С золотыми вкраплениями в глазах

Серкан

Громкая вибрация уже привычно зашумела под подушкой, и я, лениво выключая будильник, приподнялся на локтях и интуитивно посмотрел на камин, чтобы убедиться, что огонь по-прежнему сверкает алыми красками. В раскалённом пламени трещали еловые дрова, позволяя мне на мгновенье опустить голову на подушку и расслабленно выдохнуть. Вечерний сон и приготовленный Эдой ужин помогли мне почувствовать себя чуточку лучше. Конечно, не скажу, что я прям полностью отдохнул, но тело хотя бы не ноет от свинцовой усталости. Не спеша вылезать из-под тёплого одеяла, я дал себе лишнюю минуту, чтобы ещё немного погреться в нашей импровизированной кровати. Эда, как обычно, спала рядом, прижавшись поближе ко мне. Её волосы липли к моей шее, а левая ладошка покоилась на моём плече. И, невольно рассматривая потихонько затягивающиеся и заметно подсохшие раны и тонкие розовые полосочки от царапин на её лице, я поймал себя на весьма странной мысли. Мне комфортно с Эдой. Она не напрягает меня в эмоциональном плане: с ней легко говорить и приятно молчать. Странно, наверное, думать о таком, смотря на свою сотрудницу, но… я вдруг понял, что ни в одних моих отношениях не было такой идеальной гармонии. Мне вечно было чего-то слишком много, а чего-то слишком мало. А с Эдой, на удивление, всё было иначе: её было ровно столько, сколько мне хотелось. Она будто знала, когда меня нужно оставить наедине со своими мыслями, а когда нужно разговорить, чтобы я не погряз в собственных тревогах и кошмарах. Тихо вздохнув, я нехотя сел и, аккуратно укрыв Эду своей частью одеяла — что, кажется, уже стало некоторой традицией — поднялся с постели, чтобы натянуть на себя заметно потрепавшийся за эти четыре дня пуховик: местами виднелись грязные следы от сажи, а на рукавах красовались лёгкие потёртости от частого контакта с грубой древесиной. Подойдя к камину, чтобы подкинуть дров, я присел на пол. И то, как непривычно громко трещал огонь, обжигающий покрытые шелушениями руки, поставило меня в некий ступор. Что-то было не так… не так, как обычно… Но что?.. Я невольно огляделся по сторонам, пытаясь понять, что именно изменилось. Казалось, всё было как прежде: в камине сверкали золотые языки пламени, на слоях всякой ткани спала Эда, а за окном шёл снег. И, остановив взгляд на занесённом пургой стекле, я вдруг заметил, что оно «светилось» сильнее обычно. Солнечный свет всё ещё с трудом проникал в крохотный зал, но теперь пространство всё равно освещалось лучше. И, прислушавшись, я наконец осознал, что вьюга затихла — ветер не выл, не скрежетал по окнам, не отражался эхом в деревянных стенах дома. Странное волнение прошлось по моему телу: от самой макушки до пальцев ног. Поднявшись с пола, я быстрее обычного подошёл к окну и, приподнявшись на носочки, заметил, что хлопья снега больше не кружатся на ветру — они медленно опускаются на землю, позволяя мне даже разглядеть что-то в своей белизне. Пьянящее предвкушение обожгло грудь, и я торопливо