокладывают путь к вершинам человеческого самопознания. А были и маленькие проекты, пожалуй, совсем ненужные большой науке — они доказывали, открывали и находили столь незначительные крупицы человеческой истории, что совершенно ничего не значило для глобального, большого и великого. Два студента, один из которых только-только переступил через порог Академии, и одна преподавательница — трое человек, увлеченные своим невольным участием в том, чего изначально не должно было существовать. Пока что их проект был маленьким и не имел огромного значения для человечества, но для Кавеха он значил многое, пожалуй, больше, чем он сам о нем думал.       Когда теоретическая часть работы над проектом подошла к концу, Кавех почувствовал, что его совершенно внезапно лишили чего-то важного. Выдрали альвеолы, поставляющие в организм кислород. Вытащили кровеносные сосуды, лишив сердце снабжения кровью. Забрали то, за что он так сильно цеплялся. И ведь не произошло ничего страшного, даже наоборот, важный этап был позади, а впереди открывалось новое, неизведанное и воистину захватывающее. Однако без работы над проектом у Кавеха стало как-то удивительно много свободного времени — он посещал лекции, пачкал блокнот дерзкими карандашными набросками и сильно скучал.       Хотелось... общения. Определенного. Кавех не знал, как найти причину, чтобы увидеться с аль-Хайтамом. Что-то глубоко внутри невероятно тянуло к этому человеку, скребло на душе черной кошкой от его отсутствия, прикосновений, поцелуев. А глупые нелепые остатки рациональности, наоборот, говорили: «У вас пока больше нет надобности видеться, вы закончили работу и теперь можете заниматься своими делами». Кавех хотел оставаться одиночкой, как и прежде, но, кажется, уже не мог. Он изнемогал от отсутствия общения, и даже чем-то сильно занятая в последнее время Аванти не отвечала на его сообщения.       Кавех уже кучу времени не проводил в одиночестве, и ему, в общем-то, не сильно претило свое собственное общество в данный момент. Скука сжирала, и даже рычащие тигры, филигранно вышитые на шелковых подушках, больше не приносили эстетического наслаждения. Смотря на них, он вспоминал аль-Хайтама. Выругавшись, Кавех нахмурился и отвернул подушку тигром от себя. Надоело!

***

      Большой базар — оплот переменчивости и стабильности, нищеты и несметного богатства, добра и зла этого города. Пропахший насквозь специями и благовониями, он встречал путников теплыми объятиями столичной жизни. Здесь всегда кипела жизнь, всегда велась активная торговля, но ты никогда не мог узнать — какой именно торговец сегодня заманит тебя своими безделушками, а в какой момент бродяжка подрежет кошелек. Гул сотен людей стоял эхом в ушах, опьянял сладкой нежной музыкой из разных уголков базара — здесь танцевали девушки, уличные артистки, а там заклинатель управлял смертельно ядовитыми змеями. Жизнь кипела — именно такая, какую любил Кавех. Он прогулялся по базару, то тут, то там пробуя импортные сыры, свежесобранные фрукты зимних деревьев и засоленные овощи. Перекинулся парой слов с местными жителями. Где, как не на главном рынке города, собирать свежие сплетни, верно? Народ судачил о разном — кто-то о том, что в этом году пропал урожай пшеницы, кто-то сетовал на плохие продажи. Но о Фатуи, которых пару дней назад упоминал Тигнари, никто даже не заикался, и Кавех был уверен, что это дело рук матр, которые захотели максимально избежать утечки информации из недр Академии. Пока в мире высоких наук, как всегда, творилось черти что, мир обычных людей знать не знал о склоках и разборках власть имущих. И это даже успокаивало. Позволяло отвлечься от навязчивых мыслей.       Кавех хотел было продегустировать новый сорт соленого сыра, щедро сдобренный медом, как почувствовал, что земля уходит из-под ног — в него со всего разбегу врезалось что-то небольшое, еще чуть-чуть, и убило бы. Он с трудом не выронил сыр и удивленно оглянулся на того, кто так резко налетел на него сзади. Прямо на Кавеха смотрели два синих глаза, настолько ярких, что напоминали глубины самого глубокого моря — они блестели радостным огнем долгожданной встречи. Девушка проворными ручками выхватила кусочек сыра, нанизанный на деревянную шпажку, из его рук, и быстро отправила его себе в рот.       — Давно тебя не было видно, Кавех! — рыжая девушка в легком танцевальном костюме лучезарно улыбнулась ему, — Совсем не ходишь на наши представления больше. Сильно занят в Академии?       — Нилу! — улыбнулся он в ответ и крепко обнял девчушку, да так, что та тихонько пискнула, — Ты даже не представляешь, как я рад встрече.       Невысокая, миниатюрная, усыпанная веснушками Нилу присоединилась к театральной труппе совсем недавно, не прошло даже года с тех пор, как она дебютировала. Кавех знал ее еще совсем крошкой — будучи ребенком, она была сильно привязана к соседскому мальчишке, называла его старшим братом и плакала, если родители забирали ее домой. Однако шли годы, плакса стала красивой юной девушкой. Пускай они больше не были детьми, давно не жили по соседству и не общались так же тесно, для Кавеха она все еще оставалась ребенком. Шестилетней плаксой, которая хотела, чтобы он стал ее братом.       — Я, как всегда, весь в учебе, сама знаешь, — виновато рассмеялся он, — Некоторое время назад мне сказали, что у вас в театре происходят какие-то проблемы. Вас хотят упразднить?       Нилу вздохнула и приложила ладошку к щеке, грустно опустив тонкие брови.       — Давай не будем болтать среди улицы, пойдем к нам, я расскажу тебе подробнее. Сегодня прямо праздник какой-то! Сначала встретила Кирана, потом тебя. Посидим немного, как в старые добрые? — улыбнулась Нилу.       — Сколько тебе лет было «в старые добрые»? Когда я поступил в Академию, ведь совсем еще малявкой была, все пыталась за нашей компанией увязаться. А теперь посмотри, совсем взрослая стала!       Нилу хотела шутливо обидеться на подколы друга, но так и не смогла скрыть улыбки от радости долгожданной встречи. И Кавеху, кажется, стало чуточку легче от лучезарности его «младшей сестренки».       Пристанище Театра Зубаира — место, о котором знали все жители Сумеру, но лишь единицы могли видеть это место воочию. Чаще всего театральная труппа выступала на открытой сцене, в отдельных случаях их приглашали на концерты в пабах и ресторанах, однако внутреннее убранство использовалось актерами не только для хранения реквизита, но и для праздного отдыха. Сейчас здесь почти никого не было — большая часть актеров разошлась по домам, и даже сам шейх Зубаир уехал из города по важным делам. Здесь пахло пылью с хранящегося реквизита, чайной заваркой и сладостью геля для укладки волос, котором актеры активно пользовались в дни своего выступления. Кавех бывал здесь раньше — обычно оживленное место было таким тихим, словно театр и в самом деле медленно умирал и задыхался в слое пыли.       Пока Нилу убежала делать чай новому гостю, Кавех устроился прямо напротив Кирана, заняв самое, по его мнению, роскошное место в комнате — на мягком кресле-мешке.       — Рад тебя видеть, Кавех. А ты здесь какими судьбами? — спросил Киран, поднявшийся с дивана, чтобы поприветствовать друга.       — Могу тоже самое спросить у тебя, — улыбнулся Кавех в ответ, — Тебя тоже Нилу выловила?       — Выловила, ага! — засмеялась она, расставляя на столе корзинку со свежим печеньем, — Пока здесь нет господина Зубаира, попросился остаться на пару дней.       — Нилу! — возмутился он тем, что секрет оказался так быстро раскрыт.       — Все-все, молчу! Болтайте пока, — прощебетала она и убежала обратно на кухню.       — У тебя что-то случилось? Тебя что, сестра из дома выгнала? — спросил Кавех. Он знал, что Киран и его сестра не местные, они приехали издалека, чтобы, как и он, учиться в Академии. Как у студентов, у них была возможность жить в общежитии, однако большая часть обучающихся к концу старших курсов уже обзаводилась собственным жильем.       — Нет, разумеется не выгнала, просто не хочу ее напрягать сильно, понимаешь? Сложно все, — улыбнулся Киран, прикрывая глаза. Он выглядел так, словно сильно устал за последнее время, и все, чего хотел, это хорошо выспаться. Киран всегда был немногословен, и Кавех знал, что не сможет вытянуть из него больше, чем тот захочет.       — Можешь не рассказывать, если тебе сложно, — сказал Кавех, ловя в ответ улыбку благодарности, — Но если я могу тебе чем-то помочь, обращайся в любое время. Мы же друзья.       — Спасибо, — выдохнул Киран, путаясь рукой в рыжих завихрах собственных волос.       — А вот и чай, — промурлыкала внезапно вошедшая Нилу, расставляя кружки с горячим ароматным питьем прямо перед гостями. Ее чай всегда пах цветами и мандаринами, так умела заваривать только Нилу. И вместе с чаем этот маленький светлячок принес в их маленький сонный мир немного счастья.       Заливистый смех, наверное, слышали даже продавцы на большом базаре. Им троим было, о чем вспомнить и о чем поговорить. Нилу рассказывала о концертах, о своей наставнице и том, как сильно полюбили люди ее танцы. Киран делился забавными историями из Снежной — о том, как первый раз попробовал соленую рыбью икру, как грел кости в дровяной бане, а после этого прыгал в сугроб по наставлению своих товарищей. А Кавех… А Кавех рассказывал об аль-Хайтаме. Об их работе, о глупых стычках и обо всем остальном, что можно было знать людям.       — Не думал, что ты и твой перваш так подружитесь, — усмехнулся Киран, — Помнится, в первый день ты чуть горло ему не перегрыз.       — Было дело, — Кавех неловко засмеялся, но поспешил сменить тему, — Нилу, все о чем я мечтаю — побывать на твоем концерте. Прошу, скажи, что еще не все их отменили в этом году.       — Я думаю, есть надежда, что Мудрецы из Академии отстанут от нас, — она вздохнула и отложила обратно в корзинку печенье, которое не стала есть.       — Чем им не угодил театр? — Киран хоть и был сонным, но не выпадал из беседы ни на мгновение.       — Некоторые считают, что театр — это празднество, и такой вещи не должно быть в столице Сумеру, где находится самая большая Академия в мире. Будто бы это может помешать ученым сосредоточиться на учебе.       — От лица всех ученых торжественно заявляю, что те, кто ставят палки в колеса вашему театру, просто недалекие! Это же нужно придумать — искусство должно идти нога в ногу с наукой, нельзя их противопоставлять друг другу! — Кавех повысил голос, недовольный происходящим.       — Я думаю, что сейчас у Мудрецов появятся куда более важные дела, чем бегать и ловить за руку актеров, — Нилу, наоборот, понизила голос так, что ее стало еле слышно, — Все из-за инцидента с Фатуи.       — Слухи уже вышли за пределы Академии? — Киран удивился и, кажется, даже немного взбодрился.       — И ты тоже знаешь об инциденте? Что, в самом деле, происходит? Почему Академия стоит на ушах?       Никто не успел ответить Кавеху, как сзади, из темноты пустого коридора, послышался глубокий вздох и шелест верхней одежды. Нилу ойкнула от удивления, всматриваясь в темноту своими невероятно-синими глазами.       — У нас сегодня гости из Академии, Нилу? — глубокий мужской голос бархатным эхом прокатился по комнате, и из темноты показался высокий мужчина средних лет с залегшими под глазами тенями, — Как хозяин этого места, я должен вас приветствовать как следует.       — Ой, Господин Зубаир! — встрепенулась Нилу и беспокойной птичкой и подскочила со своего места, — Не думала, что вы приедете так скоро. Это мои друзья, они еще студенты и никакого отношения к нашему делу не имеют. Мы не обсуждали ничего такого запрещенного, правда!       — Все хорошо, — спокойно ответил он, — Однако на сегодня мне придется попросить гостей удалиться. Я сильно устал с дороги, а еще нужно заняться кое-какой работой. Нилу, пожалуйста, проводишь гостей?       Киран бросил печальный взгляд на Нилу, но та лишь вздохнула и пожала плечами. Кавех без слов понял, что теперь Кирану остановиться совершенно негде, ведь он рассчитывал, что проведет пару дней под крышей театра.       