С золотыми вкраплениями в глазах

Серкан

Слышу приглушённую вибрацию под подушкой и с тяжёлым вздохом открываю глаза... телефон звенит уже четвёртый раз за ночь, и если первые три раза я будил Эду, чтобы убедиться, что она в норме, то сейчас мне нужно было просто подкинуть дров в тихонько потрескивающий камин. И так как с Йылдыз было всё в принципе нормально - если, конечно, не брать в расчёт так и оставшиеся разводы крови на её лице, явное ослабление организма из-за часа проведённого в сугробах и нетипичную для неё бледноту - то не было никакого смысла тревожить её сон. В конце концов, сейчас единственное, что ей может помочь поправиться это отдых. Приподнявшись на локтях, я задержал взгляд на экране телефона, показывающего чуть больше семи утра, и, убрав тот обратно под подушку, повернулся к окну, пепельно-серому от неутихающей пурги. Ветер уже привычно выл, суровым эхом оставаясь в ушах. Прикрываясь тканью воздушного одеяла, я аккуратно сел, стараясь сделать это как можно незаметнее для тихонько сопящей Эды. Наклонившись вперёд, я пододвинулся ближе к камину - хотя мы и так спали всего в метре от него  - и, взяв лежащие неподалёку дрова, стал подкидывать их в сияющий алым жаром огонь. Воздух пропах прогревшейся елью, горячими кирпичами и немного пылящей золой. К утру в доме стало заметно теплее, нежели было вечером, за двенадцать часов пол и стены хоть немного прогрелись, однако рукам, торчащим из под ткани одеяла, всё равно быстро стало холодно. Согревшееся во сне тело буквально обжигало утренней прохладой, стоящей в комнате. И всё-таки этот неприятный мороз был хотя бы терпим... если бы огонь хоть на час потух, то, полагаю, никакие одеяла бы нас уже не спасли... Убедившись, что дров достаточно, я лёг обратно в воздушную ткань и прижался к худенькому женскому тельцу, с облегчением вздыхая. Её горячая кожа так приятно грела мои подмёрзшие ладони... Эда во сне протянула что-то нечленораздельное и посильнее прижалась к моей груди. Прикрыв веки, тяжёлые от накопившейся за вчерашний вечер усталости, я в успокаивающем жесте погладил Йылдыз по спине. - Мы выберемся отсюда, я тебе обещаю, - хрипло прошептал я, стараясь убедить в первую очередь самого себя. Мне нужно быть сильным. Мне нельзя сдаваться. Я должен сделать всё возможное и невозможное, чтобы эта суровая снежная буря не поглотила нас целиком. Однако я совру... совру, если скажу, что мне не плохо... моё тело ноет от неприятной боли в мышцах... потрескавшуюся кожу губ щиплет от моей собственной слюны... и обветренные щёки трескаются от любого, даже самого незначительного движения... Мне хочется забиться в угол и закричать буквально навзрыд, надеясь, что судьба хоть немного сжалится... и пошлёт нам какое-то спасение... Мне хочется закрыть глаза и проснуться дома, в своей тёплой и мягкой постели... хочется проснуться с мыслью, что всё это лишь затянувшийся ночной кошмар... Мне хочется, чтобы в один миг метель за окном исчезла и в окнах показался нежный солнечный свет и чистота голубого неба... Но я лежу, смотря в темноту собственных глаз, и слышу, как ветер царапает прочное стекло, как вымученно поскрипывают брёвна и как изредка стонет крыша под тяжестью снега. Я должен быть сильным. Я не могу сдаться. Не могу.

***

Пятый будильник, прозвеневший ровно через три часа, вновь вынудил меня открыть глаза и вылезти из одеяла, чтобы подкинуть пару дровишек. За окном гудела всё та же беспросветная вьюга, и наивная надежда связаться с "землёй" по рации разбилась об ледяные пики гор. Тяжело вздохнув, я выключил телефон и убрал тот под подушку, чтобы растянуть время работы батарейки и иметь возможность заводить будильники на ночь. Осторожно взяв свою одежду с одеяла, я принялся торопливо надевать кофту, чувствуя, как немного прохладный воздух в комнате колет кожу. Укутав всё также спящую Эду в мою часть одеяла, я тихо вышел из зала, желая изучить, что вообще есть в домике. Вчера я искал только ткань и не обращал внимание на другие вещи, но сегодня явно стоит получше изучить содержимое нашего убежища.