схватил рацию, с надеждой разглядывая ту. Я нажал на кнопку вызова, и тишину комнаты вспорол резкий, почти болезненный треск статики. «Пш-ш-ш…» — рация словно сопротивлялась, не желая отдавать нас миру. Былое воодушевление угасло, кажется, просто растворилось в привычных помехах. Я слышал этот звук каждый раз, каждый чёртов день на этой вершине. Сглотнув вязкую слюну и ощутив, как та медленно скатилась по пересохшему ото сна горлу, я протёр пальцами антенну, стирая с той тонкий слой серой золы, и, вновь взглянув за окно, вытянул руку вверх, надеясь поймать сигнал. — Говорит Болат. Объект на вершине. Как слышно? Приём, — мой голос прозвучал хрипло, кажется, я давно не говорил настолько громко. Эда, сон которой явно был нарушен, завозилась в постели. Мельком глянув на неё, я вновь уставился на рацию. Сначала ответом мне была лишь тишина, смешанная с электрическим гулом. Я сжал корпус пластика так сильно, что пальцы побелели. И вдруг сквозь шум прорезался далекий, искаженный, но живой человеческий голос: — Господин Болат? Это Хакан, управляющий… О, Аллах, вы живы? Слышу вас… прием! И в этот момент внутри меня что-то перевернулось. Спустя целых четыре дня мы наконец-то смогли связаться с «землёй». Эда, резко сев в постели, удивлённо уставилась на меня. Я сжал рацию сильнее и, боясь пошевелиться и потерять столь заветную связь, замер на месте. Прикрыв на мгновение глаза, я почувствовал, как бешено колотится сердце, буквально сотрясая грудную клетку. Стало страшно даже дышать — вдруг связь оборвётся. — Живы, Хакан, — собственный голос казался чужим, но я заставил его звучать твердо, — я и Йылдыз на вершине, в третьем домике. У нас есть дрова и вода, но силы на исходе. Какова обстановка внизу? Когда вы сможете за нами подняться? Приём! Эда, кажется, боялась спугнуть связь ничуть не меньше меня — она замерла, вслушиваясь в наш с Хаканом диалог. В её больших карих глазах засиял яркий огонёк надежды. — Господин Болат, видимость улучшилась, но по прогнозу у нас есть всего час! — голос Хакана дрожал от помех, — Слышите меня? Мы не сможем подняться на вездеходах, склон слишком нестабилен. Приём! И в этот момент в груди что-то рухнуло, болезненно впившись осколками в кровоточащую плоть И всё же я заставил себя слушать дальше. Хакан говорил быстро, захлебываясь словами. Но суть была проста: времени катастрофически мало, чтобы отправить за нами спасательную группу — по прогнозу погоды только через полторы недели появится окно хотя бы на четыре часа… и всё это время мы должны повести здесь, в ловушке меж пиков гор. Продолжая говорить, Хакан заверяет меня, что они с командой придумают, как нам включить в домике электричество и водоснабжение, и к завтрашнему обеду он мне всё расскажет. В ближайшие пару дней обещают небольшие окошки, и если уж мы не сможем спуститься на землю, то нам стоит хотя бы попытаться улучшить наши условия в доме. И мысль, что у меня появится возможность хотя бы сходить в душ, сдерживает меня от абсолютного отчаяния.

