О пустынных диалектах и храмовых структурах

      Последние несколько дней стали настолько яркими и насыщенными, словно Кавех за это время успел прожить целую маленькую жизнь. Совсем недавно он был просто студентом Кшахревара, который любит наслаждаться красотой и празднеством бытия, а сегодня, повинуясь велению голоса в голове, который называет себя Малой Властительницей Кусанали, идет спасать аль-Хайтама, который немного сошел с ума — без Глаза Бога, до недавнего времени даже без оружия, имея за спиной лишь слепую надежду и толику храбрости.       Кавех не мог перестать разглядывать свою находку. Прежде всего как эстет и ценитель прекрасного, потом — как сын кузнеца и человек, который добрую половину жизни провел в окружении оружия. Острое холодное лезвие словно изнутри светилось нежно-голубым, а в остро заточенном блеске можно было легко увидеть свое отражение. Несмотря на то, что это было полноценное двуручное оружие с длинной металлической рукоятью, инкрустированной на конце крупным камнем, клинок совсем не ощущался тяжелым. В отличие от меча, которым, например, пользовалась Дэхъя, этот и вовсе казался пушинкой. Кавех даже представить не мог, из какого чудесного материала сковали это оружие, но его холод тянул, манил, хотелось прикоснуться, рассмотреть, почувствовать в руке тяжесть рукояти. Что-то в нем было… знакомое. Очень отдаленно, словно всматриваешься в лицо человека, которого знал в далеком детстве, но не можешь вспомнить черт. Кавех надеялся, что эта безделушка поможет ему в бою.       Лишь когда все зеркала в комнате потускнели, почернели, утратили свой былой блеск, стало ясно, что за одним из них должна скрываться дверь — не может ведь существовать комната без входа и выхода, в которую можно попасть лишь через дыру в потолке, верно? Пришлось потратить некоторое время, чтобы найти дверь, но, в конце концов, рядом с одним из потухших зеркал меч за спиной слабо замерцал, словно пытаясь показать, что вот он, нужный путь. Недоверчиво и осторожно Кавех отодвинул тяжелое напольное зеркало, и оказалось, что за ним действительно был проход дальше — в зияющую пустоту. Мысленно поблагодарив клинок за помощь, а после подумав, что совсем с ума сошел, разговаривать с оружием, шагнул вперед, в черноту.       Нахида долго думала, пыталась почувствовать энергию, но с сожалением сказала, что не помнит этого клинка и не знает, связан ли он как-то с тем, что они ищут. Но Кавех почему-то чувствовал, где-то на грани подсознания, что этот меч является кусочком огромной загадки.       В темноте коридора все, что хоть немного освещало путь — слабое свечение от клинка, которое то затухало, то загоралось вновь.       — Я думаю, что клинок может быть как-то связан с энергией этого места. У меня есть мысль, что он может помочь нам найти, то что ищем — ты и я, — мягко предположила Нахида.       И Кавех не стал отказываться от этого предложения. Меч непонятной природы — то немногое, что у них было.       Меч действительно как будто бы подсказывал, куда нужно идти, начинал сиять сильнее, если Кавех выбирал верное направление, и затухал, если путь оказывался неверным. К тому же, он продолжал чувствовать вибрацию, странную энергию — только прежде она исходила у него из груди, а теперь словно лилась по телу, переливалась в меч и, замыкаясь, словно кровеносная система, шла обратно, делая Кавеха и его новое оружие единым дышащим организмом. Однако, несмотря на это чувство единения, Кавех продолжал сомневаться — в его голове не сходилась логика. И он, и аль-Хайтам были чужими этому месту, пришельцами из далеких земель, оказавшиеся здесь по чистой случайности. Они, два совершенно обычных студента, коих были сотни, попросту не могли быть связаны с этим местом. Поэтому найденный меч точно вел их не к аль-Хайтаму, ради которого Кавех здесь находился, а к эпицентру энергии гробницы, к ее пышущему разрушительной энергией сердцу.       Вариантов, куда идти, больше не было — оставалось только следовать зову оружия и надеяться, что аль-Хайтам оказался очарован магией этого места и тоже отправился в то же место, что и они.       