О пустынных диалектах и храмовых структурах

      Следующие несколько дней прошли для всех на удивление спокойно. И, если сначала фоновая тревога внутри Кавеха постоянно говорила о том, что «надо бежать», «рядом враги», то спустя пару дней раскаленные докрасна нервы начали остывать, успокаиваться, и даже моральное состояние нормализовалось. Когда стало понятно, что Фарузан становится легче, лихорадка спала, и она постепенно начала приходить в сознание, облегченно вздохнули все — староста деревни, Кавех, аль-Хайтам и особенно Тигнари, на которого все так сильно полагались. Несколько дней тот практически не спал, постоянно следил за состояние профессора и заставлял Сайно записывать все наблюдения, чтобы позже представить их в качестве защиты их проекта. Кавех с этого нервно посмеялся — ценой своего проекта они помогли добыть бесценную информацию для проекта своих друзей. Хоть у кого-то из них будет стоять желанный «зачет». Им, Кавеху и аль-Хайтаму, было важно, что они остались живы. А о проблемах учебы подумают позже.       Местный лекарь — сухой старичок с деревянной тростью — позже осмотрел и Кавеха с аль-Хайтамом. Тигнари отказался от участия в осмотре — мало того, что он плохо разбирался в чем-то, не связанном с растениями и ядами, так еще и все его силы ушли на лечение Фарузан. Лекарь, строго осмотрев Кавеха и спросив его про самочувствие, поставил диагноз — легкое сотрясение головного мозга и рваная рана на виске. Должно быть, ему сильно повезло — крепкий сапог прилетел по голове не так сильно, как мог бы. Все, в чем заключалась суть лечения — хорошо есть, высыпаться, отдыхать и не нервничать. Чем Кавеха и заставили активно заниматься.       Раны затягивались, сознание разъяснялось, а Фатуи не было видно на горизонте. Настал момент хотя бы временной, но безопасности. Можно было выдохнуть.       Кавеха насильно оставили в комнате, чтобы он восстанавливался после травмы, а тот, не зная, чем себя занять, сбегал, как шелудивый школьник, чтобы развлечь себя хоть чем-то. Все норовил помочь своим товарищам, но те быстро провожали его обратно. В какой-то момент стало невероятно скучно. Он читал книги, рисовал в откуда-то добытом для него друзьями блокноте зарисовки из головы. Приходилось думать, как себя развлекать. Так Кавех попал на кухню к милым девушкам, которые, проникшись их ситуацией и харизмой болеющего, с большой радостью угощали его самыми большими и сочными кусками. Когда аль-Хайтам прознал о том, что его спутник сбегает мило беседовать с дамами, начал приходить и забирать его оттуда под предлогом того, что нужно отдыхать. А девушки и рады — кажется, аль-Хайтам им понравился даже сильнее, потому что теперь они начали угощать путешественников вдвое больше. Кавех не знал, чем больше недоволен — тем, что аль-Хайтам оказался на удивление популярен у женщин, пока не открывал рот, или тем, что снова придется сидеть взаперти.       Хоть аль-Хайтам и был недоволен, от угощений не отказывался. Благодаря сердобольным девушкам они смогли попробовать потрясающие блюда сумерской кухни. Ароматное бирьяни, сочетающее рис, овощи и мясо, щедро сдобренное зирой, кардамоном и кориандром. Солнечно-желтый плов с парным мясом яка и куркумой. После сгоревшего мяса с запахом тухлятины, горячие пряные блюда, украшенные сверху листочком кинзы, казались настолько вкусным, что даже аль-Хайтам попросил добавки.       После сытной еды он больше не смотрел на Кавеха так, словно тот совершил самый страшный грех, сбежав из своей «палаты». И вкусная еда могла стать отличным способом небольшой манипуляции. Кавех смог договориться с девушками, с которыми успел подружиться, о том, чтобы те сделали небольшой «сюрприз» для них. А сам, словно невинная овечка, остался в комнате восстанавливать силы.       — Как твое состояние? — Спросил аль-Хайтам, заходя в их комнату ближе к вечеру. Кавех лениво убрал книгу, свою единственную спутницу за сегодня, и звучно ее захлопнул.       — Говоришь так, словно это не легкое сотрясение, а мне голову железной трубой проломили. Я в порядке, больше даже не кружится. Благодаря тому, что вы решили запереть меня в четырех стенах, я смог поправиться в короткие сроки.       — Как будто ты и правда все это время послушно сидел в комнате и читал.       — Обижаешь! Кажется, скоро я начну понимать твою страсть к круглосуточному рандеву с этими бумажными дамами. Не оторваться.       — И сколько ты успел прочитать за это время?       — Две.       — Книги?       — Главы.       