О пустынных диалектах и храмовых структурах

      Ежедневная рутина — то, что успокаивает человеческую психику, позволяет войти в ритм и спокойно переживать приходящий извне стресс. Аль-Хайтам никогда не любил выходить из круговорота рутинности собственной жизни, старался жить по графику, уделять достаточное время сну и отдыху — такая жизнь, размеренная и простая, казалась идеальной. В его жизни все шло своим чередом. Из-за многолетней привычки всегда следовать собственному ритму жизни, он мог переносить любые невзгоды — ранняя гибель родителей, смерть бабушки, единственной, кто воспитывала его с юных лет, переезд в другой город и поступление в Академию. Несмотря на все печали, жизнь, казалось, идет по нужному сценарию, маршруту, нужно лишь войти в колею и плыть по мягкому течению.       Но невозможно быть готовым ко всему, нельзя заранее предугадать все жизненные повороты. И отгородиться от стрессовых факторов — тоже.       Ярким, подобно полуденному солнцу Сумеру, пышущим жизнью, природной страстью и огнем, очень большим стрессовым фактором для аль-Хайтама стал его невольный наставник по проекту, студент старших курсов даршана Кшахреавар, Кавех.       Кавех ворвался в его жизнь пожаром, с пинка начал открывать все запертые на засов двери, залезал в голову, грудную клетку, рвал все связи и сплетал их заново.       Сначала аль-Хайтам злился и активно сопротивлялся такому явному вторжению в его личное пространство. Он скалил зубы, закрывался очередной книгой, бросал ядовитые комментарии и в целом не желал выходить на контакт, предпочитая жизнь, как раньше — без ярких вспышек, без пожаров и выбитых дверей.       Но Кавех решил по-другому. Он был очень навязчивым, очень назойливым, слепил своим светом уставшие глаза. Умудрялся находить аль-Хайтама везде, где бы тот не пытался спрятаться: в библиотеке, уединенных рекреациях, и даже в его собственной комнате общежития, где Кавех стал постоянным гостем. Приходил, как к себе домой, пил остывший чай из его кружки, ругался из-за пыльных полов, складывал разбросанные книги одним ему известными способом и отвечал на все колкости еще рьянее.       И аль-Хайтаму… пришлось смириться. Потому что Кавех решил, что теперь они будут друзьями. Потому что у них был совместный проект, вовсе не обязательный и чисто номинальный, обыденность которого Кавех решил поевратить в легенду, которая должна если не войти в историю, то стать важным моментом их жизни. Он не оставил аль-Хайтаму выбора, кроме как терпеть его бесконечно мельтешащую светлую голову рядом.       Кавех оказался очень активным и деятельным: много работал, много ругался, бегал туда-сюда по всей Академии в поисках нужных ему документов или людей, встревал в неприятности и, в конце концов, безбожно напивался.       Если сначала чужая активность раздражала, хотелось сказать: «Ты можешь хоть немного посидеть и помолчать? Просто не говорить и не бегать, пожалуйста, у меня от тебя голова болит.», то со временем это начало даже веселить. Как оказалось, ругался Кавех не от всей души и был похож не на злого начальника, а на ворчащего хорька — он забавно пыхтел, уши краснели, а глаза закатывал так грациозно, что мало было выдать премию за отличные актерские навыки. Потому что отходил Кавех тоже быстро. И аль-Хайтам понял, что тот, на самом деле, был проще, чем казался сам себе. Кавеха было просто вывести на негативные эмоции и поругаться с ним, а после этого также легко оказалось его успокоить — он начинал улыбаться, весело подмигивал и гордо задирал нос, если кто-то упоминал о том, какой он замечательный профессионал своего дела.       