О пустынных диалектах и храмовых структурах

      Становилось душно, ночь, казалось, лишает город кислорода, обрекая всех жителей на мучительную смерть от удушья высокой концентрацией углекислого газа. Должно быть, скоро начнется гроза. Не было ни ветра, ни лишних звуков, лишь тревожное дыхание Кавеха и быстрые легкие шаги двух человек разбивали тишину. Тучи заволокли небо, из-за чего даже звезд не было видно, и лунный свет перестал освещать улицы — мир погрузился в почти что кромешную темноту. Все, что видел перед собой Кавех — обтянутую светлой рубашкой крепкую спину. И ведь всего несколько лет назад Киран был щуплым высоким мальчишкой, не смеющим лишний раз головы высунуть, лишь рисовал у себя в комнате, да прятался за спиной сестры. После тесной дружбы с Кавехом и работы в другом регионе он кардинально изменился — стал крепче, сильнее и намного смелее. Каким образом он смог найти его в этой неразберихе и вытащить его оттуда — оставалось большой загадкой. Но Кавех устал настолько сильно, что сил об этом думать не было. Не сейчас. Встретить дорогого друга после всех пережитых приключений казалось настоящим счастьем. На все вопросы о том, куда они идут, Киран отвечал лишь, что в безопасное место — несмотря на спасение, он не был в хорошем расположении духа. Его ответы казались односложнее, чем обычно, а сам он был напряжен.       Из-за темноты, царящей вокруг, становилось тяжело. Кавех и без того был на взводе, а неизвестность еще сильнее выматывала нервы. И, чем дальше они шли, тем сильнее нарастала тревога. Почему Киран молчал? Куда они вообще направлялись? Как они узнали про то, что аль-Хайтам был ранен и смогли так скоро его найти — в конце концов, кем были загадочные «они»? В конце концов, он даже не узнавал этих мест — из-за темноты и того, что приходилось идти закоулками, окружение казалось чужим и незнакомым. Несмотря на то, что Кавех хотел доверять другу, что-то внутри тревожно забилось, запульсировало где-то в горле так, что он замедлил шаг, а после и вовсе остановился.       — Ты почему встал? Пойдем. — Произнес Киран, когда заметил, что Кавех отстал. Но тот не сдвинулся с места.       Киран же тоже работал на Фатуи.       Может ли быть, что…? Нет. Конечно, не может. Полный бред.       Но, если это бред, как он мог узнать про их местонахождение? Как смог найти так быстро? Могло ли все это быть ловушкой?       Кавех сделал шаг назад и понял, что совсем перестал дышать. Где-то далеко сверкнула молния, освещая уставший взгляд и рыжие завихры волос резкой вспышкой. Они не двигались, пока звук грома не разбил тишину, оповещая о том, что скоро начнется дождь.       Киран сделал шаг навстречу, но Кавех еще раз отшагнул назад.       Нехорошее предчувствие сдавило грудь. Нужно было бежать. Срочно бежать.       Только Кавех хотел было развернуться, чтобы броситься в темноту переулков, как почувствовал присутствие сзади — он резко развернулся, подставляя спину своему, он надеялся, другу, как почувствовал, что его почти что сбили с ног. Но он устоял на месте, потому что налетевший на него человек был ниже и тоньше — трясующиеся руки обхватили одежду на спине и крепко сжали, а нос уткнулся в плечо и шумно вздохнул, словно сдерживая слезы.       — О, Архонты, живой. Ты живой, — женский голос, словно весенний сладкий ветер, как по собачьему рефлексу, заставил плечи мгновенно расслабиться. Тревога отошла на второй план, и даже напряженный Киран за спиной больше не воспринимался угрозой. Когда Кавех понял, кто перед ним, прикусил губу и сжал девушку в объятиях так сильно, что она легонько пискнула.       — Аванти, прости меня, прости дурака. Я был неправ, я вел себя как полный кретин. Я не заслуживаю, прости меня за все, — выпалил он на одном дыхании все, что копилось в душе в последнее время, то что он обдумал, пока ночевал под открытым небом в пустыне. Он много что хотел сказать, но встреча стала неожиданной — все слова испарились из головы, и на кончике языка вертелось лишь бесконечное «прости».       — Не дури, за что ты извиняешься? Главное что живой. Нашли тебя. Остальное потом, — Аванти разорвала объятия и, ориентируясь лишь на свои ощущения в полумраке, положила руки на его плечи, потрогала щеку и погладила по голове, словно пытаясь саму себя убедить — это правда он.       Как же Кавех скучал по этим объятиям, рукам, присутствию — он не был прощен до конца, все еще был дураком, который отнял у этого невероятного человека не только несколько лет жизни, но и, думалось, куда более ценное. И он обязательно искупит свои грехи. А пока что позволит себе насладиться спокойствием в обществе одного из самых близких ему людей. Хотя бы мгновение.       — Вы закончили? — Спросил Киран из темноты. — Скоро будет дождь.       — Уже идем, — ответила ему Аванти и, еще раз крепко обняв Кавеха, ушла вперед. Киран, дождавшись ее, бросил на Кавеха совсем мрачный взгляд, вероятно, думая, что он не заметит из-за темноты сгустившейся ночи. Но Кавех заметил и поджал губы. Кажется, он начинал понимать причину такого поведения друга. Оставалось надеяться, что он никогда не узнает всего того, что происходило. Иначе Кавех больше никогда не сможет смотреть ему в глаза.

***

      Место, куда привели Кавеха, оказалось последним, на которое он рассчитывал. Можно было ожидать практически все: какой-то подвал, секретное заброшенное здание, в конце концов, его могли завести прямо в тюрьму. Но все оказалось проще. Когда он вошел через заднюю дверь дома, понял, что оказался в месте, где провел много счастливых дней своей юности — это был дом отца Аванти. Стоило лишь переступить порог дома, в нос ударил до боли знакомый родной запах пыли и старых книжных страниц, пожелтевших от времени. Он не думал, что окажется здесь при таких обстоятельствах.       Когда Хасейн спустился со второго этажа, его морщинистое лицо расслабилось и он глубоко вздохнул, вытирая мокрые руки об одежду.       — Второго привели, — резюмировал он, не удивляясь гостю, — целый?       — Целый, — кивнула Аванти.       — Вы нашли аль-Хайтама? Как он? — Резко спросил Кавех, врываясь в их разговор. — С ним все в порядке?       — «Все в порядке» громко сказано, но, к счастью, пули не задели костей и связок, а застряли в мышцах. Я достал их, как мог, но вы должны понимать, что я далеко не врач и в медицине смыслю не больше вашего.       — Брось, пап, — Аванти подошла ближе и забрала висящее на его поясе полотенце. — В молодости ты много путешествовал с караванами, я ведь знаю, что ты и не с таким сталкивался, когда вы с мамой были еще вместе. Твои знания очень нам помогли. Спасибо.       — Он в сознании? — Не унимался Кавех.       — Он потерял много крови и сейчас спит. Я дал ему кое-какое обезболивающее, но этого, конечно, не хватит, чтобы полноценно снять боль. Пусть отдыхает, пока не стоит его тревожить.       — Я могу взглянуть?       Мужчина лишь пожал плечами и кивнул.       — Не знаю зачем, но можешь сходить. Только тихонько.       — Тебе нужно отдохнуть, ты тоже весь… — Аванти помедлила. — В крови. Нужно обработать все раны.       — Это не моя кровь, — Кавех слегка улыбнулся и отвел взгляд, чтобы не видеть чужое выражение лица.       — Тогда тем более! Прошу, смой с себя всю грязь и переоденься. Ты бы себя видел. Никуда аль-Хайтам не денется, с ним все в порядке, сейчас он спит, ему нужен покой и отдых, а не твоя тревога. Проверишь его позже, а пока ты должен позаботиться о себе.       Кавех поджал губы. Аванти была права. Она всегда умела привести его в чувства, остановить бесконечный тревожный поток мыслей и ткнуть лицом в насущную проблему.       — Хорошо.       — Молодец, — кивнула она, — я помогу набрать ванную. Когда выйдешь, нужно будет поесть. Услышал меня?       — Да, мам, — вымученно улыбнулся он, вспоминая старое «прозвище», раздражающее Аванти, а в груди клокотала бесконечная вина перед этим замечательным человеком.