***

Спустя где-то час поисков я нашёл довольно много вещей: два пятнадцатилитровых ведра, железный тазик литров на пятьдесят, несколько пятилитровых кастрюль, чёрный чай, пачку макарон, килограмм красной чечевицы и несколько жестяных банок с тушёнкой из говядины - смею предположить, что этот запас как раз лежит на случай, если кто-то из персонала не успеет вовремя покинуть вершину и останется на территории курорта. Кроме того, в кладовой я нашёл неплохой запас дров, что, конечно, не могло не радовать, так как в зале ушла уже четверть всей имеющейся там древесины. Также на одной из полок я обнаружил аптечку с несколькими упаковками бинтов, пластырей и даже десятком спиртовых салфеток. И это было весьма неплохим дополнением к тому, что я принёс из машины, особенно при условии, что у Эды расцарапано всё лицо. За несколько подходов я принёс в зал - в котором, кстати, было заметно теплее, нежели в других комнатах - все вёдра и кастрюли, а также запас еды и аптечку. Йылдыз, повернувшись лицом к камину, по-прежнему спала, и часть меня искренне завидовала ей... я бы тоже хотел устроиться рядом с мягко потрескивающим огнём и, закутавшись в одеяла с головой, беззаботно дремать. - Эда, - присев рядом с ней на колени, тихо протянул я, - я пойду немного приоткрою дверь, чтобы набрать снега, не пугайся если что, хорошо? Она с трудом приоткрыла веки и непонимающе уставилась на меня. - Что?.. - хрипло протянула Йылдыз, морща лицо и потягиваясь. Её взгляд стал более осознанным, однако сами глаза выглядели болезненно усталыми. - Нам нужна вода, поэтому придётся набрать и растопить снег. Ты можешь спать дальше, я тебя разбудил лишь для того, чтобы предупредить... просто из-за открытия двери станет более холодно и шумно, поэтому, если что, не пугайся, - негромко ответил я, невольно разглядывая покрывшиеся кровавой корочкой раны на женском лице. И весь этот ужас случился с ней из-за меня... из-за того, что я собственными руками вписал её имя в тот злосчастный список... - Поняла... - вымученно ответила она и, шумно втянув носом воздух, добавила, - я, может, могу чем-то помочь? Йылдыз попыталась подняться на локти, но я лишь отрицательно покачал головой и, аккуратно надавив на её плечо, не позволил ей даже привстать. - Эда, сейчас малейший удар или резкое движение может вызвать у тебя серьёзные осложнения... твой организм и так сильно пострадал после вчерашнего, поэтому тебе надо отлежаться хотя бы пару дней... - я убираю с неё руку и натянуто улыбаюсь, - не переживай, у меня всё под контролем. Ты пока просто отдыхай, хорошо? Йылдыз неуверенно кивнула, глядя на меня снизу. - И ещё... - мой голос стал заметно виноватым, - как только я вернусь, я вытру с твоего лица кровь... - Хорошо, спасибо, - изнемождённо ответила Эда. Встав с пола, я принялся перетаскивать к двери все найденные ёмкости - чем больше снега я наберу, тем больше воды у нас будет. Надев плотные перчатки, я с трудом приоткрыл заблокированную сугробом дверь - проходить полностью я всё равно не планировал - и, взяв ведро, выставил руку в небольшую щель между косяком и дверью, направляя горловину ведра в сторону ветра. Вьюга ещё громче завыла, а белоснежная пурга стала лететь в дом, белой сеткой ложась на деревянные половицы в прихожей. Ветер был до ужаса сильным, казалось, ещё немного и ведро просто выбьёт из моей хватки, а дверь, которую я, уперевшись телом в косяк и отвернув лицо в сторону комнаты, придерживал другой рукой, снесёт вместе с железными петлями. Я не мог видеть, сколько снега успело набиться в ведро, поэтому просто принялся считать до пятидесяти. Вьюга выла, истошно, жалобно, оглушающе. Прогретый камином воздух вновь стал пахнуть режущим слизистую носа морозом. И спустя минут десять моих страданий все ёмкости были доверху набиты снегом... закрыв дверь, я расставил всю посуду прямо около камина, понимая, что теперь дело осталось за малым - дождаться, когда снег растает.

***

Эда

Смотря на то, как снег глухо стучит по окнам, я лежала под одеялом, чувствуя, как невыносимо ноют мышцы буквально в каждой части моего тела и как горит потрескавшаяся от мороза кожа на щеках и губах. Кажется, никогда в жизни я не чувствовала себя настолько же ужасно... - Заранее извиняюсь, но, пока ты спала, я полазил в твоём рюкзаке, - идя в сторону камина с моей металлической кружкой, говорит Болат, а затем подходит к бутылке с водой, чтобы с помощью помпы накачать немного воды, - очень хорошо, что ты взяла эту кружку, будет хоть в чём чай пить. Я ничего не отвечаю, лишь слабо киваю, смотря на то, как Серкан аккуратно выливает из кружки воду на сложенный в несколько раз бинт. - Болит? - придерживая меня одной рукой за голову, а другой осторожно прикасаясь к моей щеке влажной тканью, с явной жалостью в голосе спрашивает Болат. И я хочу сказать уверенное: "нет, мне нисколько не больно", но от сильного жжения начинают невольно слезиться глаза, выдавая моё обречённое состояние. - Тш-ш, сейчас я всё вытру и намажу кремом, и всё пройдёт, - явно стараясь меня хоть немного успокоить и поддержать, негромко говорит Серкан, несмело дотрагиваясь покрасневшей тканью до моего лба. Я хочу хоть что-то сказать в ответ, но все слова будто застревают в горле, и мне удаётся лишь глухо всхлипнуть от неприятной боли. И помимо отвратительного жжения щёк я вдруг чувствую липкий стыд... мне так неудобно из-за того, что мой начальник буквально вынужден возиться со мной из-за моего обессиленного состояния. Честно, какая-то часть меня даже верит, что всё это лишь затянувшийся сон... Серкан Болат всегда был в моих глазах строгим и хладнокровным человеком, и я не то что принять новую реальность, я даже окончательно представить себе не могу, что такой суровый человек будет со всей присущей ему трепетностью мазать мои потрескавшиеся в кровь щёки кремом для рук, найденном в моём же рюкзаке. Мой более отрезвлённый мозг не может окончательно принять факт, что всю ночь я, будучи почти обнажённой, спала в объятиях собственного босса... Это кажется какой-то сюрреалистичной картинкой... И то, что мы вдвоём оказались где-то в горах Халидзен, просто не может быть реальностью... - Потерпи ещё немного, сейчас станет получше, - Болат, зарываясь пальцами свободой руки в копну моих растрёпанных волос, тихонько массирует кожу моей головы, стараясь отвлечь от боли, - потом я заварю тебе чай, и ты съешь злаковый батончик... и... как только снег растает, приготовим что-нибудь горячее... например, макароны с мясом... Серкан пытается вести себя непринуждённо, но по его глазам я понимаю, что есть дешёвые макароны на воде из под снега и странную консерву - это явно последнее, что он хотел бы в своей жизни. - Хорошо, спасибо вам... - чувствуя, как боль потихоньку утихает, вымученно бормрчу я. Я смаргиваю вставшие в уголках глаз слёзы и тяжело вздыхаю, пытаясь перевести всё внимание с щёк на приятные поглаживания по голове. - Обращайся ко мне на "ты", ладно?.. мы больше не в офисе, - он шумно втягивает носом воздух, задерживая на моих глазах взгляд ,полный отчаяния, - да и в новых условиях... мне немного странно слышать от тебя "вы". Я слабо пожимаю плечами, плохо понимая, что он имеет в виду. - В том плане, что... - Болат почти сразу отвечает на мой немой вопрос, - сейчас я не вижу в тебе свою сотрудницу или какую-то незнакомку... мы теперь скорее партнёры по несчастью... Он горько усмехается и на мгновенье отворачивается, переводя взгляд в сторону камина. - Хорошо... как скажешь... - чувствуя себя всё ещё неловко, хрипловато шепчу я.