Еще позже аль-Хайтам понял, почему Кавех был настолько популярен в Академии. Понял, почему тот стал причиной десятков разбитых женских сердец. Все потому, что Кавех оказался особенным. Такого хотелось рассматривать, с таких писали картины — острые точеные черты лица подчеркивала светлая, почти что белая кожа, тенями западая под скулы и острую линию челюсти. Сам весь тонкий и звонкий, подобно натянутой струне, красочному птичьему перу, привлекал к себе внимание всех окружающих людей. Улыбка грела, светилась, и хотелось думать, что он такой теплый взгляд посвящает лишь тебе одному. Глаза цвета рассыпавшихся гранатовых зерен блестели в свете свечей, пока они вдвоем вечерами сидели в стенах библиотеки, и этими невероятными глазами он смотрел прямо в его, аль-Хайтама. Игриво подмигивал, садился ближе, чем нужно, трогал больше, чем можно. Если устал, мог положить голову на чужое плечо, рассыпав по нему светлые волосы, если скучал, начинал трогать, тыкать, проверяя реакцию и терпение.       Аль-Хайтам подумал, что так не ведут себя с людьми, которые тебе безразличны. И начал следить — выискивать тайные знаки, намеки в движениях, словах и действиях.       Окончательно убедился в своей правоте в тот день, когда Кавех пригласил его к себе в гости. Аль-Хайтам не был глупцом, не был слепым, долго рассматривал чужие рисунки и видел в них свои собственные черты. Напившийся Кавех почти что в открытую начал к нему приставать, гладить, трогать больше, чаще, сильнее. Разглядывал — смотрел на его тело, в его глаза, любовался лицом и не стеснялся своих реакций и желаний. Аль-Хайтам думал, что в тот день поцелует его, что его не оттолкнут и все совершенно взаимо. Но Кавех уснул, позорно сдался вину, сделавшему голову мягкой и ватной. Аль-Хайтам ушел в тот вечер, но понял, что совершенно точно попал, пропал и провалился в яму чувств из-за своей собственной зазнобы — Кавеха с даршана Кшахревар.       Аль-Хайтам уверен, что все взаимно.       Он никогда не был заинтересован в других людях. Они проблемные и тяжелые, гораздо привычнее и комфортнее аль-Хайтаму казались книги. Пока он был ребенком, читал много рассказов о путешествиях, пиратах и волшебниках, став взрослее, перешел на более профессиональную литературу, изучал языки, лингвистику и филологию. Но никогда прежде не интересовался такой вещью, как любовь. Он ни с кем особо не дружил в Порт-Ормосе, а уж тем более не строил романтических отношений. Даже книг о любви — и тех не читал. Но с тех пор, как осознал свою симпатию по отношению к Кавеху, захотел больше разобраться в себе. Прочитав несколько повестей о любви из классической литературы, он осознал, что все это не то — романтические баллады, истории о спасении прекрасных дам были не про них. Кавех был другим — его не нужно было спасать, и уж тем более за ним не нужно было ухаживать, как за женщинами в рассказах. И тогда аль-Хайтам пошел к человеку, чьей работой были человеческие взаимоотношения. Мисс Ясмин навела ему горячий чай с душицей, усадила в уютное кресло и внимательно выслушала все умозаключения, к которым успел прийти аль-Хайтам.       Первое — он впервые испытывал чувство, которое мог назвать симпатией, и был почти что уверен, что это именно оно, а не восхищение или желание дружить с человеком.       Второе — был уверен, что все чувства взаимны.       Третье… А что делать дальше, мыслей не было никаких.       Мисс Ясмин, выслушав его очень даже логические умозаключения, вместо того, чтобы дать четкий и исчерпывающий ответ, начала спрашивать — о чувствах, эмоциях и желаниях. И аль-Хайтам, которому эмоциональная составляющая его жизни была в новинку, так и не смог ответить на вопросы. Однако четко для себя уяснил, что его чувства есть, что они имеют право на существование. Психолог сказала, что чувства нужно открыть, а дальше смотреть, исходя из ответа. Но аль-Хайтам понимал, что не просто так предмет его влюбленности прославился как разбиватель сердец. И решил немного подождать. Забрал пару книг о человеческих отношениях у мисс Ясмин и занял наблюдающую позицию.       За время наблюдения он заметил несколько важных вещей о Кавехе.       Первое — он постоянно стремился оказаться рядом, шумно вдыхал воздух, словно принюхиваясь, и прикрывал глаза. Пусть даже неосознанно, он хотел быть ближе. А это было хорошим знаком.       