***

      Несмотря на то, как сильно Кавех хотел принять ванну последние несколько дней, сейчас он сидел и пялился в воду, не в силах заставить себя сделать хоть что-то. Расслабление затекших мышц в горячей воде должно было стать символом того, что все закончилось, что они дома и в безопасности. Но он не был дома, и уж тем более не был в безопасности. Где-то там наверху лежал раненый аль-Хайтам, который в очередной раз чуть не погиб от вражеской руки. А он здесь, пытается заставить себя снять грязную одежду и ополоснуться от чужой крови. Человека, которого, кажется, убил собственными руками.       Кавех подошел к запотевшему от пара зеркалу и провел по нему рукой, чтобы было лучше себя видно, но лишь оставил грязный след. Он опустил взгляд на свои пальцы и резко их одернул — все они были испачканы засохшей темной кровью, сползающей с кожи коричневыми хлопьями. Наспех протер зеркало каким-то полотенцем и замер, глядя на себя. Выглядел откровенно плохо. Некогда свежее румяное лицо совсем осунулось, под глазами залегли синяки, а мягкую кожу щек и подбородка покрывали неизвестно откуда взявшиеся царапины. Были они новыми или еще не прошли с их погони в пустыне — он не знал. Вся одежда оказалась заляпана пятнами крови — он быстро стянул с себя тряпки и отбросил их подальше, словно пытаясь отделаться от мыслей, что все это происходило с ним. Желая как можно скорее избавиться от следов, он забрался в ванную и принялся тереть размокшую кожу — кровь растворялась в воде красными разводами, оседая на дне, словно песком. Ее запах продолжал преследовать, кожа, казалось, не омывалась от бурых пятен. Даже когда руки покраснели и начали ныть из-за трения и слишком горячей воды этого было недостаточно.       Он все еще слишком грязный.       Когда Кавех вышел из ванной, не получив желанного расслабления, обнаружил, что дом практически полностью погрузился в сон — свет погас почти везде, кроме кухни, где его ждала сонная Аванти, лениво листающая какую-то книгу из отцовской библиотеки.       — Ну вот, хоть на человека стал похож, — отшутилась она, пытаясь поднять настроение хоть кому-нибудь.       Кавеху казалось, что меньше всего он сейчас похож на человека. Он не нашелся, что ответить, и Аванти как-то неловко потупила взгляд.       — Я еду согрела, садись, пока не остыло. А еще — хочешь, чай сделаю?       — Да. Спасибо тебе.       Непогода за окном набирала обороты. Тоскливые звуки бьющихся о землю капель разрывали раскаты грома, грохочущие так сильно, что тряслись стекла — в эти моменты Аванти мелко вздрагивала, но вскоре вновь возвращалась к делам.       Кавеху не лез кусок в горло. Он попробовал съесть ложку еды, и даже не понял, что находилось в тарелке, к горлу подступила неприятная тошнота. Он опустошил кружку чая. Пока всматривался в темноту за окном, пытаясь уловить через стену ливня копья наемников из бригады тридцати или мокрый мех фатуйских плащей, выпил вторую кружку. Аванти словно не обращала на него внимания, лишь изредка поднимала взгляд, так и не решаясь заговорить.       От мыслей о еде все еще было тошно.       Кавех измерял шагами комнату, то и дело выглядывая за окно. Опустела третья кружка.       Он верил Аванти, верил своему старому учителю и другу — знал, что аль-Хайтам в порядке, что он действительно спит и восстанавливается. Но что-то внутри тревожно сжималось, скручивалось узлом в животе, так, что во рту становилось горько. Он запивал эту горечь кипятком из своей кружки.       Хотелось проверить, лично убедиться, что все в порядке.       Опустела четвертая кружка.       Голова гудела, в груди болело, но за душой было совершенно пусто.       Когда он потянулся за чайником, Аванти тихонько взяла его за руку и, забрав пустую посуду, поставила ее на стол.       — В доме закончился весь чай.       — Вот как, — ответил он, чувствуя, как теряется без горячей жидкости, на которой мог бы сконцентрировать свое внимание.       