Аль-Хайтам усмехнулся и снял с плеч легкий плащ, вешая его на дверь.       — Гений Кшахревара, — скептично протянул он.       — Это у вас, книголюбов с Хараватата, гениальность выражается в том, сколько книг в день ты можешь прочитать, мы же практики. Ни одна книжка не поможет тебе так понять архитектуру, как непосредственное изучение, практика, написание чертежей и собственные расчеты.       — У тебя нет ни малейшего уважения к трудам своих предшественников — если бы не книги, ты бы не смог изучить даже основ. Каждый архитектор делал бы как велит душа и не было бы никакой единой концепции градостроения.       — Звучит невероятно, не думаешь? — Несмотря на то, что аль-Хайтам перешел в тон нравоучений, Кавех все равно улыбнулся. Почувствовал со спины чужое приближение, тепло, и задрал голову вверх, когда тот подошел сзади его кресла. — Может быть, тогда такие заучки, как ты, чувствовали бы себя более свободно, не сковываясь ненужными рамками.       — Не тебе говорить мне про рамки, — ответил аль-Хайтам и осторожно запустил руку с чужие светлые волосы там, где все еще ныло, а рана затянулась коркой. — Болит?       Кавех прикрыл глаза от удовольствия — боли не было вообще, только нежность осторожных прикосновений мягких рук.       — Болит, — соврал он, — если подуешь и поцелуешь, быть может, мне удасться пережить это смертельное ранение.       Однако вместо желанного продолжения ласки Кавех получил то, чего совсем не ожидал — его ущипнули за кончик носа, да так, что он ойкнул от удивления. Экзекуция, конечно, не длилась долго — аль-Хайтам быстро его отпустил и, хоть не стал дуть на ранку, осторожно погладил по волосам и, спустив руки ниже, принялся массировать шею. После целого дня за чтением и рисованием это показалось настоящим блаженством.       — Как там профессор? Еще не проснулась?       — Тигнари говорит, что состояние стабильное, сейчас она просто спит и восстанавливает силы. Если тебе стало легче, думаю, завтра сам можешь с ней повидаться.       — Правда? Меня наконец выпустят из тюрьмы? — Кавех хоть и паясничал, в душе действительно чувствовал облегчение. У них даже оставались силы на шутки. Это казалось очень ценным после дней, проведенных на грани гибели где-то среди песчаных барханов.       — Если будешь много болтать, то не выпустят.       Кавех с ответа посмеялся — знал, что выпустят. Знал, что так и продолжит много болтать. Тем временем аль-Хайтам, обойдя кресло, заприметил лежащий на столе открытый блокнот с лежащим в нем карандашом.       — Рисуешь пустынников? — Удивленно спросил он, взяв блокнот в руки. — Тебе личной встречи с ними не хватило?       Кавеху стало неловко — аль-Хайтам не первый раз вот так рассматривал плоды его творчества, и сейчас, когда он пытался выплеснуть на бумаге некоторые свои… мысли, получать к ним внимание казалось странным. Он не занимался полноценным вырисовыванием работ, листы лишь слегка были испачканы динамичными карандашными набросками.       — Ну все, отдай, — запротестовал он, поднимаясь с кресла, чтобы отобрать блокнот, — Это…       — Постой, это та одежда, в которой я был, когда мы сбежали из лагеря?       Уши загорелись стыдливым огнем, и Кавех хотел было рывком забрать свою вещь из чужих рук, но аль-Хайтам не отпускал, крепко сжимая жалобно скрипнувшие страницы.       — Мне просто показалось, что тебе идет этот стиль. Знаешь, ты всегда ходишь в закрытой темной одежде, даже непонятно, что ты такого скрываешь. А тут такой открытый экзотический образ. С тех пор, как вернулись, из головы у меня не выходит. Просто… красиво. Как художник, я…       — Тебе так понравилось, как я выгляжу? — Спросил аль-Хайтам с совершенно непроницаемым взглядом, и Кавех подумал, как же это стыдно — признаваться вот так кому-то, что думаешь о нем и делаешь зарисовки с ним в главной роли. Что бы сказал аль-Хайтам, если бы узнал, что он мучает листы и карандаши изображением крепких тел, вдохновленным им, уже почти год?       — Да, понравилось, — честно признался он.       — Я еще не избавился от этой одежды, — сказал аль-Хайтам после недолгого молчания, видно, подбирал слова, — оставил на всякий случай, если вдруг снова придется шпионить. Если хочешь…       Снова замолчал.       — Если хочу — что? — Конечно, он знал, «что», но очень уж хотелось услышать это собственными ушами.       — Надеть эту одежду, чтобы ты мог рисовать не по памяти, а лично?       Уголки губ сами собой полезли вверх, когда перед глазами возник образ. И он кивнул.