На улице вечерело: солнце дарило последние лучи этому дню, тени становились все длиннее, а уставшие от активной работы торговцы собирались покидать базар. Скоро здесь будут другие — лавочники откроют киоски с уличной едой, а актеры-одиночки будут рады показать танец за горстку моры. Нилу проводила гостей до выхода и очень жалобно посмотрела на своего друга.       — Киран, извини, что так вышло, — искренне сказала она, дергая его за рукав, — Если бы это зависело от меня…       — Ничего, — улыбнулся он, — ты же не виновата.       — Послушай, — вставил свое слово Кавех, — Если тебе негде жить сейчас, ты можешь остановиться у меня. Я все равно на днях отправляюсь в экспедицию на неделю-другую, меня не будет дома. Тебе никто не помешает.       — Ты уверен? — Кирану, кажется, было немного неловко — он слегка замялся, но черты лица смягчились, когда он услышал утвердительный ответ. Кавеху было несложно — не первый раз они будут делить единую крышу над головой.       — Кавех, — Нилу привстала на цыпочки, чтобы друг услышал ее тихий оклик, — Это случайно не тот, о ком вы сегодня говорили?       Кавех не успел поднять взгляд, не успел осознать разумом, но почувствовал глубиной своих инстинктов, по загривку прошелся приятный холодок. Ему не нужно было даже видеть, чтобы знать, о ком говорила Нилу.       — Аль-Хайтам, кажется? — Киран протянул ладонь для приветственного рукопожатия и, получив его в ответ, улыбнулся, — Я Киран, а это Нилу, мы друзья Кавеха.       Кавеху казалось, что его жизнь делится на несколько отдельных миров — в одном он проводит время с аль-Хайтамом в пропахшем пылью доме даэны; во втором он успешный архитектор, гордость Кшахревара, вся жизнь которого — его работа; а в третьем мире были друзья его юных лет. И эти миры, казалось, не должны были пересекаться. Этого не было в системе ценностей Кавеха, он даже подумать не мог, что когда-нибудь Киран и аль-Хатйам будут беззаботно обмениваться любезностями, пока он, Кавех, станет сторонним слушателем. И лишь Нилу как-то подвисла, в упор рассматривая аль-Хайтама — поняв, что Кавех бросил на нее удивленный взгляд, она словно вышла из транса и растерянно ему улыбнулась, однако тень задумчивости так и не ушла с милого лица.

***

      Сумеру — город, построенный на огромном исполинском дереве — его корни держали городские площади, а невероятного размера ветви — жилые районы. Они вились высоко вверх, переплетаясь с самой сутью и душой города, стали основой для Академии, обители трудов многих поколений ученых мира сего. Великое древо, само воплощение Руккхадеваты и Малой властительницы Кусанали, что поддерживали жизнь и веру местных жителей. Поэтому здесь, стоя у самых корней толщиной в три человеческих роста, Кавех смотрел в самый верх и ощущал себя таким крохотным, таким незначительным — там, высоко, живут люди, еще выше — творятся великие свершения, а здесь, внизу, там, где корни впиваются в живительную почву, и вовсе не было никого. Люди стремились к вершинам и совершенно забывали о том, что находится ниже них, совершенно не обращали внимание на то, что происходило в пригороде. Предзакатное солнце освещало позеленевшие от старости корни, золотило траву, а разгулявшийся ветер игриво трепал растрепанные волосы.       — А ты, оказывается, очень сердобольный, — сказал аль-Хайтам между делом, — Не боишься, что этой добротой начнут пользоваться?       Конечно же, он говорил о том, как легко Кавех отдал ключи от собственного дома Кирану. Даже не думал, ни с кем не советовался — просто звякнул связкой в кармане и отдал их другу как самую обыденную вещь. Не оставил себе запасного комплекта, просто сказал, что тот может распоряжаться его квартирой так, как захочет.       — Я Кирана знаю с первого курса. Если у него и правда что-то случилось, он может не говорить мне об этом, я в любом случае помогу. Так ведь поступают хорошие друзья.       — Как спонтанно, — аль-Хайтам хмыкнул в ответ, и Кавех понял — тот не одобряет столь быстро принятое решение.       — Успокойся, у меня нет ничего ценного. Нужны ему мои подушки с тиграми или чертежи сто лет, — Кавех махнул рукой, — Лучше отдай мне поскорее меч.       Если верить словам аль-Хайтама, мисс Фарузан настояла на том, чтобы они размялись перед долгой дорогой, никто не знает, какие опасности могут повстречаться по пути, поэтому лишний раз размять затекшие от бесконечной учебы мышцы и вспомнить, как держать в руке оружие, никогда не будет лишним. К счастью, оказалось, что они оба не были новичками в этом деле.       — Лови, — громко сказал аль-Хайтам, перекидывая меч, который снял с ножен. Кавех ловко поймал его, сразу прикидывая качество изделия — профессиональная деформация, доставшаяся ему из детства. Один лишь взгляд на ножны дал понять, что меч вряд ли принадлежал аль-Хайтаму, в крайнем случае, оружие было запасным. Ножны оказались простыми, но новыми, ими не пользовались на постоянной основе. Лезвие металла плавно вышло из объятий ножен, холодно сверкнув в заходящих солнечных лучах. Совершенно новый меч, еще не знающий жара сражения, приятно лег в руку. Самый простой стальной клинок, коих Кавех видел сотни и тысячи, ничем не отличался от прочих.       — Это не твой меч, — утвердительно сказал Кавех.       — Не мой, его дала мне профессор Фарузан. Как ты догадался? — спросил аль-Хайтам, удобнее перехватывая ножны собственного меча.       — Не забывай, что я был подмастерьем у кузнеца, — усмехнулся Кавех, — Мне достаточно одного взгляда, чтобы понять качество меча. Не думаю, что тебе нужно столь обычное оружие, когда у тебя есть та драгоценность, которую я видел, когда ты дрался с плесенником.       — Что, думаешь, не управишься, тебе нужно что-то полегче? — снизил голос аль-Хайтам, в его тоне звучала еле слышная улыбка.       — Следи лучше за собой, — коротко ответил Кавех, удобнее перехватывая эфес меча, который хорошо лег в натруженную руку. Клинок оказался тяжелым, таким, какой делают для новичков, чтобы те поскорее развили достаточную для боя мышечную массу. Это было хорошо. Кавех плохо управлялся с маневренным легким оружием. Аль-Хайтам не ожидал нападения, он даже не успел вытащить меч из ножен — Кавех сделал выпад вперед, целясь прямо в плечо, безусловно зная, что его оппонент успеет увернуться. Несмотря на свои размеры, аль-Хайтам был удивительно легок и быстр, быстрее Кавеха, моментально реагирующий на действия противника. Он легко отклонился назад, уходя из-под прямой атаки, и, развернувшись на месте, с характерным металлическим лязгом обнажил сверкающий зеленым клинок. Сделанный из легчайшей стали, он летал, пел, звучал, словно листья на ветру. Если аль-Хайтам был быстрее, Кавех — бил сильнее, наотмашь, ловко парируя чужие выпады. Он чувствовал дрожь чужого легкого меча, когда взмахом отбивал его удар. Хотелось взять клинок двумя руками на манер более привычного клеймора, но размеры оружия не позволяли этого делать.       Лязг. Удар клинка отразился мелкой дрожью в руках.       Выпад — Кавех видит аль-Хайтама так близко, он напряжен, вены вздулись под гладью мышц, но уступать победу никто не собирался.       В ушах стучал набат боя, кожа, казалось, нагрелась так, что передавала жар битвы клинку. Кавех понимал, что не был лучшим мечником — он уступал в ловкости и опыте, однако кровь кипела в жилах раскаленным металлом. Нельзя проигрывать.       Аль-Хайтам продолжал сыпать атаками напоенного битвой клинком — быстро, стремительно, не давая даже сделать глоток живительного воздуха. Да, Кавех был медленнее, но мог надеяться на свою природную выносливость. Он блокировал каждый удар — выпад слева, лязг металла о металл. Серия ударов начала теснить его назад, к корням Великого Древа, и он ждал, не тратил силы понапрасну. Взгляд — в лучах заходящего солнца кожа аль-Хайтама сияла от капель пота, он устал, такой стиль боя забирает множество сил. В тот момент, когда он пропустил удар, решил сделать себе секундный перерыв, Кавех сделал неожиданный маневр — вместо того, чтобы атаковать клинком и оттесняться назад, он сделал уверенный шаг вперед и, пока противник не успел понять, сделал подсечку под чужую ногу своей, да так, что аль-Хайтам позорно упал назад. Его меч отлетел куда-то в сторону. Аль-Хайтам быстро соображал, быстро принимал решения и точно мгновенно бы нашел выход из ситуации, однако Кавех не дал ему этого сделать. Чтобы лишить противника последней возможности к отступлению, уселся сверху него, блокируя ноги и туловище.       