Второе — аль-Хайтам начал все чаще ловить на себе долгие взгляды, полные неясных ему эмоций. И если сначала он просто ощущал взгляды, то позже начал отвечать взаимностью.       Третье — Кавех стал более игривым, отбирал вещи, развлекался, убегал от него и пытался всячески вывести на какую-то реакцию, какие-то эмоции.       Окончательно аль-Хайтам убедился в собственных выводах о взаимной симпатии в тот день, когда осмелился поцеловать Кавеха. Не торопился. Следил. Он старался сохранять рассудок рациональным и холодным, но сердце забилось в груди загнанной лошадью, когда почувствовал мягкую прохладу чужих губ. Неловкий ответ. Ответ! Смелее, чувственнее — в тот день Кавех быстро и тяжело дышал, сминал его губы своими робко и осторожно, но невероятно горячо. Он сжимал плечи аль-Хайтама, и тот чувствовал, как мелко подрагивают его руки. Для аль-Хайтама это был первый поцелуй в его жизни, и он понимал, что запомнит его навсегда — мягкие и нежные прикосновения Кавеха, трепет его ресниц и вздохи в тишине уснувшей библиотеки.       А потом Кавех сбежал. Мисс Фарузан потревожила их внезапную близость, разрушила атмосферу, и в этот момент Кавех выглядел так, словно обрушилась вся его жизнь. Залитое нежным румянцем лицо почти мгновенно стало мертвецки-бледным, и он ушел раньше, чем профессор их отпустила.       Аль-Хайтам растерялся. Он не ожидал настолько бурной реакции, не думал, что Кавех сбежит. Поэтому просто остался сидеть на месте, не смея подняться и пойти за ним следом. Что он сделает, если догонит? Что скажет? Профессор Фарузан долго ворчала в тот вечер, сортируя документы по смыслу, и строго-настрого наказала аль-Хайтаму закончить работу за Кавеха, потому что тот соизволил сбежать с их занятия, толком ничего не сказав.       А еще Кавех забыл свою сумку. И это стало идеальным поводом, чтобы найти его, отдать оставленные вещи, быть может, поговорить о том, что им делать дальше — с этими чувствами, с этими мыслями и эмоциями. Было сложно просто чувствовать, все испытанное хотелось обсудить, рационализировать и разложить по полочкам. Аль-Хайтаму пришлось долго искать его, спрашивать у прохожих, не видели ли они молодого человека со светлыми волосами, и, в конце концов, ожидаемо нашел его в баре… точнее, возле бара. Он остервенело целовал какую-то незнакомую слишком открыто одетую женщину, а та прижималась ближе, льнула, словно ласковая кошка.       И в этот момент внутри аль-Хайтама что-то разбилось, надорвалось, сломалось. К горлу откуда-то из груди поднялся мерзкий ком, горький, болезненный, застрявший так, что пришлось сжать губы в тонкую полоску и напрячь желваки, чтобы скрыть разочарование. Он не стал долго рассматривать эту картину, увлеченная друг другом парочка так его и не заметила. Пока аль-Хайтам стоял возле бара, облокотившись спиной о кирпичную стену, много думал — что скажет Кавеху, когда увидит его после того, как тот закончит обниматься с женщиной. Что почувствует.       — Что ты тут делаешь? — на пьяном лице отразилось недоумение.       — Да так, ждал, пока закончишь развлекаться. Я твои вещи принес, — все, что вырвалось из груди. И он, пихнув Кавеху его сумку, ушел.       Должно быть, ему показалось — вся эта взаимная симпатия, чувства, прикосновения и даже поцелуй. Все оказалось фальшивым, неискреннем. Это было больно и горько. Испытывать такие противоречивые чувства оказалось... сложно. Был ли обижен аль-Хайтам? Определенно да, ему было неприятно видеть, как человек, который час назад дрожал в его объятиях, лапал незнакомку. И аль-Хайтам подумал, что был прав в том, что решил следить, не торопиться, наблюдать. В конце концов, понял, что все чувства, которые он себе напридумывал, оказались иллюзорными и ненастоящими. Он забудет ситуацию, переживет ее и постарается больше никогда не вспоминать о том поцелуе, которого не должно было случиться.       