***

      — Ты уверен, что рисовать необходимо именно в этой позе? — Голос аль-Хайтама звучал немного хрипло, ниже обычного.       — Более чем.       Честно говоря, предыдущие рисунки Кавеха, сделанные по памяти, были далеки от реальности. Несмотря на почти что фотографическую память, запомнить детали костюма не представлялось возможным — тогда хотелось просто выжить, и времени рассматривать чужой образ не было. Однако сейчас, находясь в тепле и безопасности, шальной разум переключился на другие, более приятные эмоции. Размашистые графичные линии на шершавой бумаге превращались в силуэт — казалось, что нарисованная крепкая грудь, прикрытая лишь кожаными ремнями, тяжело вздымается, а мышцы красиво пресса затвердели от напряжения во всем теле. Раскинувшийся на чистых простынях аль-Хайтам, пытающийся скрыть смущенное желание за напускным безразличием, смотрелся в этой одежде настолько эротично, что получившиеся рисунки можно было публиковать в тематических журналах. Кавех не знал, что движело пустынниками, когда они разрабатывали столь экстравагантный дизайн для наемников, однако сейчас он был благодарен всем Архонам за такой невероятный подарок.       — Не возись, — почти что приказным тоном сказал Кавех, когда почувствовал движение под собой. Линия карандаша съехала, оставив росчерк на складке штанов, но эта случайная линия лишь подчеркнула напряженность чужого тела.       Как говорил Кавех ранее, он далеко не теоретик — практика и наглядность были лучшими друзьями художников и архитекторов. Он редко рисовал с натуры, но ведь далеко не каждая натура позволяет сидеть верхом на себе и нагло изучать собственное тело взглядом, кончиками шершавых пальцев. Хотелось бы и губами — каждый сантиметр — но все свои мимолетные желание воплощать было все еще страшно.       Прошелся раскрытой ладонью по шее и почувствовал, как дернулся чужой кадык, надавил на крепкую грудь и спустился ниже к животу, пересчитывая каждую мышцу напряженного пресса. После деловито вернулся к изучению собственного рисунка, внося очередные правки.       Аль-Хайтам шумно выдохнул через нос.       — Может быть ты слезешь с моих бедер?       — И не подумаю. Лежи и позируй.       Искусство — что-то родное, знакомое, то, в чем Кавех мог воплощать свои эмоции без осуждения. И сейчас, превращая дешевую тонкую бумагу в часть своей души, понимал, что хотел сохранить в памяти этот момент. Как и многие другие, проведенные рядом с этим человеком.       Кавех почувствовал, как чужая рука мягко легла на его бедро. Но решил делать вид, что совершенно не обращает внимание на посягательства в свою сторону, однако непроизвольно вздрогнул, когда ладонь сжала его сквозь тонкую ткань брюк. Переместилась чуть выше, и пыльцы накрыли выступающую тазобедренную косточку. Мурашки пробежали по спине слабой дрожью. В комнате стало на пару градусов жарче.       Что бы сказал аль-Хайтам, если бы узнал что все, чего хочет человек сверху — быть крепко прижатым сильными руками к бедрам, почувствовав жар кожи сквозь тонкую муслиновую ткань? Назвал бы ненормальным? У Кавеха всегда были проблемы с тем, чтобы… говорить словами через рот, вслух выражать свои желания. Прежде он мог просто улыбнуться, сделать пару комплиментом понравившейся даме, быть может, подарить цветы или намекнуть о своих желаниях ненавязчивыми прикосновениями или поцелуями. Те нежно таяли под чарами его внимания и позволяли делать с собой все, что заблагорассудится — и он давал волю пальцам, языку, всей своей страсти. Самостоятельно воплощая свои желания, вслух не приходилось произносить ничего лишнего. Но с аль-Хайтамом было по-другому, ново и неизвестно доселе. Как вести себя с другим мужчиной, было непонятно, но очень будоражаще. Понравится ли ему, если Кавех будет делать то, что было бы приятно ему самому?       