Тяжелое дыхание, как у загнанных диких лошадей, передавалось друг другу. Они дышали в унисон — как цельное, как единое.       Кавех воткнул меч в землю рядом с головой аль-Хайтама и победно улыбнулся ему.       — Ты проиграл!       Аль-Хайтам вернул ему прямой уверенный взгляд, оскалил зубы — он не желал сдаваться, не желал проигрывать. И Кавех совершенно не учел, что пышущие жаром твердые мышцы были даны не для красоты. Он не успел понять, как сам оказался зажат между твердой землей и не менее твердым горячим телом. Его собственный меч упал рядом, лязгнул и затерялся где-то в траве.       — Кто теперь проиграл? — самодовольная ухмылка расцвела на чужом лице, да так, что Кавех захотел навсегда стереть ее. Не смирившись со своим положением, он дернулся на пробу, пытаясь поднять корпус, но быстро оказался прижат к земле сильной рукой. Попытался поднять руку — его запястья мгновенно перехватили и подняли над головой, так, чтобы Кавех оказался совершенно беззащитен. Ради приличия он попробовал дернуться еще раз, но рука, удерживающая его запястья, и рука, прижимающая грудь к земле, лишь усилили свой напор. Должно быть, аль-Хайтам чувствовал, как сильно сейчас билось чужое сердце в плену ребер грудной клетки.       Вот такой аль-Хайтам, нависающие сверху, властный и невероятно красивый, вызывал во вздымающейся груди невероятный трепет, который расходился по телу, оседал в животе томящейся сладостью.       Рука аль-Хайтама, что придавливала его грудь к земле, сползла немного ниже, к животу — Кавех заметно вздрогнул от такого прикосновения — плавно переместилась на обнаженный из-за задравшейся рубашки бок. Прикосновение к горячей коже — мурашки по загривку. Рука больше не давила. Придерживала мягко, большим пальцем оглаживая.       — А ты докажи, что победа твоя, — лишь сказал Кавех, прогибаясь в пояснице навстречу прикосновению.       Его, должно быть, повело. Сильно повело. Он был сам не свой, пьян, зачарован магией. По-другому объяснить свою дрожь, свое желание не получалось.       Прав ли был Тигнари в своих словах? Да какая, к черту, разница.       Кавех отпустил себя. Снова.       Прикрыл глаза.       Его губы обожгло первозданным пламенем. Аль-Хайтам любил целовать жадно и жарко, словно задыхался, и поцелуй — единственное, что способно спасти его жизнь. И это было так хорошо, так правильно и по-настоящему, что Кавех не хотел верить, что все это не было сном, мороком, сладостным наваждением. Он отвечал на поцелуй, жался в ответ, но аль-Хайтам был настойчивее, словно с самого начала хотел этого, ждал, пока ему дадут нужный сигнал. Они были мокрые из-за недавней битвы, распаленные так сильно, что попади хоть капля воды — мгновенно испарится. Сердце еще не успело успокоить свой бег, как его погнали снова, пуще, быстрее, сильнее. Аль-Хайтам отпустил его руки, чтобы одной удобнее опереться рядом, второй продолжая поглаживать мелко подрагивающие талию и живот. Кавех запустил ладонь во влажные волосы, сжал так, что почувствовал ответный укус. Его вторая рука легла на вздымающуюся грудь — напряженные твердые мышцы пылали.       — Стой-стой-стой, — задыхаясь, сказал Кавех между очередным поцелуем, — Вдруг застукают, кто-то будет проходить мимо?       Калейдоскоп эмоций не давал соображать здраво, поступать в голову хоть каким-то разумным мыслям, поэтому он захотел застопориться, сделать хоть небольшой перерыв. Но, кажется, еще сильнее вырыл для себя могилу.       — Тебя это беспокоит только сейчас? — выдохнув, спросил аль-Хайтам, — До этого нормально все было.       