Как бы аль-Хайтам не старался, Кавех не выходил из его головы — он постоянно был рядом, продолжал мельтешить перед глазами, задавать вопросы, смотреть на него этими невыносимыми винными глазами. Аль-Хайтам злился — на него за то, что так обошелся с чужими чувствами, на себя за то, что не мог отпустить ситуацию. Он срывал свое разочарование на Кавехе, огрызался, тут же ловя в ответ вдвое больше колких слов. Хотелось послать к черту Кавеха и его проект, уйти и даже получить «неуд» за проектную деятельность, однако его зазноба снова перевернулся с ног на голову всю его жизнь, весь мир и всю систему ценностей.       — Прости меня.       — За что?       — За то, что вел себя как придурок.       И аль-Хайтам простил — за все сказанные в его адрес колкости, за то, заставил его смотреть на поцелуй с незнакомкой, за выбитые двери и переполох, который Кавех умудрился принести в его рациональное выстроенное кирпичиками годами сознание.       Раз Кавех извинился перед ним, значит, одумался, значит, больше не совершит глупых опрометчивых поступков? Аль-Хайтам на это надеялся.       Не существует единого ответа на вопрос, что есть любовь для человека — химическая реакция в сером веществе головного мозга, яркая ослепляющая вспышка страсти или взращенное годами к самому близкому человеку доверие. Однако, если бы этот вопрос задали аль-Хайтаму, несмотря на блестящее образование и острый ум, не смог бы дать этому слову ни единой интерпретации.       Любил ли он? Вероятно, любил — это чувство, распирающее грудь при виде человека, пришло к нему впервые в жизни, цунами захватило сознание, да так, что даже на учебе стало сложно концентрироваться, и ни одна прочитанная книга больше не доставляла столько удовольствия, сколько смотреть в невероятные гранатовые глаза, полные ответного желания. Кавех сам дал зеленый свет. Их второй поцелуй произошел по его инициативе, третий тоже, а дальше все завертелось диким невероятным калейдоскопом.       Аль-Хайтам — человек крайней рациональности. Но при звуке мягкого бархатного смеха вся выдержка летела к чертям.       Кавех улыбался ему в поцелуй, прикасался холодными губами к лицу, шее, дарил долгие влажные поцелуи. С ним аль-Хайтам учился, повторял, заучивал как мантру — Кавеха, его слабые нежные стороны, знал, что у него чувствительные уши и проводил по мочке кончиками пальцев, ловя томительную дрожь. Знал, что Кавех не так любит кусаться, как желает, чтобы кусали его самого — в прохладные губы, оттягивали тонкую кожу на шее, он млел, когда находился в чужих руках, ластился котом, полностью отдаваясь этим чувствам.       Для аль-Хайтама знаки чужого тела, его желание, долгие взгляды — все это стало сигналом о том, что все взаимно.       Из книг про человеческие взаимоотношения, взятые у мисс Ясмин, аль-Хайтам выяснил, что романтические отношения неизбежно делятся на важные составляющие.       Свидания — можно ли считать, что их вечера в доме даэны и совместные ужины в Таверне Ламбада были ничем иным, как свиданием? Поцелуи, прикосновения — пройденный этап. По мнению экспертов, следующим важным шагом шла другая физическая близость, более глубокая и интимная.       В течение пары дней аль-Хайтам выяснил, что собрания книг в доме даэны представляли из себя не только труды ученых людей, связанные с биологией, лингвистикой, астрономей и прочими трудами мудрецов из основных даршанов. Работница библиотеки очень зарделась, когда студент спросил ее про книги, в которых он мог изучить физический аспект романтических взаимоотношений, но отвела его в дальнюю часть дома даэны, где пред аль-Хайтамом предстал целый стеллаж литературы, связанный с подробными инструкциями и даже где-то наглядными иллюстрациями. И даже к вопросам изучения такой интимной вещи, как секс, аль-Хайтам подошел с исключительно научной точки зрения. Отсортировал литературу, нашел нужные труды и вычитал, что двое мужчин могут заниматься сексом так же успешно, как и гетеросексуальные пары. Вся доступная ему информация оказалась обработана и подробно изучена.       