***

Укрывшись тяжёлым одеялом, я наблюдаю за тем, как Серкан, устроившись рядом с камином, внимательно смотрит на стоящую на решётке кастрюлю, терпеливо дожидаясь, когда наконец-то закипит вода. На улице уже привычно воет вьюга, и я почти не обращаю внимание на стучащий в окна снег. - Как думаешь... буря скоро закончится? - нарушая наше молчание, негромко спрашиваю я. Болат слабо пожимает плечами и, устало вздохнув, открывает крышку, чтобы посолить воду. - Не знаю, но если я правильно помню прогноз погоды, то ближайшие пару дней точно будет сильный снегопад,  - безрадостно отвечает он и берёт в руки стеклянную солонку. Я слежу за тем, как он размешивает одноразовой вилкой кристаллы соли в воде - как я поняла, другой посуды на кухне не нашлось. - Понятно, - поникше протягиваю я. Мне хочется поскорее вернуться домой... хочется как можно быстрее обратиться в больницу, чтобы не мучиться от пульсирующей боли в голове и ужасной слабости во всём теле... И больше мы ни о чём не говорим - я молча лежу, а Болат сосредоточенно готовит макароны.

***

Часа через три снег в вёдрах успевает полностью растаять, и Болат не придумывает ничего лучше, чем поставить затычку в ванну и перелить всю воду в неё, чтобы начерпать нового снега. Ближе к вечеру Серкан вновь сливает талую воду в ванну, оставив лишь немного той в двух вёдрах. Одно он даёт мне, другое оставляет себе. И, дождавшись, когда Болат выйдет из зала, я подхожу с ведром к камину и, обмакнув часть бинта в тёплую воду, принимаюсь торопливо протирать марлей тело - других вариантов поддерживать хотя бы минимальную гигиену просто нет. Аналогичную процедуру я провожу с лицом, стирая с бледной кожи жирный блеск. Радует, что прямо у огня достаточно тепло, чтобы можно было относительно спокойно стоять без одежды - хотя, справедливости ради, спустя пару минут всё-таки начинает чувствоваться лёгкая прохлада. Однако вскоре я обратно натягиваю на себя бельё, футболку, гамаши на меху и носки и устраиваюсь под одеялом. - Можешь заходить, - на крик мне не хватает сил, поэтому я произношу это чуть громче обычно. Но в зимней тишине домика, наполненного лишь звуками скрипящих половиц и треском горящего камина, прекрасно слышится мой голос, и в комнате вскоре появляется Болат. Он забирает ведро, чтобы слить остатки воды в унитаз - и нам обоим хочется верить, что стоковая труба достаточно длинная, чтобы в ней могла копиться вся жидкость хотя бы неделю. Серкан молча возвращается в зал и, подкинув несколько дров в алое пламя, берёт термостакан, чтобы налить в него немного бутилированной воды. - Хочешь пить? Налить тебе? - сев рядом с камином, Болат, обернувшись, спрашивает у меня. Я отрицательно качаю головой. - Не надо, спасибо, - негромко отвечаю я. Не знаю, сколько мы так сидим, вслушиваясь в треск древесины и завывания ветра, но за окном окончательно становится темно, и небольшая комнатка вновь погружается в полумрак. Серкан сидит, положив подбородок на собственные колени, и задумчиво глядит перед собой, наверное, разглядывая пламя, переливающееся оранжевым золотом. - Как думаешь, надолго мы здесь? - неуверенно спрашиваю я. Болат тяжело вздыхает, довольно долго обдумывая мой вопрос. - Честно... даже не знаю... хочется верить, что нет, ненадолго... но, исходя из того, что буря сегодня была буквально беспросветная, я сильно сомневаюсь, что завтра или послезавтра ситуация станет сильно лучше, - уставшим голосом отвечает Серкан, не поднимая головы с колен. И я лишь слабо поджимаю бледные губы, от чего покрывшиеся кровавой корочкой ранки неприятно щиплет. - Я даже не представляю, как сильно ты сейчас жалеешь... если бы ты не поехал за мной, то был бы дома... - зачем-то шепчу я, чувствуя, как неприятное чувство вины царапает грудную клетку изнутри. Если бы я не решила зайти на крыльцо того дома, то ничего бы не случилось - мы бы вернулись в Стамбул со всей командой, а не оказались отрезанными от мира на этой дурацкой вершине. - Я бы не простил себе, если бы потерял кого-то из своей команды... поэтому я нисколько не жалею... - уверенно отвечает Серкан и через недолгую паузу добавляет, - да и тем более... всё произошедшее... это моя вина... я согласился взять заказ, несмотря на все риски... я собственными руками вписал твоё имя в список тех, кто должен был выезжать на осмотр территории... и теперь единственный человек, на которого я злюсь... это я сам... - Болат нервно проводит ладонью по голове, приглаживая свои растрёпанные волосы, а затем, подняв подбородок с колен, оборачивается, - и я хотел попросить у тебя прощения... я не