Сквозь поцелуй Кавех промычал что-то нечленораздельное и постучал кулаком по твердой груди. Аль-Хайтам тяжело вздохнул, но спорить не стал. Как и не стал церемониться. Он встал, утянув за собой Кавеха, и, поднявшись на ноги, приподнял того под бедра так, что испугавшемуся в момент Кавеху пришлось обхватить руками чужую шею.       — Поставь меня на землю! — забранился он, — Во мне не десять килограмм, чтобы вот так таскать!       — Помолчи, — лишь ответил аль-Хайтам.       Пройдя буквально несколько шагов, они оказались прямо у основания Великого Древа. Корневина вилась, переплеталась меж собой, создавая овраги и пустоты, прикрыте густо цветущими кустарниками. Кавех почувствовал спиной прохладу дерева, когда оказался прижат к нему. Отдышаться не вышло, голова по-прежнему шла кругом, и даже прохладный вечерний воздух не мог остудить пыл.       Большой, жаркий, аль-Хайтам прижался к нему всем телом, и Кавех почувствовал, как крупно дрожит от прикосновения этих рук. Он первый потянулся к чужим губам, ощутимо укусил, оттянул и почувствовал ответный укус. Руки сами полезли вперед его мыслей, огладили напряженный пресс, пересчитывая пальцами каждую словно вырезанную из мрамора мышцу, свободная рука пробралась к грудной мышце, ощутимо сжимая ее. Аль-Хайтам рвано выдохнул в поцелуй. И внезапно ощущений стало слишком много. Быстрые руки вытащили из штанов часть полузаправленной рубашки, юркнули под нее и прошлись сильными пальцами по животу, чувствительным бокам, сжимая их, поднялись до ребер. Кавех что-то легонько простонал в поцелуй, но эта мольба была проглочена, заглушена, выпита с чужих губ.       Слишком много рук. Они везде. Где чьи — уже так тяжело понять.       Аль-Хайтам дышал тяжело, даже тяжелее, чем после их битвы, отстранился, шепнул что-то неразборчивое на ухо, и спустился ниже, прикусывая чувствительную кожу под ухом, тут же зализывая.       Кавех еще никогда не испытывал таких диких эмоций, таких ярких, полных страсти ощущений, сильных прикосновений. Он не заметил, как в коленях ослабло, как ноги подкосились. Он бы определенно точно упал, не выдержал натиска, но аль-Хайтам вовремя это заметил и вжал колено меж чужих ног, удерживая Кавеха на весу. Тот мелко затрясся, ощущая, насколько аль-Хайтам близко, все ближе, ближе, ближе, чем могло быть. В штанах давно стало тесно, неудобно. И он на пробу потерся о чужое колено, сладко выдыхая на ухо.       Аль-Хайтам кусался. Больно. С чувством. Но зализывал раны, целовал, будто бы прося прощения, и ранил снова. Снова и снова. Рубашка оказалась наполовину расстегнута, и она была сейчас так не нужна, хотелось освободиться из плена одежды, дать волю рукам, губам, зубам и всему, что только может быть.       Вновь поцеловав аль-Хайтама, Кавех почувствовал чужое возбуждение — явное, горячее, настолько, что кожа под одеждой плавилась от этого жара. Они оба были на пределе. Оба хотели большего. И Кавех, забыв обо всем на свете, забыв о собственной гордости и собственном стеснении, запустил руку ниже, туда, где концентрировался весь огонь чужого тела. Твердый, сильно возбужденный — аль-Хайтам что-то коротко простонал и вновь впился поцелуем в губы.       — Пойдем ко мне, — шепнул аль-Хайтам на ухо жарко и низко.       И Кавех открыл глаза. Задержал дыхание. Напрягся всем телом, одернул руку, словно ошпаренный кипятком. В голове пронеслось лишь одно «как-то это все неправильно», и в памяти вновь всплыл образ разозленного и разочарованного в нем отца. Что он делает? Что он творит? Что, если Тигнари был прав — и он такой же, как они? По затылку пробежал озноб, дыхание сперло, и Кавех оттолкнул от себя аль-Хайтама.       — Все в порядке? — спросил он, слегка нахмурившись и подмечая чужое состояние.       — Прости, я… я… — Кавех потупил взгляд, — Я не могу, правда, извини.       Аль-Хайтам протянул руку, чтобы нежно погладить побледневшее лицо, но Кавех увернулся от прикосновения и выбрался из объятий.       — Прости. Мне лучше уйти.       Заходящее красное солнце ослепило глаза. И, уходя, Кавех не осмелился обернуться.