Аль-Хайтам хорошо подготовился, и он думал, что Кавех тоже готов перейти на новый уровень их отношений. В тот момент, когда терся, когда трогал его, когда тихонько скулил в поцелуй.       А потом трусливо сбежал. Снова. Словно кот — сначала ластился, мурчал, давал погладить теплый живот, а потом впивался в руку острыми когтями и сбегал. Раз за разом.       Аль-Хайтам поймал себя на мысли — куда он сбежал? К себе домой или снова зажиматься в пьяном угаре с незнакомой женщиной? Он не хотел вновь стать свидетелем сцены, которая сделает больно, расцарапает когтями на самом деле очень мягкое сердце. В тот вечер аль-Хайтам сидел на том месте, где его бросили, до самой ночи — наблюдал за заходящим за горизонтом солнцем и много-много думал.       Кавех не просто так приобрел звание ловеласа в стенах Академии, не зря некоторые девушки ругали его на чем свет стоит — он захватил и разбил десятки сердец своей яркой улыбкой, своим теплом, к которому тянуло так сильно, словно он был единственным источником тепла во всем мире. Однако, если подойдешь слишком близко, решишь прильнуть к открытому огню, он обожжет тебя, сожжет крылышки глупого мотылька, сделает очень больно. Глупый аль-Хайтам стал очередной страничкой в любовных похождениях Кавеха.       Аль-Хайтам решил, что на этом все и закончится. Кавех сбежал, снова бросил его в одиночестве и ничего не объяснил. Должен ли он ждать, пока тот снова решит развлечь себя? Для собственного спокойствия и безопасности лучшим решением будет отдалиться от этого человека, сделать вид, что между ними ничего не было.       Как и думал аль-Хайтам, Кавех пропал на несколько бесконечно долгих дней, а после сделал вид, что ничего не случилось. После начала экспедиции отдалился, не смотрел в глаза, отвечал сухо и сдержанно. Было обидно и даже немного болезненно где-то за грудиной. Аль-Хайтам чувствовал себя так, словно его бросили, ничего не объяснили — уже в который раз. Из-за всей этой ситуации настроение стремительно падало, а вид беззаботно болтающего с напарниками Кавеха раздражал настолько, что даже рядом находиться не хотелось. Аль-Хайтам плелся сзади, изредка обмениваясь со спутниками дежурными фразами, и лишь Сайно, подойдя к нему, тихонько спросил.       — Выглядишь так, словно сейчас либо его прибьешь, либо всех остальных, — заметил он.       — Не твое дело, — коротко ответил аль-Хайтам. Не было нужды делиться с другими своими переживаниями. Он справится сам. Как справлялся с этим всегда.       Несколько дней назад аль-Хайтам оказался бы рад тому, что их с Кавехом ожидаемо поселили в одной комнате, но сегодня эта новость принесла скорее разочарование. Он скрипнул зубами, сбросил свои вещи и ушел, не дождавшись, пока в комнату заселится его невольный сосед. Аль-Хайтам хотел было выйти, прогуляться по деревне Вимара и подышать свежим ночным воздухом, однако прямо возле выхода оказался пойман мисс Фарузан.       — Давай, подойди сюда, — позвала она его, — Ты ведь уже совершеннолетний, да? Выпей со мной немного, сделай милость для этой старушки.       — Мисс Фарузан, если вы старушка, не знаю, как мог бы назвать профессора Мадхукара, — Аль-Хайтам бросил взгляд в сторону выхода, но все же сел рядом с преподавательницей, которая тут же наполнила два стакана светлой ароматной жидкостью.       — Это вермут, — объяснила она, — приятный слабоалкогольный напиток, не думала, что в таких местах будут его подавать. Попробуй, тебе точно понравится, отличная выдержка. Давай выпьем за то, что эта чертова экспедиция наконец-то началась, знаете как я с вами уже набегалась.       Стекло звонко ударилось о стекло, и Фарузан мгновенно осушила свой стакан — судя по лицу, она мечтала об этом с тех пор, как они оказались на постоялом дворе. Аль-Хайтам скорее из вежливости сделал глоток напитка, который тут же наполнил теплотой горло, пищевод и желудок. Легкий горьковатый привкус полыни осел на языке.       — Уж лучше ты попробуешь здесь, под присмотром своей наставницы, чем неизвестно где! Хорошие напитки нужно ценить, в таких местах они имеют особенный вкус, не такой, как в столице. Скажи, ты же из порт-Ормоса?       — Да, я жил там с ранних лет.       — В порт-Ормосе я пробовала самый вкусный ликер в своей жизни. Ты знал, что там находится маленькое производство?       — Не знал, — честно признался аль-Хайтам, — Я ведь жил там ребенком. Не сильно интересовался.       — Сложно, наверное, быть так далеко от дома, одиноко, — улыбнулась Фарузан, поставляя сложенные руки под подбородок, — Знаешь, у меня очень необычная история жизни.       И Фарузан рассказала ему обо всем, что произошло с ней, почему она выглядит так молодо. Будучи совсем юной девушкой, она застряла в ловушке внутри гробницы Царя Дешрета, из-за неведомых сил провела там сотню лет, не зная ни голода, ни усталости. Хоть ее тело и сохранило молодой облик, разум не прекращал свою работу, пытаясь решить бесконечное число загадок.       — После того, как я высвободилась из ловушки, было сложно принять, что прошла целая сотня лет с тех пор, как была в этих местах в последний раз. Пришлось заново учиться, все узнавать. Разумеется, всех людей, которых я знала прежде, уже не было в живых — моей семьи, друзей, наставников. Я понимаю, как тяжело оказаться одному в незнакомом месте. Знаешь, к чему я все это рассказываю? Нужно принимать тех, кто рядом, не отказывайся от дружбы с людьми, которые желают тебе добра.       — Я не думаю, что за время пребывания в Академии успел с кем-то подружиться, как-то не до этого было, — аль-Хайтам опустил взгляд и понял, что видит в отражении глади вермута себя, но другого, не того, кого привык видеть в зеркале. Он изменился.       Фарузан сделала пару глотков вермута и тепло улыбнулась.       — Вы поругались с Кавехом, да? Он хороший мальчик, пусть и немного сам себе на уме. Мне кажется, он сам себя иногда боится, хоть и скоро заканчивает учебу, не знает, что хочет сам от себя. Вы не бросайте друг друга. Нельзя терять таких друзей. В конце концов, они останутся твоей единственной поддержкой в трудные времена.       — Мы не ругались, — отвел взгляд аль-Хайтам, — все сложно.       — Эх, молодость! — вздохнула Фарузан, наклонившись через стол и слегка потрепав аль-Хайтама по голове, — Совсем еще дети, а думаете, что уже взрослые и во всем разбираетесь. Просто поговорите по душам — и тогда все станет гораздо проще и легче.       — Спасибо за напутствие, профессор, — аль-Хайтам больше не притронулся к стакану с алкоголем, не хотел наделать глупостей на пьяную голову.       — Это моя работа, — махнула она рукой, наполняя стакан новой порцией алкоголя. Пьяный румянец покрыл по-девичьи мягкие щеки, и она блаженно прикрыла глаза.       — Доброй ночи, мисс Фарузан, думаю, мне пора идти спать.       — Иди-иди, а я еще посижу, поболтаю со старыми друзьями, — попрощавшись со своим студентом, она проворно схватила полупустую бутылку с вермутом и направилась к бару, по дороге завязывая разговор с хозяином таверны. За профессора можно было не волноваться — она точно отлично проведет эту ночь.       Аль-Хайтам тихонько приоткрыл дверь комнаты, и его встретила лишь пустота. С первого этажа все еще доносились восклики постояльцев, поэтому он закрыл дверь, вслушиваясь в звенящую тишину ночи. На кровати Кавеха лежала открытая сумка, из которой небрежно вываливались какие-то вещи и исписанные блокноты, но его самого не было. Ушел куда-то, быть может, тоже не хотел находиться с аль-Хайтамом наедине. Мисс Фарузан сказала, что им нужно поговорить, и тогда все станет проще? Однако разговаривать вслух, подбирать правильные слова и при этом стараться не начать ругань, было гораздо сложнее, чем игнорировать проблему. Аль-Хайтам решил, что, если Кавех захочет поговорить, он сделает это сам. А способствовать этому он не собирается. Устроившись на кровати, он отвернулся к стене и прикрыл глаза — спать совершенно не хотелось, сон не шел, лишь непрошенные дурацкие мысли лезли в голову. Подумал, что один конкретный человек плотно засел в голове, что это становилось похоже на навязчивые мысли. Что-то внутри грызло, тихонько царапало и тянуло. Одна сторона надеялась, что Кавех вернется и вновь попросит прощения, а другая искренне хотела, чтобы тот пропал где-то в лесу и больше никогда не появлялся в его жизни.       