смог обеспечить безопасные условия... не смог верно рассчитать риски... я ошибся... очень сильно ошибся... прости, пожалуйста... прости, если, конечно, сможешь... Мужские глаза заметно заблестели, и Серкан, явно почувствовав это, торопливо отвернул голову обратно к камину. Его плечи заметно вздрогнули, и Болат поспешил задрать подбородок, явно пытаясь избавиться от выступивших слёз. Я сглатываю вставшую в горле слюну и неуверенно поднимаюсь с нашей импровизированной постели, чтобы подползти к сидящему на полу начальнику. Не говоря и слова, я осторожно опускаю ладошку на его плечо, в успокаивающем жесте похлопывая то. За всё время, что я проработала в "ArtLife", я никогда не видела, чтобы Болат грустил и уж тем более плакал... И, кажется, за его наигранным спокойствием всё это время скрывалось самое настоящее отчаяние - он боялся... он ничуть не меньше меня боялся той ледяной бури, что с мерзким скрежетом царапала по окнам нашего домика... он боялся не дождаться помощи... он боялся умереть на этой заснеженной вершине... - Это был несчастный случай... ты не мог знать, что часть крыльца обвалится... тебе не за что извиняться... - чувствуя, как голос дрожит, бормочу я, - да и... ты спас меня... я сейчас жива лишь только потому, что ты вернулся за мной... Теперь горечь слёз обжигает и мои щёки. Я чувствую страх, до отвращения липкий страх... страх, который буквально обволакивает всё тело, пуская по коже холодную дрожь. Я почти умерла... Эта мысль врезается куда-то глубоко в сердце, вынуждая меня глухо всхлипнуть. Я, кажется, впервые так ясно осознала, что была на волоске от смерти... Я могла бы так и остаться лежать в снегу... могла бы никогда не вернуться к тёте... могла бы никогда больше не увидеть солнечный свет... И мне хочется кричать от страха... истошно вопить от ужаса, сотрясающего моё тело... Я чувствую, как мужские руки притягивают меня в объятия, и совсем вскоре я, чуть ли не захлёбываясь в слезах, утыкаюсь носом в чужую грудь. Меня трясёт от страха... И сквозь собственные всхлипы я слышу, как Болат глухо шмыгает носом.

***

Серкан

Перебирая меж пальцев несколько прядей женских волос, я опухшими от слёз глазами смотрю на Эду. Она лежит под одеялом, тихонько сопя. Её заплаканное лицо всё ещё немного красное... а на длинных чёрных ресницах по-прежнему виднеются маленькие капельки... Разглядывая её бледное лицо, я ощущаю, как непокидающее меня чувство вины становится лишь тяжелее, кажется, оно буквально обвивает моё тело руками и тащит на самое дно. Вчера, когда я впервые переступил порог этого дома, я смел подумать, что худшее позади... но сейчас... сейчас я понимаю, что если буря не прекратится хотя бы в ближайшие пару недель, то мы умрём здесь, умрём медленно и мучительно, ведь у нас попросту закончатся запасы дров и еды... И стоит только об этом подумать, как в груди что-то болезненно вздрагивает и неприятно вонзается куда-то в рёбра, сотрясая на мгновенье те. Я тяжело вздыхаю и, отвернувшись от Эды, поворачиваюсь на бок, надеясь, что чувство вины хоть немного притупится. Пустым взглядом я гуляю от одной ножки кресла до другой, подолгу рассматривая облупившуюся краску. Ветер громко воет за окном, кружа белоснежные хлопья, ударяющиеся о стекло. Я чувствую, как тело ноет от усталости и просит хоть немного поспать, но, закрыв тяжёлые веки, я лишь смотрю в черноту, не переставая мучить себя вопросами. А что, если бы я не взял проект этого горнолыжного курорта?.. если бы выбрал другого ландшафтного дизайнера?.. если бы при осмотре территории решил сам зайти на крыльцо того злосчастного дома?.. У меня было столько возможностей, чтобы избежать этой трагедии, но... я упустил их все... и теперь мы с Эдой застряли на вершине горы, без связи, без света и без электричества. И самое отвратительное... я вижу, как Йылдыз смотрит на меня... она видит во мне спасение... видит во мне надежду... Но я не могу... я не могу ей ничего обещать... Да что уж... Я не могу ничего обещать даже самому себе... Я не знаю, смогу ли я ещё хоть раз в жизни приехать в Стамбул... смогу ли ещё хоть разок вернуться домой... смогу ли потрепать по голове Сириуса, радостно виляющего мне хвостом... С трудом втягиваю носом воздух, ощущая, как глаза вновь наполняются слезами. Никогда в своей жизни я не был в таком безвыходном положении, в таком беспомощном состоянии, в таком абсолютном отчаянии... Я привык всегда и всё контролировать, но сейчас... сейчас я просто не знаю, что мне делать... Я могу лишь смотреть на мельтешащий за окном снег, надеясь, что однажды он всё-таки закончится.