***

      Кавех не такой, как они. Не такой, как Тигнари, Сайно, не такой, как аль-Хайтам.       Нравилось ли Кавеху то, что происходило между ним и аль-Хайтамом? Он был бы полным придурком, если бы сказал, что нет. Он не просто наслаждался происходящим, стремился к этому, жаждал этого, единственного человека, чьи сильные руки и твердые мышцы не выходили из головы.       В его постели побывало множество женщин, прежде он наслаждался их обществом, целовал и любил. Не так ярко и огненно-горячо. Но это ведь было. Но ведь еще не все потеряно, еще точно не все потеряно. Он определенно более «нормальный», чем все они. Такой, которым можно не стесняться, такой, которому не будет стыдно перед…. перед кем? В голове был бардак, хаос, который давил на черепную коробку — она пульсировала болью в висках, хотелось вскрыть себе голову и убрать оттуда все лишнее.       Ноги принесли Кавеха в место, с которым он был знаком лучше всего. Место, где ему всегда помогали, не оставляли, не бросали наедине со своими демонами.       — Какими судьбами? — черные ресницы захлопали в изумлении, девушка сначала улыбнулась, но ее выражение сменилось удивлением. Она явно ждала кого-то другого. Но Кавех не видел ни ресниц, ни нежного румянца на женских щеках, ни нового красивого нежно-розового платья.       Наверное, Кавех был последней сволочью. Признавать это сейчас было проще, чем то, что он был «одним из них». Докажет сам себе, что не один.       Аванти быстро оказалась вжата в собственный диван. Она не успела даже слова сказать, как Кавех поцеловал ее — сухо, без тех эмоций, что испытывал ранее. Аванти не ответила на поцелуй, отвернулась и попыталась легонько отпихнуть от себя незваного гостя.       — Ты чего творишь? — спросила она, понизив голос.       — А чего я творю? — переспросил он нарочито масляным голосом. Его руки полезли под красивое новое платье. Которое предназначалось не ему.       Аванти с силой отпихнула от себя Кавеха и со всей своей девичьей мощью влепила ему звонкую пощечину. Лишь придя в себя, Кавех коснулся своей горящей щеки и понял, что наделал. Понял, каким животным стал. Каким идиотом. Он поднял взгляд на подругу, на единственного человека, который все эти годы оставался с ним, несмотря ни на что, и увидел в ее взгляде разочарование, размытое дорожками слез.       — Уходи, Кавех…       — Аванти, я… — он не успел ничего сказать, как она вновь толкнула его к выходу.       — Пошел прочь! — крикнула она.       И мир Кавеха полностью разрушился. Его собственными силами.       Вернувшись домой уже затемно, он прошелся прямо в обуви по своему вылюбленному дорогому ковру и, не раздеваясь, сел на диван, смотря в одну точку. Что он наделал? Зачем он это сделал? Чтобы доказать себе, что? Что? Какой ценой? Стрелки на часах мирно тикали, и Кавех чувствовал, как с утекающем временем уходит то ценное, что было в его жизни до сих пор.       — А ты поздно, — улыбнулся ему Киран, но, заметив состояние друга, вмиг посерьезнел, — Ты весь белый, что-то случилось?       Кавех ударил себя по лицу ладонями. Он ведь не мог рассказать, что сначала чуть не потрахался с мужиком, а потом, чтобы доказать себе собственную гетеросексуальность, чуть не совершил непростительное. Киран слишком добрый человек, слишком мягкий, такое для него будет шоком.       — Ничего. Извини, Киран, наверное, мне сейчас следует побыть одному, — умоляюще попросил Кавех.       — Ничего, я все равно собирался на встречу кое с кем. Помнишь, как на младших курсах я стеснялся и не знал, как заговорить с Аванти, девушкой со старших курсов? В общем, я пригласил ее на свидание, и она даже согласилась!       В голосе Кирана звучала неподдельная радость. А Кавех... Разбил сегодня на осколки все, что мог. Все, до чего дотянулись его грязные руки.