Взгляд соскользнул с рисунка на «оригинал» — аль-Хайтам прикрыл глаза и, словно борясь со своими внутренними демонами, неохотно убрал руки с чужих бедер, сжимая их в кулак. На лице не дрогнул ни один мускул. Он старался успокоиться? Однако сбитое дыхание и вздымающаяся в попытках его восстановить грудь выдавали явное волнение. Кавех и прежде знал, насколько красивым был этот парень — прямой нос, точеные, словно высеченные из мрамора черты лица, ровная линия челюсти. Длинные ресницы прикрытых глаз подрагивали.       — Заканчивай, и я пойду переодеваться, — произнес он тихо.       — Но я еще не закончил.       Аль-Хайтам приоткрыл глаза, и Кавех увидел в глубинах плескающихся бирюзовых вод потемневшие перед ураганом отражение неба — ничем неприкрытое желание не выходило погасить ни закрытыми веками, ни попыткой восстановить дыхание. От такого зрелища у Кавеха сладко потянуло в животе, и плечи покрыли мелкие мурашки. Он держал в руках бумагу, но смотрел поверх листов в глубину этих омутов, и не понимал, как оказался так сильно затянут в томную глубину. Хотелось увидеть больше реакций. Больше… хоть чего-нибудь. Стоило аль-Хайтаму чуть нахмурить брови и приоткрыть рот в попытках поскорее закончить экзекуцию, Кавех напряг ноги, буквально немного подвинувшись вперед и почувствовал, как в него упирается явное желание. Недолго думая, прижался как можно ближе и качнул бедрами, чтобы сильнее ощутить жар тела, и услышал сдавленный вздох внизу. Взгляд совсем потемнел. Назревала самая настоящая буря.       Одним резким сильным движением аль-Хайтам поменял их местами, прижав Кавеха к продавленному матрасу — кровать под их весом жалобно скрипнула. Карандаш отлетел куда-то в сторону, ударившись об пол, в руках остался только уже изрядно помятый блокнот, которым Кавех, оказавшись прижатым тяжестью чужого тела, рефлекторно отгородился. Выставил многострадальческую бумагу перед собой, и сказал первое, что пришло в голову.       — Посмотри, хорошо вышло?       Аль-Хайтам такой шутки не оценил, скептично поднял бровь, однако взял в руку блокнот и посмотрел на набросок.       — Я правда в твоих глазах выгляжу так сейчас? — Спросил он, и голос его прозвучал как-то неловко.       — Боюсь, моих навыков и талантов недостаточно, чтобы передать на бумаге то, как я тебя вижу. Придется довольствоваться оригиналом. Даже жаль, что не получится запечатлеть эту картину.       — У тебя же хорошая память. Вот и запоминай, — ответил аль-Хайтам и, взяв ладонь Кавеха в свою, положил себе на грудь — туда, где быстро билось сердце. Кавех скользнул вверх, провел по ключице, трапециевидной мышце и выше, к бешено бьющейся жилке, провел большим пальцем по ушной раковине, и услышал, как дыхание человека напротив сперло — буквально на мгновение, но этого было достаточно. Слегка приподнявшись на кровати, придвинулся ближе и провел кончиком языка по нежному чувствительному уху, прикусил мочку.       — Ну же, — шепнул Кавех, и Аль-Хайтам слегка задрожал, совсем неслышно выдохнул, почти застонал — и курок сорвался.       Кавех накрыл сухие обветренные от жары губы своими — не так, как недавно — до стука зубов, до треснувшей ранки, из-за которой рот наполнился вкусом железа. Кавех хоть и был прижат к кровати сильным телом, взял на себя инициативу — целовал жадно, словно не мог напиться воды во время засухи. Слегка прикусил губу и почувствовал ответный укус — сильнее, напористее. Поцелуй — самая настоящая борьба — не за желание захватить инициативу, это было игрой, исход которой они оба знали.       С каждым новым разом аль-Хайтам становился все смелее — если сначала, когда оставались вдвоем в библиотеке, лишь оставлял целомудренные поцелуи и особо не давал воли рукам, то теперь в нем словно проснулось что-то нечеловеческое: больно кусался, зализывал оставленные раны, вслушивался в каждый вздох, каждый стон, делая именно так, как надо. Следы на шее, ключицах, груди — на следующий день они расцветут на коже нежными лепестками, но сегодня было плевать на то, что произойдет завтра. Кавех тоже старался не отставать, кусался и оставлял следы в ответ, провоцируя и желая получить сильнее, жестче. Забрался пальцами под ремень, стягивающий грудь, слегка царапая кожу.       — Мне снять? — Отстранившись, спросил аль-Хайтам.       — Нет-нет, не отвлекайся. Мне нравится так, — ответил Кавех и, схватившись за ремень на груди, притянул его обратно, как можно ближе к себе, буквально впиваясь в губы поцелуем-укусом. В штанах было настолько тесно, что трение о ткань одежды казалось болезненным. Желая хоть как-то снять напряжение, он вскинул таз, пытаясь потереться о другого человека. Недолго думая, аль-Хайтам подхватил его под бедра и, словно тот ничего не весил, поднял их выше, тесно прижимая к себе. Кавех тут же рефлекторно закинул ноги за поясницу, скрестив их, чтобы не упасть, и оказался полностью в чужой власти.       Скажи кто Кавеху хотя бы год назад, что он будет так бесстыдно желать другого мужчину, его прикосновений и жара тела — даже больше, самому касаться, целовать, слышать стоны и хриплое дыхание, возможно, он бы полез в драку. Как минимум — посчитал бы этого человека ненормальным. А теперь, в тесноте комнаты, освещенной одной лишь тусклой лампой, терся и пытался почувствовать жар под одеждой. Однако аль-Хайтам лишь крепко держал его за бедра, не делая больше ничего — сам не двигался и даже как будто дышать стал ровнее.       — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Спросил он, и взгляд его потемнел сильнее.       Кавех прикусил нижнюю губу и жалобно посмотрел на своего мучителя — попробовал ещё раз двинуть бедрами, но руки держали его так крепко, что пошевелиться не получалось. Если прямо сейчас ничего не произойдёт, он точно умрет. Быть может, взорвется и погребет всех под завалами из-за собственной сексуальной нереализованности.       — Если так и продолжишь, я хочу, чтобы ты сию же секунду отчислился из Академии, принял целибат и ушел жить отшельником куда-нибудь подальше в лес, — Кавех съязвил в ответ, однако выражение лица аль-Хайтама нисколько не изменилось. Он лишь слегка двинул бедрами, стимулируя, и Кавеха от переполняющего чувства подбросило на кровати, словно ударило током.       — Ну пожалуйста? — Попросил он тихонько, почти что неслышно, и почувствовал, как зарево разожгло уши, лицо и пошло по шее.       — Что — пожалуйста?       — Я обязательно должен говорить об этом вслух!? — Пытаясь скрыть смущение за гневом, он сам не понял заметил, как стал звучать непривычно жалобно.       — Я не пойму, что ты хочешь, пока не попросишь.       Плечи мелко затрясло, бедра свело лёгкой сладкой судорогой, и Кавех понял, что больше так не сможет. Не выдержит ни единой минуты. Он задрал руку, согнув в локте, и прикрыл глаза сгибом — так, чтобы не смотреть в эти чёртовы глаза, полные урагана, который почему-то все ещё не окутал их обоих с головой.       — Возьми его…       — Взять что?       Вдруг осознал, что знает ответ — ему больше нет смысла притворяться, сбегать, прятать свои желания глубоко под кожу, наращивая твердую броню из принципов и самообмана. В его окружении больше не было тех, кто заставлял его быть кем-то другим — его окружали чудесные люди, один из которых прямо сейчас разделял его постыдное грешное плотское желание. Ждал ответа. Смотрел так, словно сейчас сожрет без остатка.       — Хочу почувствовать тебя здесь, внизу, без одежды, — тихо произнес он одними губами и медленно провел рукой по животу, ниже, осторожно взяв чужой горячий член через ткань штанов и двинув бедрами, чтобы потереться о него своим.       Аль-Хайтам наклонился ближе, и Кавех увидел победное выражение на его лице — в мягком поцелуе почувствовал легкий изгиб чужой улыбки. Его бедра больше не придерживали руки — одной аль-Хайтам опирался о локоть, а другой тихонько поглаживал низ живота, подбираясь к завязкам. Кавех не выдержал этой муки — сам протянул ладонь и попытался развязать собственные штаны, но его быстро перехватили и вернули на место. Сегодня ведет не он, поэтому должен терпеть правила чужой игры. Медленно, будто бы растягивая удовольствие, аль-Хайтам развязал шнуровку брюк и слегка приспустил их, обнажая напряженный болезненно стоящий член. Провел по нему рукой — осторожно, словно боясь сделать больно.       — Ты можешь сделать это сильнее, я… Мне не больно, — в ответ на это аль-Хайтам сжал у основания чуть сильнее, и Кавех выгнулся в спине от долгожданного ощущения, сильно прикусив губу. — Да, да, вот так.       Но этого было мало. Недостаточно. Пусть муслиновые штаны наемника были тонкими и легкими, поясная повязка скрывала вид на самое интересное, поэтому Кавех чуть приподнялся и парой движений снял сначала пояс, а потом развязал чужие штаны, приспуская их. Напряженный живот слегка поджался, когда горячая плоть освободилась и дернулась. Это было красиво. Красивее, чем мог себе представить. Осторожно прикоснулся, следя за реакцией, и, когда увидел, как щеки аль-Хайтама начал покрывать легкий румянец, увереннее взялся за плоть — провел пару раз, не отводя взгляда от напряженного лица и обвел пальцем вокруг головки, размазывая предэякулянт. Но этого было мало, все еще мало. Подвинув скрещенными за поясницей ногами к себе ближе, Кавех направил член аль-Хайтама к своему, широко мазнув рукой по обоим. Чужой хриплый стон лег медом на уши — хотелось услышать еще реакцию, но вместо этого почувствовал, как его руку обхватила чужая, сжимая вместе их горячие органы. Аль-Хайтам посмотрел на него так, словно сдерживается из последних сил — по лбу стекла капля пота и исчезла под скулой.       Они двигались вдвоем — сначала рвано, пытаясь подстроиться под темп друг друга, а после вошли в нужный ритм. Кровать скрипела, будто готовая в любой момент развалиться в труху, и где-то в глубине души Кавех надеялся, что этих звуков не слышит весь дом — иначе будет очень неловко. Но это позже. А сейчас он наслаждался тяжестью чужого влажного тела, его невероятным запахом, оседающем на кончиках ощущений. Аль-Хайтам не отпускал его руки, руководил процессом. Кавех, не зная, куда деть вторую, зацепился ею за ремень, перетягивающий плечо, из-за чего все его тело двигалось в такт с аль-Хайтамом. Он становился словно больше, горячее в его руке — и когда начал пульсировать, чуть ослабил хватку, доверяя Кавеху вести — тот пару раз проехался своим членом по чужому, не убирая руки, и стоило лишь один раз провести снизу вверх, как все тело аль-Хайтама на мгновение замерло, он коротко замычал, пытаясь заглушить стон, и обильно кончил в руку Кавеха, пачкая его живот и приподнятую рубашку, а после укусил в плечо, оставляя розовый след от зубов. Не справившись с обилием ощущений, Кавех помог себе закончить — несколько раз, крепко сжав ладонь, провел по собственному члену и кончил, смешав их семенную жидкость на своем животе. Аль-Хайтам — его личная зазноба, невыносимая обуза в виде зеленого первокурсника, которого ему навязали профессора. Постоянно нарывается на споры, провоцирует, не уважает старших и ведет себя так, словно он здесь главный. Головная боль с самого начала учебного года. Только вот сейчас он лежал в объятиях этого невыносимого человека и чувствовал мягкие поглаживания по груди. Ощущал, что все случилось так, как должно было.

***

Позже, ближе к ночи, когда деревня начала погружаться в сон, одна из девушек принесла к ним в комнату тот самый «сюрприз», о которому просил Кавех. Она не стала задерживаться, лишь передала накрытую платком корзинку и убежала готовиться к завтрашнему дню. На очевидный вопрос аль-Хайтама, что происходит, Кавех лишь открыл корзинку и, достав оттуда баночку с маленькой ложечкой, протянул ему. Махалябия — сладкий нежно-розовый десерт из верблюжьего молока. Кавех хоть никогда не отказывал себе в хорошей еде и пробовал множество разных блюд, в тот вечер ему казалось, что молочная кремовая сладость — самое вкусное, что он ел в своей жизни.