***

Меня будит острый холод, неприятно царапающий обнажённую кожу лица. Я с трудом приоткрываю веки, понимая, что даже не помню, как заснул - кажется, в какой-то момент переутомлённое сознание просто выключилось. Всматриваясь в черноту дома, я вдруг осознаю, что в комнате слишком темно. И в этот момент я вздрагиваю от осознания и резко поднимаюсь на локтях, разворачиваясь к камину. Огонь погас. Все дрова прогорели. Меня словно волной накрывает паника, и я торопливо наклоняюсь к Эде, слегка потрясывая её за плечо. После того, что она пережила, малейшее переохлаждение может вызвать у неё ряд осложнений, в наших условиях способных даже убить. - М?.. - сонно протягивает Йылдыз, приоткрывая глаза. Она сильнее кутается в одеяло и, видимо, окончательно не проснувшись, жмётся ко мне, а затем вновь смыкает веки и тихо вздыхает. Я, накрыв её своей частью одеяла, торопливо поднимаюсь на ноги и, чуть пошатываясь, дохожу до камина, чтобы взять с верхней полки спички. Трудно сказать, как давно погас огонь, но температура в комнате заметно упала. Сидя в одной лишь кофте - пуховики лежат поверх одеяла - я дрожащими руками перекладываю в камин дрова, проклиная себя за то, что забыл включить телефон с будильником. - Огонь погас?.. - сонно спрашивает Эда, окончательно проснувшаяся от шума. Я с трудом киваю, не оборачиваясь на неё - мне стыдно, ужасно стыдно за свою оплошность. Как я мог так халатно отнестись к самому ценномму в этом доме - теплу? Сжимая меж дрожащих пальцев спичку, я провожу головкой той о чиркало и торопливо подношу маленький огонёк к древесине. - Я забыл включить телефон, и будильник не сработал.... прости, пожалуйста, - виновато произношу я, стеклянными глазами смотря на то, как дрова начинают разгораться алым пламенем. Моё тело дрожит от холода, но я заставляю себя сидеть и терпеть ледяную дрожь. Мне хочется наказать себя за эту ошибку. Хочется сделать себе физически плохо, чтобы хоть немного успокоить совесть. Я делаю слишком мало... я делаю всё слишком плохо... Я не достоин отдыха... не достоин тёплой постели... - Серкан... камин уже зажёгся, давай возвращайся... холодно ведь, - устало шепчет Эда, и я шеей ощущаю её внимательный взгляд. Я отрицательно качаю головой. Мне нужно прочувствовать, как каждую клеточку тела буквально сводит от холода, чтобы я никогда больше не допустил подобной ошибки. Мне нужны страдания, настоящие мучения, чтобы мой глупый мозг запомнил, что нельзя забывать про будильники. - Серкан, иди сюда, ты сейчас простынешь и заболеешь, - гораздо бодрее говорит Йылдыз, и я слышу шуршание ткани, а затем глухие шаги. Эда садится рядом со мной и осторожно укрывает меня частью одеяла, положив один из краёв того на моё плечо. - Ладно... давай тогда посидим вместе, - устало улыбнувшись, говорит Йылдыз. Я вновь отрицательно качаю головой и, взяв в руки край воздушной ткани, убираю с себя одеяло, чтобы укрыть тем Эду. Она удивлённо на меня смотрит, а потом, будто что-то осознав, тяжело вздыхает. - Серкан, не нужно специально мёрзнуть только из-за того, что у нас по случайности погас огонь, - твёрдо говорит Йылдыз, строго смотря на меня, - пошли спать. Я ничего ей не отвечаю и молча разглядываю жёлтое пламя. Эда вновь шумно втягивает носом воздух, а после, взяв края одеяла в руки, обнимает меня, укрывая тёплой тканью и прижимаясь грудью к моему плечу. - Я вообще-то твой начальник, соблюдай субординацию, - выбравшись из женских объятий, бурчу я, пытаясь за этой нелепой фразой спрятать собственную беспомощность. Йылдыз громко цокает и вдруг резко откидывает одеяло в сторону нашей постели, оставаясь сидеть в одной лишь кофте и гамашах. - Хорошо, тогда я тоже буду сидеть без одеяла, - уверенно заявляет она, смотря на меня с явным вызовом. И я прекрасно понимаю её попытку манипулировать. - Это не смешно, Эда. Тебе нельзя мёрзнуть, ты можешь очень просто заболеть, - я тянусь за одеялом, чтобы укрыть тем Йылдыз, но она лишь отрицательно качает головой и поднимается на ноги. Она, чуть прихрамывая, подходит к выходу из комнаты. - Мы либо вместе ложимся в постель, либо вместе будем мёрзнуть. Решай, выбор за тобой, - она лукаво хмыкает, обнимая себя руками. И по тому, как Эда поглаживает себя по рукам в попытке