Аванти подняла тревожный взгляд обсидиановых глаз и попыталась поймать чужой взгляд, но Кавех смотрел на капли, стекающие по стеклу. Она тихонько дотронулась до его щеки и погладила большим пальцем царапину на щеке.       — Что же с тобой произошло, — риторический вопрос, не требующий ответа.       Кавех прикрыл глаза и прижался к мягкой ладони, чувствуя, как становится только больнее.       — Я хочу пойти к нему.       — Иди, — ответила она после недолгого молчания, и голос ее звучал по-матерински мягко. Возможно, он снова делает неправильно. Но по-другому не мог.       Вспышки молнии освещали коротким заревом спящий дом.       Дверь тихонько скрипнула и закрылась за Кавехом, но лежащий на кровати человек не дернулся, не посмотрел в его сторону, и даже ритм его дыхания не изменился — тяжелый, глубокий, должно быть, ему действительно было больно. Кавех подошел ближе и опустился на колени рядом. Подле были разбросаны кровавые тряпки, стояло ведро с грязной мутно-красной водой. Еще не успели убрать. Он немного приподнял одеяло — плечо крепко перетягивала чистая повязка из бинта. Значит, кровотечение остановилось. Кавех поднял руку, чтобы убрать испарину с напряженного лба и проверить температуру, но поймал взглядом свою руку и резко ее одернул — она все еще казалась слишком грязной, даже несмотря на то, что явных следов крови не было. Поэтому лишь тихонько наклонился и прислонился ухом к тяжело вздымающейся груди, вслушиваясь в сердцебиение. Живой. Это самое главное. Оставил невесомый поцелуй на перебинтованной груди и, поднявшись выше, прикоснулся губами к переносице — напряженные мышцы лица аль-Хайтама, казалось, немного расслабились.       — Спасибо, что вернулся живым. Ты никогда меня не подводил, — произнес одними губами, вглядываясь в чужое бледное лицо.       А ведь аль-Хайтам и правда мог погибнуть — там, внутри сырой гробницы, в потасовке с Фатуи средь песков или здесь, в столичном переулке, находясь в двух шагах от Академии. Если бы это случилось… Кавех зажмурился, пытаясь отогнать страшные картинки, мелькающие перед глазами. Во рту стало горько, и эту горечь захотелось запить. Он волновался за этого человека так, как никогда не волновался за себя — был готов убивать голыми руками, был готов сворачивать шеи и кидаться на амбразуру без всякой защиты.       Аль-Хайтам никогда его не подводил, никогда не бросал и не оставлял — всегда находился рядом, когда был нужен. Пусть не всегда находил нужных слов, в них не было необходимости — лишь крепкое плечо рядом. Только присутствие.       Кавех никогда не испытывал восторга от того, что он может быть кем-то любим. Никогда прежде это чувство не вызывало трепета или волнения, лишь желание поскорее свести все общение с человеком к минимуму.       Но мысль, что он и сам может любить, кружила голову. Пьянила хлеще горького абсента. И делала невыносимо больно, словно грудную клетку вскрывали на живую.       Постоянно думать о человеке, его безопасности и благополучии — это любовь? Искать взглядом легкий изгиб улыбки, запах, читать мысли в его остром взгляде, желать почувствовать жар ладони в своей. Броситься на его спасение без оружия и всяких шансов на победу. Выбирать его среди других. Доверить все — тело, душу и самые сокровенные чувства. Было ли это любовью?       Кавех не знал. Но, если щемящая боль в груди, что он испытывал, глядя сейчас на аль-Хайтама, вслушиваясь в дыхание и ритм сердцебиения, было любовью, то да. Вероятно, он был влюблен. Целиком и бесповоротно.       Когда аль-Хайтам очнется, когда весь этот ад закончится, он обязательно расскажет. Обязательно попробует разобраться в том, что происходит с ним, потому что знает — аль-Хайтам никогда не оставит его с этим в одиночестве.       Дождь за окном барабанил крупными каплями по крыше и стеклам. А здесь, рядом с ним было тепло и хорошо. Размеренное дыхание и звуки дождя убаюкивали. В какой-то момент Кавех понял, что устал настолько сильно, что не нашелся с силами даже открыть глаза. Всего пару минут и он пойдет обратно. Совсем немного…