***

Эда

Не вылезая из-под тяжёлого слоя одеяла и пуховика, я пустыми глазами смотрела на Серкана, расположившегося напротив камина. Заработавшая на миг рация дала столько надежд… надежд, вдребезги разбившихся о суровую реальность… — Как думаешь… они правда что-нибудь придумают? — стараясь не выдавать своего разочарования, ровным голосом протянула я. Плечи Болата на секунду взлетели вверх и, дрогнув, опустились. — Надеюсь, — весьма отстранённо пробормотал он, явно не желая вылезать из кокона собственных мыслей. Серкан не смотрел на меня, не оборачивался — положив подбородок на колени, он уставился на глухо потрескивающий огонь. И, взяв пример с него, я перевела взгляд с мужской спины на камин, пошарпанные кирпичи которого покрылись тонким слоем серой золы — воздух в комнатке, казалось, и сам был каким-то прозрачно-чёрным. Истлевшая древесина впиталась в мебель, рамы окон и мои собственные лёгкие. — А что… что ты будешь делать, когда вернёшься в Стамбул?.. вот прям самым первым делом?.. — всматриваясь в переливающееся алым золотом пламя, негромко спрашиваю я. Мне хочется подумать о чём-то хорошем, хочется отвлечься от всей этой прогорклой серости. — Приму горячий душ, приготовлю рыбу с овощами и пойду гулять с Сириусом, — спустя затянувшуюся паузу с явной тоской отвечает Серкан, по-прежнему не сводя глаз с огня, — я живу за городом… там рядом есть очень живописная речка и поляна… Сириус любит там бегать… Хоть и с трудом, но всё же моя фантазия рисует Болата, одетого в спортивную одежду и несущего любимые игрушки своего пса. И хоть эта картинка всё ещё кажется мне какой-то нереальной — образ холодного начальника слишком плотно сидит в моей голове — однако стоит моим глазам только опуститься на мужской профиль, как я вновь начинаю видеть в Серкане человека… человека, способного скучать… человека, способного заботиться… человека, способного любить… — Звучит здорово, — я устало поджимаю покрытые кровавыми корочками губы, почти не обращая внимания на привычную боль от стянутости кожи, — я всегда мечтала о собаке… но, увы, пока завести нет возможности… Болат задумчиво вздыхает, кажется, обдумывая ответ. — А я никогда не хотел заводить кого-то из животных… — негромко говорит Серкан, будто немного сомневаясь в том, что он вообще может мне это рассказывать, — в один день просто возвращался с работы и на обочине увидел щенка… он был в ужасном состоянии… настолько плохом, что я даже вспоминать не хочу… — он отрицательно качает головой, — честно, сначала я хотел просто отвезти его в ветеринарную клинику и оплатить лечение… думал, что потом передам в приют и буду просто помогать финансово… но… он так на меня жалобно смотрел и так скулил, что я не смог его оставить… — Серкан поворачивается на меня, и в его глазах я вижу неподдельную гордость, — и, знаешь, он у меня такой умный вырос, он все команды буквально на лету схватывает! А ещё он очень верный… и, уверен, сейчас он сильно по мне скучает. Я и раньше знала, что у Болата есть пёс, но всегда думала, что он купил его в каком-то элитном питомнике. — Зато как сильно он обрадуется, когда ты вернёшься домой! Думаю, Сириус быстро тебя простит за этот внеплановый отпуск в горах, — стараясь поддержать, с лёгкой улыбкой отвечаю я. Серкан слабо мне кивает, и в его глазах сверкают искорки благодарности. — А ты чем заниматься планируешь, когда вернёшься? С родителями будешь или, может, с молодым человеком? — не сводя с меня глаз, негромко спрашивает Болат. Былая улыбка пропадает с моего лица. — Два раза мимо, — с грустью отвечаю я, — мои родители погибли в автокатастрофе, когда я была маленькой… а парень, который, я думала, станет моим мужем, ещё год назад меня бросил… нашёл себе другую… — зачем-то откровенно признаюсь я, — в общем… я буду с тётей и подругами… думаю, мы будем много обниматься и разговаривать… На миг в карих глазах напротив что-то вспыхивает, но я не успеваю считать их посыл. — Извини, я не знал про твоих родителей… — с нотками неловкости тянет Серкан, а затем его голос обретает былую твердость, — А бывший твой просто придурок, тут и сказать больше нечего. С моих губ невольно слетает глухой смешок. — Не могу не согласиться, — расслабленно отвечаю я, отгоняя печальные воспоминания. И больше мы ни о чём толком не говорим — я ложусь подремать ещё на часок, а Серкан, сделав себе чай, остаётся сидеть у камина.

***

Серкан

Без какого-либо наслаждения глотая горький чай с мерзким привкусом пластика, я думал о словах Эды. «…они правда что-нибудь придумают?..» — эхом сидело в голове. Изредка поглядывая на вновь начинающее «гаснуть» окно, я чувствовал, как за промёрзшим стеклом медленно вспыхивает буря, жестокая и беспощадная. Снежные хлопья неподъёмными цепями ложатся на крышу дома, оставляя нас в бесконечном заточении. Какова вообще вероятность, что погода вновь не изменится? Что метель в итоге не отступит? И эти мысли пробираются под самую кожу, оставляя холодные ожоги… Я впервые в жизни настолько беспомощен, настолько загнан в тупик, что мне даже не до конца верится, что всё это — реальность. Может, совсем скоро в Стамбуле наступит рассвет? Может, совсем скоро я проснусь?.. Но вновь разбушевавшийся ветер царапает стекло, безмолвно говоря, что всё это реально…