хоть немного согреться, я понимаю, что она уже начала замерзать. Я тяжело вздыхаю и покорно подползаю к постели, понимая, что  этот спор мне не выиграть. - Хорошо, иди сюда, - прошу я, на что Йылдыз удовлетворённо кивает. Йылдыз молча подходит, и я невольно смотрю, как она, сжимая от колючей боли разбитые губы, хромает. Она устраивается рядом со мной. Укрыв нас с Эдой одеялом и куртками, я включаю телефон и обновляю таймер, чтобы он сработал ровно через три часа. Тело перестаёт дрожать от холода, и я чувствую приятное тепло, которого совершенно не достоин. - Серкан, пожалуйста, перестань так критично относиться к себе... - Йылдыз, повернувшись на бок, смотрит на меня с какой-то странной тоской в глазах, - ты и так всё делаешь... и готовишь, и снег топишь, и весь день за камином следишь... да и тем более... ты спас мне жизнь... хотя мог уехать со всеми... - она неуверенно дотрагивается до моего плеча, слегка сжимая то, - я очень благодарна тебе... поэтому, прошу, не вини себя... ты сделал даже больше, чем должен был. Я тяжело вздыхаю, не сразу находя для неё ответ. - Ты и так сильно ослабла на холоде, а из-за моей халатности ты могла легко заболеть... и ведь у нас даже медикаментов нет... - виновато опустив голову, я прячу взгляд, принимаясь рассматривать серую ткань подушки, - у этой ошибки могла быть очень высокая цена... поэтому как я могу не винить себя? Неосознанно сжимаю кулаки, чувствуя, как от злости на самого себя напрягается челюсть. Я привык всё контролировать, привык действовать по самому идеальному плану, привык быть лучшим в своём деле. А сейчас... сейчас я настолько беспомощен и потерян, что мне мерзко от самого себя. Как я вообще мог забыть про этот чёртов камин?! Просто как?! Эда слегка приподнимается на локте, заставляя меня посмотреть на неё. Мой взгляд невольно скользит с её карих глаз, усталых, но при этом непривычно грозных, на несколько пластырей, скрывающих царапины на её бледном лице. — Значит, ты виноват? Хорошо, - её тихий, чуть хриплый голос звучит твёрдо, - тогда я виновата вдвойне. Это я не проверила должным образом то крыльцо. Это из-за меня мы здесь застряли. И это я спала как убитая, пока ты топил снег и не смыкал глаз, - её пальцы чуть сильнее впиваются в моё плечо, - если ты собираешься и дальше заниматься этим самобичеванием, то давай делить пополам... - прочистив горло, она шёпотом добавляет, - я тоже буду сидеть без куртки и ненавидеть себя. Нам же обоим станет от этого легче, ведь да? Я отрицательно качаю головой, глядя на неё с нескрываемым удивлением. - Вот именно... Серкан, ни тебе, ни мне лучше от этого не станет, - её голос заметно смягчается, и она накрывает своей ладонью мой сжатый кулак, почти невесомо проводя большим пальцем по тыльной стороне моей ладони, - пожалуйста... не делай так больше... ты такой же человек, как и все... и забыть что-то -  это нормально... а уж забыть включить телефон, который в обычной жизни всегда работает, это тем более абсолютно нормально... да и... - Йылдыз опускает голову на подушку, пододвигаясь ещё чуть ближе ко мне, - по итогу ведь ты проснулся и зажёг камин обратно. Ты снова нас спас, Серкан, поэтому всё хорошо, слышишь?.. Мои кулаки слегка разжимаются, и хоть я по-прежнему чувствую себя виноватым, мне всё же становится немного легче. В её «всё хорошо» столько веры в меня, сколько я сам в себя никогда не вкладывал... Я устало вздыхаю, смотря, как за спиной Эды переливается горячим золотом пламя. Может, всё действительно не так уж и плохо?.. - Слышу, - неуверенно протягиваю я, ощущая, как злость внутри меня потухает, - и обещаю, что больше не подведу тебя... Йылдыз слабо кивает, кажется, вполне удовлетворённая моим ответом. - Тогда пообещай мне, что сейчас спокойно поспишь, - на её стянутых кровавой корочкой губах появляется лёгкая, обессиленная улыбка. Я согласно качаю головой и с лёгкой неуверенностью сжимаю её ладошку. - Обещаю, - окончательно сдаюсь я. Мне не хочется больше с ней спорить... Былая злость сменяется страшной усталостью, и я опускаю голову на подушку, смотря, как Эда, поудобнее устроившись рядом, закрывает глаза. «Я не подведу», — еще раз повторяю я про себя, уже проваливаясь в тяжелый, лишенный сновидений сон.