Каменные стены и потолок страшно давили. В этом месте было настолько темно, что все, по чему мог ориентироваться Кавех — исходящий из оружия свет. Нахида в голове подозрительно притихла, поэтому все, что он слышал в пустоте — собственные шаги. Неизвестность, темнота, запах сырости. Если кто-то нападет, он не сможет даже отреагировать, заметить. Кавех то и дело вглядывался в черное ничто, пытаясь увидеть блеск глаз затаившегося врага, но тщетно. Он словно оказался в самой Бездне, на глубине океана, в жизни после смерти.       — Нахида, если ты не плод моего воображения и я все еще не сошел с ума, скажи мне что-нибудь, — нервно усмехнулся Кавех.       — Я здесь, — немного помедлив шепнула она. — Я ощущаю, что мы приближаемся. Осталось совсем немного.       — Надеюсь на это.       Кавех перестал считать повороты, коридоры и собственные шаги, концентрируясь лишь на голубоватом сиянии меча. И, если бы не влажный блеск камней, он бы точно запнулся о высокий порог, внезапно возникший перед ним. Перешагнув через преграду, понял, что оказался в комнате, бесконечные коридоры остались позади. И только он хотел было осмотреться с помощью слабого голубого сияния, как вмиг комната озарилась яркими огнями. Кавех зажмурился от непривычного ощущения, прикрыл глаза рукой, пытаясь избавиться от болезненной рези, и сделал шаг назад, опасаясь смены обстановки.       — Мы здесь одни, — подметила Нахида.       — Наверное это хорошо.       Когда глаза перестало резать от яркого света, Кавех бегло осмотрелся. То, что внезапно ослепило его, оказалось не обычным огнем — сияющие магические светлячки порхали над факелами, озаряя помещение. Хорошим ли это было знаком оставалось неясно.       — Что ты видишь? — спросила у него Нахида.       — Это не комната, скорее длинный широкий коридор, похожий на небольшой церемониальный зал. А на стенах изображены фрески.       — Значит, мы приближаемся к сердцу храма, — выдохнула Нахида, — пойдем скорее дальше.       Однако, несмотря на то, что нужно было торопиться, Кавех не мог отвести взгляда от произведений искусства на стенах. Они располагались по периметру всей комнаты. Подошел ближе к первой из них и аккуратно прикоснулся к слегка потрескавшемуся каменному полотну. Логично, что они были написаны множество сотен лет назад, однако сохранились настолько хорошо, что до сих пор не только были видны сюжеты, даже лица героев запросто можно было различить.       Брови резко дернулись вверх, а дыхание сперло, словно он забыл, как дышать.       — Аль-Хайтам..?       — Что? — Спросила Нахида взволнованно. — Я не чувствую присутствия живых людей, что случилось?       Кавех провел рукой по шершавой поверхности, всматриваясь в того, кто был изображен на фреске. Конечно, это был не аль-Хайтам, просто очень похожий на него человек. Похожий настолько, что на мгновение стало страшно, однако различия легко улавливались — взгляд мужчины на стене был властным и холодным. Художник изобразил этого человека великим — он стоял, словно окруженный божественным ореолом, держа в одной руке меч, а другой скипетр.       — Человек, изображенный на фреске, очень на него похож. Они… изображают какой-то сюжет, — еле слышно произнес Кавех.       — У этих мест великая история, думаю, художники могли изображать какие-то мифы или исторические события.       Кавех провел рукой по шершавой поверхности.       — Здесь, внизу каждой фрески, есть надписи на языке древних. Жаль, что я знаю лишь пару слов, уверен, если бы здесь был аль-Хайтам, он смог бы перевести для меня то, что здесь написано.       — Ты можешь это прочитать? Быть может, я смогу помочь. Жаль, что я не могу увидеть твоими глазами.       Кавех помнил этот алфавит, знал пару слов благодаря аль-Хайтаму, который совсем недавно решил, что это знание станет ему полезно. И оказался прав.       — Могу.       Мужчина, который свысока взирал на Кавеха со стены, оказался Царем Дешретом. Кавех знал кое-что об этом человеке из книг и легенд, но никогда не вдавался в подробности о его личности и жизни и истории.       