Дверь тихонько скрипнула. Аль-Хайтам замер. Сразу понял, кто пришел — по шагам, по тяжелому дыханию. Когда Кавех сел на его кровать, даже дышать перестал, однако еле уловимый запах алкоголя все равно почувствовал.       — Аль-Хайтам, ты спишь? Эти два придурка, Сайно и Тигнари, напоили меня. Они сказали, что мы должны поговорить словами через рот, слышал? Да что они понимают. Но я на трезвую голову не смогу, не найду в себе смелости. Ты меня слышишь?       Аль-Хайтам слышал каждое слово, чувствовал прикосновение руки на своем плече, но никак не отреагировал на чужие слова. Не ответил, не повернулся к пьяному Кавеху. Проигнорировал его глупую попытку примирения.       — Ты тоже придурок.       — …       — Я никогда такого не испытывал ни к кому. Я и не вспомню, сколько женщин прошло через мою постель, а сколько я целовал, трогал — и не сосчитать. Но с тобой, черт бы тебя побрал, все по-другому. Меня тянет к тебе так, что от одних мыслей о том, как ты меня целуешь, в штанах тесно становится, понимаешь? Ничего ты не понимаешь. Терпеть тебя не могу, появился в моей жизни и разрушил все, что было мне привычно и знакомо. А теперь я не знаю, что делать. Иди к черту, аль-Хайтам.       По загривку прошлись мурашки, а горло неприятно сдавило, словно в стальных тисках. Только что Кавех, можно сказать, признался в чувствах, каких бы то ни было, а он, аль-Хайтам, повторяющийся сейчас скорее мертвым, чем спящим, ничего ему не ответил. Потому что отвечать было нечего. Потому что это не то, что он хотел услышать.       Так они и уснули — с обоюдоострой обидой друг к другу, совершенно детской и совершенно глупой. Лучше бы они вовсе никогда не встречались — разрушили миры друг друга, снесли все привычные устои, оставив лишь руины того, что раньше могло называться их личностью, чувствами, привязанностями. Лежа на соседних кроватях, совсем рядом, они ощущали себя настолько одинокими в этой холодной сырой комнате, словно никогда не существовало поцелуев, прикосновений и нежного шепота губ.       На следующий день они перестали друг с другом разговаривать. Вообще. Получили советы о том, что нужно говорить, и решили поступить противоположным образом — сделали вид, что друг друга вовсе не существует. Они отдельно завтракали, отдельно собирались и не пересеклись ни единым словом. Весь оставшийся путь до Пардис Дхяй оказался настолько напряженным, что их взаимный холод чувствовали все вокруг. Аль-Хайтам помрачнел еще сильнее, а Кавех, наоборот, стал разговаривать еще больше. Но не было былой расслабленности, не было ничего, что прежде связывало их вместе.       Ночевка в Пардис Дхяй прошла лучше, чем в ночь до этого. К счастью, по просьбе Тигнари, который все и без слов понял, им выделили раздельные комнаты, поэтому в этот день никто не пострадал. Лишь мисс Фарузан метала злобные взгляды в их сторону, что-то недовольно бурча под нос.       А когда им пришла пора отправляться в путь, сердце преподавательницы не выдержало.       — Так, все, я больше не могу! — крикнула она, — Я соизволила пойти с вами в эту чертову пустыню не для того, чтобы на ваши полудохлые лица смотреть, что за неуважение к чужому труду!       И им было нечего ответить.       — Сейчас я ухожу, чтобы через час оба, как миленькие, стояли наготове у входа, и чтобы я видела, что вы помирились, иначе брошу вас по дороге в какой-нибудь дюне и уйду домой. Это мое последнее слово, — разозлившаяся Фарузан накричала на них, а после хлопнула дверью комнаты, из которой они забирали свои пожитки.       Аль-Хайтам ожидал, что Кавех уйдет, не станет слушать, не станет разговаривать, но вместо этого он опустил голову вниз, рассматривая свои ботинки, и неловко помялся.       — Что-то происходит, — сказал он утвердительно.       — Правда что ли? — ответил аль-Хайтам язвительно, складывая руки на груди.       — Почему ты злишься на меня? — Кавех снизил голос, не решаясь посмотреть на собеседника.       — Ты сам все прекрасно понимаешь, Кавех. Не думаю, что мне нужно это озвучивать.       Повисла неловкая, бесконечно длинная пауза. Только хотел было аль-Хайтам вздохнуть и, развернувшись, выйти из комнаты, как Кавех уверенно поднял на него взгляд и нахмурил брови.       — Я ничего не обещал тебе, аль-Хайтам, и из-за того, что было между нами, я тебе ничего не должен. Ты не имеешь право на меня злиться, нас с тобой не связывали никакие обязательства и никакие отношения. Так какого черта ты ведешь себя так, словно я пойманный на измене муж, которого сварливая жена изводит своим молчанием?       — То есть для тебя все, что было, это значит «ничего»? — аль-Хайтам недобро усмехнулся, — Значит, слухи про твою ветренность не врали. Ты действительно оказался тем еще уродом.       — Ветренность!? — взвился Кавех, подходя на шаг ближе, — Я никогда не давал кому-то никаких надежд, ты или кто-то там еще — сами себе надумали, так что ты, блять, последний, кто может называть меня уродом.       — Я тебе нравлюсь и знаю об этом, — сказал аль-Хайтам, у которого от злости потемнели глаза, — Просто ты не хочешь брать ответственность за свои собственные поступки.       — Ты что, оглох? — крикнул он в ответ, — Я говорил, что меня не интересуют никакие отношения, вообще, ни с кем. Я изначально не планировал с тобой сближаться, и все, что меня интересовало — хорошо провести время. Ты себе слишком много позволяешь.       — И какой я по счету, с кем ты так обошелся? Явно не первый и не второй — сколько людей ты уже опрокинул?       — Что значит «опрокинул»? Я не давал им ник… — начал Кавех, но аль-Хайтам перебил его.       — О, нет, ты только и занимаешься тем, что даешь бесконечные надежды. Сближаешься, даешь зеленый свет, потом сбегаешь, снова возвращаешься, и снова, и снова, и снова. Ты ни разу не обозначил своих намерений, как я или кто-то еще должны понимать это?       — Не усложняй, — прорычал Кавех.       — А ты прекращай играть с чувствами других людей. Сам проебался и пытаешься найти виноватых, когда единственный виновник случившегося — ты сам.       Кавех горел бешеным огнем, в его глазах плескалась такая лютая злоба, что могла сжечь дотла весь Пардис Дхяй вместе с его обитателями. Он схватил аль-Хайтама за грудки.       — А ну повтори.       Аль-Хайтам резко отпихнул его, так, что Кавех отшатнулся.       — Меня это не устраивает, я не потерплю к себе подобного отношения. Если хочешь повеселиться с кем-то, не беря на себя ответственность, сними шлюху, а меня или еще кого-либо оставь в покое. Просто давай сделаем вид, что всего этого не было — ни этого разговора, ни всего… остального. Закончим проект и разойдемся на этом.       Не дожидаясь ответа, аль-Хайтам взял свои вещи и вышел из комнаты, и лишь услышал, как по ту сторону двери что-то разбилось, разлетевшись на осколки.       — Ну и катись нахер отсюда! — было последним, что он услышал перед тем, как отправиться на поиски мисс Фарузан, чтобы поскорее пойти в пути и поскорее закончить их чертову экспедицию.       Мосты сожжены, обломлены, вырваны с корнем так, что ни один архитектор в мире не сможет вновь собрать по частям то, что превратилось в пепел.       На этот раз все кончено. Окончательно.        Собранная по кирпичикам рациональная и простая жизнь аль-Хайтама разрушилась в тот момент, когда в ней появился Кавех.