***

За ночь я вновь просыпаюсь пару раз, чтобы подкинуть дров в камин - не прощу себе, если огонь ещё хоть раз погаснет. К утру в зале становится немного светлее - белая рябь снега с трудом пропускает парочку блёклых солнечных лучей. Вновь выключив телефон, я устало приподнимаюсь на локтях, желая убедиться, что древесины ещё достаточно и можно сильно не торопиться. Камин привычно трещит, и я чувствую, как запах прогоревшей ели проникает вглубь лёгких. Вьюга становится заметно тише - ночью она выла так, что казалось, ещё немного и дом просто рухнет. Сейчас я лишь слышу приглушённый свист ветра и сдавленные стоны деревянных половиц. Эда, повернувшись ко мне лицом и почти с головой закутавшись в одеяло, мирно спит, и я невольно смотрю, как медленно вздымается её грудная клетка, позволяя мне почувствовать себя чуточку расслабленнее. И я буквально борюсь с собой, заставляя себя подняться на ноги, когда вымотанное необходимостью просыпаться каждые три часа тело умоляет задержаться в постели на часок-другой. Вновь укрывая Эду своей частью одеяла, я осторожно беру свой пуховик и торопливо надеваю тот - даже с огнём, сверкающим алыми языками пламени, в комнатке спросонья очень зябко. Я подхожу к занесённому наполовину снегом окну, не теряя надежды увидеть хоть что-то за промёрзшим стеклом. Вот только за притихшей вьюгой скрывается очередной снегопад. Приподнявшись на носочки и опершись ладонями на стекло, я смотрю, как толстые снежинки ударяются об окно. Тяжело вздыхаю, но беру с тумбочки в коридоре рацию, проверяя ту и слышу уже привычные помехи - связи по-прежнему нет. С немым разочарованием я возвращаюсь к камину, прихватив с собой кастрюлю с остатками еды - заветрившиеся макароны с мясом выглядят удручающе. Я осторожно ставлю кастрюлю на решётку в камине, надеясь, что разогрев хоть немного скрасит ситуацию. Взяв ещё одну кастрюлю и кружку, я иду в ванную, чтобы набрать немного талой воды - за вчера получилось растопить снег и набрать около пятидесяти литров воды. Вернувшись, ставлю кастрюли рядом, терпеливо жду, когда вода закипит, и параллельно мешаю слипшиеся макароны. Вид еды невольно вызывает лёгкую тошноту, но выбора всё равно нет. Миллионы на моей дебетовой карточке впервые мне не помогут. Когда вода закипает, я кидаю туда немного сахара - энергию брать больше неоткуда - и пакетик дешёвого чёрного чая. Я с трудом зачёрпываю кружкой воду из кастрюли, ощущая, как горячий пар обжигает подушечки пальцев, а затем разливаю чай в пустые термостаканы. Закончив, я подползаю к Эде и тихонько трясу её за плечо. - Уже утро?.. - устало тянет она, поворачиваясь на спину и лениво потягиваясь. - Когда я встал было почти двенадцать, поэтому сейчас уже даже обед, - садясь обратно на пол перед камином, я безрадостно вздыхаю, - я погрел еду и сделал подобие чая, приходи. Ставлю кастрюлю просто на пол, от чего на половицах наверняка останутся тёмные следы, и протягиваю Эде одноразовую вилку. У нас нет тарелок, поэтому придётся есть как-то так. Накрыв плечи одеялом, Эда пустым взглядом смотрит на макароны и, взяв термостакан, делает крохотный глоток горячей воды. Никто из нас не хочет есть, но мы вынуждены медленно давиться этими макаронами. - Надеюсь, чечевица получится лучше, - я горько усмехаюсь, накалывая полупрозрачной пластиковой вилкой разваренную до невозможности макоронину, и, нехотя проглотив ту, чуть горделиво добавляю, - знаешь, дома я очень вкусно готовлю... пару лет назад брал мастер-класс у одного французского шеф-повара. Эда смотрит на меня с явным удивлением. - Ты любишь готовить? - с недоверием уточняет она, на что я лишь киваю, - честно, никогда бы не подумала... это как-то не в твоём стиле... Я глухо хмыкаю. - Почему же? - спрашиваю с лёгкой улыбкой. Жестом показав, что она сейчас ответит, Эда торопливо делает ещё один глоток горячего чая. - Ну... не знаю... в офисе ты больше похож на робота, чем на реального человека, - наконец произносит она, - всегда такой хмурый и суровый, что мне как-то трудно представить, как ты с воодушевлением что-то готовишь. Следуя её примеру, я подношу к потрескавшимся губам термостакан и, сделав несколько глотков, чувствую, как сладость чая обжигает горло. - Во-первых, я - не робот, - с ухмылкой отвечаю, находя её сравнение немного забавным, - во-вторых, Эда, ни один бизнес не добьётся большого успеха, если начальство будет любезничать с подчинёнными, - поставив стакан на пол, расслабленно добавляю, - и, в-третьих, может, я и не хожу с улыбкой постоянно, но зато в "ArtLife" прекрасные условия труда, всем сотрудникам платят гораздо выше рынка и никогда не задерживают зарплаты. На языке неприятно скрипит сахар, и я лишь сильнее убеждаюсь в своей нелюбви к сладкому. - Ну, с этим я и не спорю, - спокойно отвечает Эда, - и всё-таки, знаешь, тяжело представить тебя на кухне. С моих губ невольно слетает смешок. - Спешу напомнить, что даже эти макароны приготовил я, поэтому тебе почти не нужно подключать воображение, - с озорством улыбаясь, говорю я, - а вообще, как вернёмся в Стамбул, я приготовлю тебе что-нибудь особенное, чтобы ты не сомневалась в моих умениях. На лице Эды появляется ответная улыбка, лёгкая и беззаботная. - Договорились, - протянув мне красноватую от шелушений руку для рукопожатия, заключает она. На мгновение тяжесть в груди отступает, и я даже забываю, что мы оказались отрезаны от мира жестокой метелью.