Кавех думал, что фрески, нарисованные внутри этой комнаты, будут посвящены военным подвигам Царя Дешрета, его жизни и великим свершениям, но реальность оказалась куда менее прозаична. Это была история не про Бога и не про великое, а про одного маленького совсем незначительного для мира человека — художника, который изобразил эти картины.       Все фрески были написаны его руками, глазами, мыслями и чувствами. То, что он видел — писал. То, что чувствовал — пытался изобразить. Сначала фрески были довольно чопорными, угловатыми, но, чем дальше шла история, тем более плавными становились линии, элегантными сюжеты.       Художник рисовал Царя Дешрета и писал о том, что поклоняется ему как своему королю, своему Богу, воплощению мудрости и справедливости в этом мире. Раньше, в начале своей жизни, автор картин был простым строителем — ремесленником, которого интересовало только то, как заработать на хлеб завтрашним днем. Но потом он увидел Его воочию — своего короля и Бога. И решил отдать ему все, что имеет — свою жизнь, свою душу и веру. Так простой рабочий стал адептом Царя Дешрета, Бога во плоти — незаметно следовал за ним беззвучной тенью, служил душой, телом и бесконечно верил. Он положил свою жизнь на то, чтобы построить этот храм, собрал учеников, которые помогали ему в этом деле. И всю жизнь продолжал следовать за Дешретом, так и не став замеченным Им.       Это была преданность, слепая любовь, почитание.       Его эмоции, чувства и стремления заметило другое божество, не менее могущественное и величественное. Богиня Цветов Пушпаватика снизошла до него, простого смертного, с пьедестала своего сияющего величия. Прекрасная настолько, что каждое Ее движение, каждый брошенный взгляд ослеплял, а улыбка пьянила и влюбляла в себя. Только художник не принял Ее благословения, остался верен лишь одному божеству.       И тогда этим непоколебимым человеком заинтересовалась Великая Властительница Руккхадевата — третья из Богов, правящих Сумеру в те времена.       Когда в рассказе появилась Великая Властительница Руккхадевата, голос Нахиды дрогнул.       — Все в порядке? — спросил Кавех.       — Да, я просто… Всегда начинаю переживать, когда речь заходит про Неё. Руккхадевата была величайшей, даже спустя столько лет народ Сумеру помнит и почитает Ее. Многие до сих пор считают, что она единственный истинный Архонт Сумеру. Мне, всего-навсего Малой властительнице Кусанали, никогда не достичь Ее уровня.       — Так ведь ты — не она, тебе не нужно достигать чьего-то уровня, чтобы быть принятой остальными. Твоя главная ценность в тебе самой.       — Ты мудрее, чем кажется, — весело хихикнула Нахида в ответ.       Кавех смотрел на фрески и видел в них не просто картины, а всю жизнь простого человека, разложенную на десятилетия. Вся его душа, его личность, стремления и убеждения — все заперто здесь, в этой комнате, где целую вечность не было ни единой живой души.       Художник изобразил Великую Властительницу Руккхадевату не такой, какой Ее представляли современные люди. Невероятной красоты женщина, окруженная зеленым сияющим ореолом, создавала впечатление очень нежной, но строгой женщины. В Ней, однако, все еще не было видно того величия, которым художник наделял Царя Дешрета. Ни Она, ни Пушпаватика — все было не то, все были не те. Для художника существовал только один человек, один король и Бог.       Царь Дешрет не снисходил до обычных людей. Ему не было дела до смертных. У него было таких сотни и тысячи, но у художника Он был единственным.       Шли годы и десятилетия. Художник старел, но не переставал строить храм и писать фрески — у него было множество учеников, его собственных последователей. Он рассказывал о Дешрете, Пушпаватике и Руккхадевате. Рассказывал, как иногда Великая Властительница вела с ним долгие беседы, а он угощал ее сладким чаем. Рассказывал, как видел Пушпаватику, танцующую среди сотни тысяч цветов. Там, где ступала Ее нога — появлялась сама жизнь.       