***

После обеда Эда просится хоть как-то помочь, говоря, что ей стало заметно лучше, но я всё равно отправляю её в постель, напоминая, что риск слишком высок и ей лучше пока не тратить силы. Тем более что в оставшееся время я занимаюсь не особо сложной рутиной: мою в ведре посуду, наполняю ёмкости новым снегом и время от времени слежу за дровами. Дождавшись, когда в кастрюле растает снег, я добавляю в неё ещё немного талой воды, чтобы вскипятить ту на камине и заняться приготовлением чечевицы, на адекватный вкус которой я ещё храню шаткую надежду. - Как твоё самочувствие? - опершись спиной на нижнюю часть кресла и вытянув ноги, спрашиваю я у Эды. Она лежит лицом к камину, закутавшись в толстых слоях воздушного одеяла. - Если не считать небольшую слабость и немного тянущее чувство в мышцах, то всё хорошо, - негромко отвечает Эда, не поднимая головы с подушки, - давай я хоть с завтрашнего дня буду тебе помогать, а то, честно, мне уже неловко, что всё на тебе. Поглядывая на даже не начавшую закипать воду, я задумчиво вздыхаю. - Если так хочешь, то завтрашний ужин будет на тебе, - неуверенно говорю я, сомневаясь в правильности своего решения, - но знай: до воды и снега я тебя точно не допущу. Если ты хоть немного замёрзнешь, то, Эда, без шуток, ты можешь тут слечь с сильнейшим жаром. Я устало провожу рукавом куртки по лбу, стирая с него жирный блеск. После ужина нужно будет нагреть воду и хоть как-то умыться. - Хорошо, я согласна, - оживлённо произносит Эда и, приподнявшись на локтях, смотрит на меня. Несмотря на весьма потрёпанный вид, она выглядит довольной. И больше мы в принципе ни о чём не говорим - я засыпаю крупу в подсоленную воду и за неимением часов время от времени проверяю её на готовность с помощью хлипкой вилки, а Эда лишь следит за моими действиями, видимо, пытаясь понять, как вообще готовить на камине без привычной посуды. После ужина мы вскоре ложимся спать - за окном уже давно потемнело, ветер вновь поднялся, и делать больше просто нечего.

***

Половина следующего дня ничем не отличается от предыдущих: я проверяю связь, топлю снег, слежу за огнём и грею уже готовую еду - стоит отметить, что чечевица вышла в разы лучше макарон, и от неё хотя бы не тошнит. Буря за окном почти полностью заметает стёкла, и сугробы на тех почти полностью блокируют проход хоть какого-то света. Сухой воздух пропитан запахом горящего дерева и смолы, и я совру, если скажу, что мне это не надоело. Я люблю древесные ноты в парфюме, но... когда вся одежда и волосы пропахли золой от дров, то хочется вдохнуть свежего, в идеале морского воздуха. Эда же с воодушевлением ждёт ужина, чтобы приготовить новую порцию чечевицы - мы сошлись на нежелании есть макароны. Около камина я расставляю вёдра и тазик, до верху набитые снегом, и, даже не сняв перчатки, сажусь рядом напротив огня, уже привычно опираясь спиной на нижнюю часть кресла. С каждым днём я выматываюсь всё быстрее и быстрее. Дефицит еды, усталость и страх берут верх над моим организмом, и меня будто начинает ломать изнутри... Моё собственное тело слушается меня в разы хуже, веки постоянно пытаются закрыться в надежде провалиться в беспрерывный сон, а мысли начинают путаться. - Серкан, иди, приляг, - негромко говорит Эда, откидывая одеяло в сторону и вставая с постели, - я послежу за огнём, а потом приготовлю ужин. Я отрицательно качаю головой - если ей станет хуже, а я сплю, то ей никто не сможет помочь. - Отдохни, ты весь день на ногах, - присев рядом со мной на корточки, мягко просит она, - тебе нужны силы на завтра... ты же не хочешь, чтобы я вместо тебя шла возиться со снегом? Устало усмехаюсь, фокусируя взгляд на глазах Эды. - А, знаешь, ты явно неплохой манипулятор, - негромко бормочу я, слабо постукивая пальцами по собственному животу, - но всё же, Эда, я должен быть уверен, что всё нормально... мало ли, в процессе приготовления у тебя возникнут какие-то проблемы. Йылдыз отрицательно качает головой, явно не разделяя моих опасений. - Серкан, я очень ценю твою заботу, но, пожалуйста, не надо так меня оберегать. Я тоже взрослый человек, и я могу сварить нам кашу, не переживай, - она накрывает мою руку, скрытую под тканью перчатки, своей ладошкой, - если возникнут сложности, обещаю, я тебя разбужу, а пока, пожалуйста, иди и отдохни. Я не спешу с ответом - молча смотрю на неё, борясь с самим собой. Одна часть меня хочет всё контролировать, а другая... другая буквально умирает от усталости и взваленного на плечи груза. - Ладно... ты права, на завтра действительно понадобится много сил, - теряясь в сомнениях, всё же сдаюсь я, - и всё же пообещай, что ты разбудишь меня, если возникнут какие-то сложности. - Обещаю, - просто отвечает она, и я ей верю. Я с трудом поднимаюсь на ноги, чувствуя, как те буквально подкашиваются, и медленно дохожу до постели, по пути стягивая с себя перчатки. И стоит мне только лечь, как, кажется, я мгновенно проваливаюсь в сон, уже в полудрёме чувствуя, как Эда поправляет одеяло, получше укрывая меня. Последней крупицей сознания я всё ещё слышу вой вьюги, но, окончательно отключаясь, впервые позволяю себе не думать о метели, бушующей на улице.