Кавех знал, как выглядят рисунки, написанные теми, кому сложно держать в руках кисть — он много лет помогал маме заканчивать картины. И сейчас почти что в живую видел, как художник старой морщинистой рукой дописывал очередную фреску. И так ее и не закончил. Самая последняя оказалась написана другим человеком. На ней был изображен Царь Дешрет в своем привычном величественном образе, нисходящий до смотрящего — в руках он держал сияющий голубым светом клинок как символ, как единожды брошенный кивок благодарности за положенные перед его ногами годы. Этот клинок был выкован лучшим кузнецом пустынь, его благословили Великая Властительница Руккхадевата и Богиня Цветов Пушпаватика своими силами, а Дешрет преподнёс его как посмертную благодарность. Но художник этого так и не увидел, прожив всю свою жизнь в слепом поклонении.       Последние строки, написанные другим почерком, отличались от предыдущих.       Эпитафия.        Клинок оказался захоронен в этой гробнице как знак, как символ самой великой преданности.       — Кавех, ты в порядке? — спросила Нахида после долгих минут тишины.       — Так грустно стало почему-то. Это же надо — посвятить кому-то целую жизнь. Был ли этот безымянный художник глупцом из-за того, что потратил свою жизнь на того, кто, в конце концов, не удостоил того даже взглядом перед смертью?       — Мне непонятны человеческие чувства. Как это называется?       — Либо великая глупость, либо великая любовь, — Кавех пожал плечами, — А, может, и то и другое.       — Я не понимаю.       — Тебе не нужно об этом думать. Те, кто позволяют себе настолько сильно в ком-то нуждаться, так глубоко любить, попросту зря тратят свою жизнь. Его история лишний раз это доказала. Лишь после смерти он получил толику внимания, но какой в этом смысл.       Нахида ничего не ответила — Кавех подумал, что она, должно быть, сильно призадумалась над сказанным. Судя по голосу, она была лишь ребенком, пускай и не по годам умным, а о таких вещах детям думать рано.       Нужно было идти дальше, отправляться на поиски аль-Хайтама и того, что ищет Нахида.       — Кавех, а разве это сильно отличается от тебя? — вдруг спросила она.       — Ты о чем?       — Я плохо понимаю, что такое любовь и другие человеческие чувства. Художник положил жизнь ради того, кого любил. Разве ты так сильно от него отличаешься? С тех самых пор, как ты оказался в этой гробнице, ты только и делал, что рисковал своей жизнью, и сейчас идешь в неизвестность лишь для того, чтобы спасти своего друга.       — Это не тоже самое! И мы не друзья. — Повысил голос Кавех, резко отрицая ее слова.       — Почему?       — Потому что это другое. Я никому жизнь не посвящал и не собираюсь. И ищу я аль-Хайтама не поэтому.       — А почему?       — «Почему» да «почему», — вздохнул Кавех и почувствовал, как в горле встал ком, — потому что не должен он так просто здесь погибать. И если ты еще раз спросишь «почему», я больше ничего не скажу.       Больше Нахида ничего не спрашивала.       Когда они подошли к большим воротам, меч за спиной Кавеха засиял, начал мерцать голубыми искрами, словно радуясь скорому воссоединению с кем-то… или чем-то.       — Кавех, — позвала его Нахида после долгого молчания, — как ты думаешь, почему этот меч достался именно тебе?       — Потому что я верно решил загадку с зеркалами? — Предположил он, скорее иронизируя над простотой вопроса.       — Я много думала над этим. Знаешь, мне кажется, у загадки с зеркалами не было правильного ответа. Если бы кто-то другой выбрал тот же вариант ответа, что и ты, то ничего бы не случилось. Это не просто загадка. Она ждала именно тебя все эти годы.       — И зачем гробнице это нужно?       — Потому что меч, что Боги преподнесли художнику, был захоронен именно здесь. Я думаю, он оказался в той комнате с зеркалами не просто так. Его перезахоронили, чтобы спрятать от жадных глаз — это защита от нежелательных гостей, коих было множество. Кто мог разбудить оружие, спящее под таким надежным замком? Либо хранитель гробницы, либо истинный хозяин этого оружия.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Клинок нашел тебя сквозь жизни. Ни ты, ни аль-Хайтам не оказались здесь случайно — вас сюда привела, притянула не древняя магия и не случайность, а сама судьба. Ты и есть реинкарнация того художника. Меч по праву твой.       — Да как такое может быть, — нервно усмехнулся Кавех, рассматривая клинок, который держал в своей руке. — Не верю. Неужели реинкарнации и правда существуют?       — Существует, — тут же ответила Нахида. — Но очень надеюсь, что мои догадки о том, как твой друг связан с этим местом, окажутся ошибочными.       Кавех крепко сжал зубы так, что на челюсти проступили заметные желваки.       Будь то хоть проклятье древних Богов, хоть реинкарнация, хоть сама судьба. Он не позволит каким-то глупцам, жившим в древности, забрать у него аль-Хайтама. Вытащит его отсюда. И они уйдут вместе с Фарузан обратно в Академию, подальше от древних страшилок.       — Если моя догадка верна, то твой меч должен быть ключом, открывающим проход дальше отсюда.       Кавех осторожно, будто бы нехотя, поднес клинок к большой массивной двери, и она, словно засияв изнутри точно таким же голубым свечением, медленно отворила створки перед Кавехом. Догадка Нахиды оказалась верна. Снова.       Там, позади, осталась целая жизнь, история маленького человека, так запавшая Кавеху в душу. А впереди ждала встреча с аль-Хайтамом, к которой Кавех больше не был готов.       Кавех не знал, сколько времени провел внутри этих давящих каменных стен, ему казалось, что место вытягивает из него все силы, играет на тонких струнах его тревоги устрашающей нервной мелодией. Он устал. Но нужно было двигаться дальше. Мыслей было настолько много, они роились в больной голове, не складываясь в единую цельную картину.       В какой-то момент, из-за приближения к цели, меч начал сиять не переставая, а лабиринты коридоров все не заканчивались. Кавех больше не был уверен, что шел верной дорогой, и двигался лишь повинуясь собственной интуиции. Но, чем дольше он шел, тем сильнее начинало казаться, что места, мимо которых он проходит, повторяются. Он почти дошел до своей цели. Но позорно заблудился в темноте лабиринтов. Нахида говорила, что тоже не чувствует направления, куда нужно идти, потому что энергия в этом месте была настолько сильной, что заглушала самые тонкие ощущения.       Ноги ныли от бесконечно долгой ходьбы, обезболивающее переставало действовать, и боль в подвернутой ноге нарастала с каждым новым шагом, да так, что Кавех начал прихрамывать в попытках ослабить на нее давление. В горле пересохло, хотелось пить, хотелось хотя бы немного отдохнуть. В какой-то момент, поняв, что сделал очередной круг, Кавех остановился и, прислонившись спиной к холодной стене, тихонько сполз вниз.       — Кавех, ты в порядке? — Обеспокоенно спросила Нахида.       — Мне просто нужно немного отдохнуть. Совсем чуть-чуть.       — Хотела бы я чем-то помочь тебе, — вздохнула она, и Кавех почти что почувствовал, как она нежно обнимает его сознание своими крохотными ручками.       — Я до последнего думал, что ты моя галлюцинация, — честно признался Кавех, — но, кажется, ты и правда Архонт. Галлюцинация бы не смогла перевести надписи на древнем языке.       — Мне нет смысла тебя обманывать.       — Я знаю. Просто так все странно. Вчера я был просто студентом Кшахревара, который к чертям испортил отношения с самыми близкими людьми, а сегодня оказался реинкарнацией какого-то древнего глупца. Уже не знаю сколько времени ищу сошедшего с ума аль-Хайтама, который, видимо, тоже является чьим-то воплощением. Если я не умру в этой гробнице, обещаю, что буду верить в тебя. — Кавех посмеялся, стараясь расслабить напряженное тело и больной ум. Получалось плохо.       — Спасибо, это очень ценно для меня, — искренне ответила Нахида. — Кавех, ты можешь ответить мне на один вопрос?       — Что такое?       — Почему ты так рьяно ищешь аль-Хайтама? Почему решил в одиночку спуститься сюда, не имея при себе ни сопровождения, ни Глаза Бога.       — Потому что я тоже дурак, — Кавех весело засмеялся, но, почувствовал резкую боль в ноге, зашипел сквозь зубы и постарался расслабиться.       — Ты говоришь, что вы не друзья. Говоришь, что поссорился со всеми, кто тебе близок, что нет смысла посвящать кому-то целую жизнь. Но сейчас ты рискуешь собой и кладешь всего себя, чтобы спасти его. Я чувствую, как тебе больно. Но ты даже не думаешь возвращаться назад. Я правда тебя не понимаю.       — Да уж, я тоже себя не понимаю. Это все так сложно. Пока мы плутали здесь, я кое-что осознал. Почему вообще решил рискнуть собой, — Кавех замолчал, задумавшись. — Этот человек стал дорог для меня. Мы не друзья. Больше не друзья. Потому что я разрушил все собственными руками.       — Что у вас произошло?       — Ты еще слишком маленькая для таких подробностей, — Кавех улыбнулся.       — Мне почти 500 лет, если для тебя это так важно.       — Это очень сложно объяснить… Я не хотел лишней ответственности в своей жизни, побоялся, что привяжусь слишком сильно, а потом окажусь ненужным ему. Поэтому лично возвел между нами стену, пытался доказать самому себе, что мне плевать на аль-Хайтама. Но мне не плевать. Никогда было не плевать. И этими эгоистичными попытками ранил не только его, но и другого важного мне человека. Все испортил. Поэтому сейчас пытаюсь исправить хоть что-то.       — Почему ты просто все не рассказал ему раньше? О том, что думаешь на самом деле? — Спросила Нахида так, словно это само собой разумеющееся.       — Разве о таком можно так просто рассказать?       — А что он думает про тебя? Ты спрашивал?       — Не спрашивал. Но он сказал, чтобы я держался от него подальше.       — Странный ты, — улыбнулась Нахида.       — Какой есть.       Кавех почувствовал, как начал засыпать. Усталость свалилась на его плечи настолько тяжелым грузом, что тело просто не выдержало нагрузки. Глаза закрывались, и бороться с этим не было никакого желания. Сквозь дрему он слышал слова Нахиды, но уже не разбирал, что именно она говорит. Тело становилось ватным, а боль начала отступать на второй план его сознания. Становилось очень легко.       Кавех никогда не видел снов, даже представить не мог, что это такое. Но где-то на границе засыпающего сознания почувствовал легкую дрожь, словно шелест листьев на ветру — это ощущение прорастало в нем, распускалось первыми молодыми лепестками. Не до конца себя осознавая, он поднялся на ноги и последовал вслед за этим чувством, прихрамывая на одну ногу. Его звало и тянуло. И он не смел ослушаться этого ощущения.       Не слышал Нахиду, которая звала его, не ощущал свечения своего клинка. Лишь ковылял вслед этому живому чувству.       Аль-Хайтам стоял спиной к нему, и, почувствовав чужое присутствие, развернулся. Он все еще не был собой, и Кавех четко видел — это читалось в его движениях, взгляде, не свойственных аль-Хайтаму. Человек с его лицом смотрел холодно и высокомерно, словно Кавех был жалким плебеем, одним из сотен, тысяч. В этих невероятных лазурных глазах не было узнавания, не было былого огня, который зарождался, когда Кавех ловил на себе взгляд. Они долго смотрели друг на друга и молчали. Не было сил произнести ни слова.       Кавех чувствовал вибрацию собственного оружия, ощущал, как клинок поет, зовет вперед. Чувствовал невероятную энергию, исходящую из этого место, и понимал — это и было центром гробницы. Он перевел взгляд за чужую спину и увидел на пыльном пьедестале лампу, освещенную магическим белым сиянием. Сверкающая чистым золотом с изумрудной инкрустацией — не просто драгоценность, артефакт, наполняющий пространство настолько сильной энергией, что хотелось смотреть только на нее. Аль-Хайтам закрыл артефакт своим телом, бросил на Кавеха холодный взгляд и обнажил клинок. Недолго думая, Кавех выставил вперед сверкающий голубым меч. Он был готов к битве больше, чем к разговору.       Аль-Хайтам сделал быстрый рывок вперед, и Кавех резво блокировал удар. Благодаря легкости меча, обращаться с ним было легко, он стал продолжением рук и плечей, словно сам подстраивался под стиль боя аль-Хайтама. То, как он нападал, хоть и напоминало стиль аль-Хайтама, виделось явное отличие — он совершенно не защищался, лишь нападал, наносил удары один за одним, будто не рассчитывая возможности этого тела.       — Эта лампа… — Задержав дыхание произнесла Нахида, — Я знаю ее! Я чувствую. В прошлом она принадлежала Великой Властительнице Руккхадевате, я читала о ней. Что она делает в этом месте?       — Думаешь, я сейчас могу думать об этом? — Дал ей мысленный ответ Кавех, продолжая обороняться.       — Это не просто лампа, оружие Руккхадеваты, оно обладает великой мощью. Кавех, я думаю, что, пока лампа находится на пьедестале и является частью гробницы, аль-Хайтам не может прийти в себя. Тебе нужно забрать ее.       — И что тогда? — Клинок бился о клинок с громким лязгом.       — Я не знаю, — взволнованно ответила Нахида, — Думаю, при взаимодействии тебя, хранителя меча и в прошлом хозяина этого места, и лампы должно что-то произойти. Попробуй, прошу тебя.       Кавех не был уверен, что сможет сделать это, одновременно с этим сдерживая чужие атаки. Он отскочил назад, уклоняясь от удара, и громко позвал по имени:       — Аль-Хайтам, ты меня слышишь!?       Ни один мускул не вздрогнул на чужом лице, и он вновь рванул вперед.       — Аль-Хайтам, я знаю, что ты меня слышишь, проснись! Ты должен бороться с этим.       Удары сыпались один за одним, и Кавех, стараясь не наступать на раненую ногу, сильно терял в маневренности. Вдруг в его голове промелькнуло осознание, короткая вспышка электрическим импульсом.       — Ты не Он, аль-Хайтам. Ты не Дешрет, а я не тот глупый художник. Мы это мы, никакие прошлые жизни не должны влиять на нас в этой.       И аль-Хайтам остановился — всего на несколько мгновений в глазах промелькнуло узнавание, осознание происходящего, и этого времени Кавеху хватило, чтобы подлететь к нему и со всей силы ударить кулаком по челюсти так, что аль-Хайтам отшатнулся и завалился назад, теряя равновесие. Его меч отлетел в сторону, проехавшись по каменному полу с неприятным лязгом.       Пока он был дезориентирован, Кавех, стараясь не думать про раненую ногу, подскочил к пьедесталу и схватил лампу в руки, крепко ее сжимая. Она мгновенно вспыхнула ярко-зеленым, заискрилась, задрожала, и Кавех услышал болезненный стон в своей голове.       — Нахида? — Позвал он. Но ему никто не ответил.       Аль-Хайтам так и не поднялся с пола. Схватился за голову и закричал так, словно черепную коробку разрывает изнутри, скрючился на полу в болезненном спазме.       Меч засиял вместе с лампой, они пели нежным дуэтом, оседая в голове и груди громким звоном. И, спустя несколько секунд, начали угасать. Когда сияние обоих артефактов пропало, комната погрузилась в полумрак, аль-Хайтам замер на полу, не подавая признаков жизни.       Кавех тут же отбросил и меч, и лампу куда-то назад, подлетая ближе. Он завалился сверху, прижимая тело так, что, если аль-Хайтам снова захочет напасть, то физически не сможет этого сделать.       Потрогал пальцами сонную артерию — билась быстро, но ровно. Живой. А глаза были пустыми, словно не узнавали, не понимали, что происходит. Кавех со всего размаху влепил оплеуху, а потом еще одну, во всю мощь выкрикивая:       — Приди же уже в себя!       После третьей пощечины аль-Хайтам резко дернулся и схватился за пострадавшую щеку, во все глаза глядя на Кавеха напротив. Сначала в его взгляде появилась непонимание происходящего, а затем — шок.       — Что происходит? — Спросил он тихо. Его руки мелко дрожали.       — Это ты? Это действительно ты? — Не унимался Кавех.       — Это я, — удивленный голос не мог понять, что происходит.       — Как тебя зовут и с какого ты даршана?       — Аль-Хайтам. С даршана Хараватат.       — А я?       — Кавех. С даршана Кшахревар.       После этих слов Кавех затих, расслабил плечи, его руки упали безвольными плетьми, и он нервно заулыбался. В глазах проступили слезы.       — Это действительно ты. Господи, это правда, — Кавех, не выдержав наплыва чувств, кинулся к нему на шею и обнял настолько крепко, что от неожиданности аль-Хайтам замер. От ощущения родного тепла хотелось расплакаться.       — Если ты еще раз заставишь меня так сильно волноваться, — продолжил Кавех, — я убью тебя своими собственными руками. Что бы я делал, если бы ты умер здесь, в этой чертовой гробнице? Я не отдам тебя, слышишь? Никому не отдам. Ни самой смерти, ни этим древним мертвым богам, будь они прокляты, ни кому-либо еще. И не побоюсь еще раз ударить, если снова забудешь, кто я такой.       Аль-Хайтам в ответ на это лишь обнял Кавеха в ответ — так же крепко и отчаянно. Больше не отпустит. Никогда не отпустит. И пусть солнце разобьется о землю, мир перевернется с ног на голову. Не отпустит.