***

Время идёт медленно — часы тянутся непозволительно долго. Я проделываю все рутинные дела: набираю снег в вёдра, перетаскиваю часть дров из кладовки в зал, слежу за огнём, ем приготовленную Эдой чечевицу, мою кастрюлю и даже дважды пью тот отвратительный чай. Вот только растянувшийся до невозможности день будто и не думает заканчиваться, словно он не хочет пускать меня в «завтра»… в «завтра», в котором есть хоть капля надежды. Я хочу… нет, мне нужно, мне буквально физически необходимо услышать шипящий голос из рации. Мне нужно знать точно, какие у нас вообще есть шансы противостоять свирепой метели. Неведение, кажется, убивает меня — оно заставляет думать о худшем… о самом худшем… И эти мысли сдавливают горло, не позволяя втянуть пусть горький и сухой, но такой живительный воздух. Когда окно окончательно погасает, оставляя в серой комнате лишь тусклый свет трещащего камина, я почти с облегчением выдыхаю — ещё немного и наступит это долгожданное завтра. Пока Эда варит новую порцию чечевицы, я черпаю воду из ванны и, набрав немного той в вёдра, несу их к камину, чтобы после ужина мы могли хоть немного привести себя в порядок: я, как обычно, уйду в холодную ванную комнату, оставив Эду в тёплом зале.

***

Несмотря на усталость и слабость во всём теле, уснуть мне не удаётся. Я просто лежу и, повернувшись лицом к камину, смотрю на тлеющие в языках пламени угольки. Эда лежит рядом, подложив руку под голову и повернувшись ко мне спиной. Её грудная клетка еле заметно вздымается, но по её дыханию я понимаю, что она тоже не спит. — Тоже думаешь о завтрашнем дне? — медленно и невесомо проведя ладонью по плечу Йылдыз, тихо шепчу я. Она открывает глаза и задумчиво вздыхает. — Не совсем, — голос Эды звучит негромко, и завывания ветра за окном невольно её перебивают, — думаю, что будет, когда мы вернёмся в Стамбул… в том смысле, что… — она аккуратно переворачивается с боку на бок, и теперь в тьме ночи я могу разглядеть её большие карие глаза, — вся эта ситуация… эти дни без привычных удобств… они что-то во мне изменили… — выдержав некоторую паузу и, кажется, что-то обдумав, Эда продолжает, — знаешь, я никогда не считала себя счастливчиком или кем-то в этом роде… всё, чего я добилась, стоило мне огромных усилий… но сейчас, лёжа на чехлах от кресел машины и прочих тряпках, я мечтаю вернуться к прежней жизни… хочется что-то делать, куда-то ехать, что-то планировать… Я понимающе киваю. — Не могу не согласиться, — на моих губах появляется тоскливая полуулыбка. И на пару мгновений между нами воцаряется тишина — лишь шум снежной вьюги и скрипы стен звучат в комнатке. Эда смотрит на меня, я — на неё, и в её тёмно-умбровых глазах я вижу такое невинное и простое желание. Она будто хочет рассказать что-нибудь ещё, и я вдруг так ясно понимаю, что действительно хочу её слушать. Не потому, что нужно, не потому, что так принято… а потому, что хочу… Мне интересно узнавать её. — И ещё… просто хочу, чтобы ты знала, все твои усилия явно были не напрасны. Ты хороша в своём деле, — полушёпотом произношу я, в глубине души надеясь, что совершенно заслуженная похвала разговорит Эду, — и я это ценю. Она в ответ улыбается, чуть устало, но совершенно искренне. — Спасибо, — с лёгким смущением протягивает Эда, — для меня это правда много значит, — чуть шумно втянув носом прогретый огнём воздух, она продолжает, — я с детства мечтала работать с цветами и растениями… и, по правде говоря, кроме тёти в меня особо никто и не верил… говорили, что это несерьёзно… что слишком большая конкуренция… в какой-то момент я и сама начала сомневаться в своём выборе… — с нотками грусти усмехается она, — если бы мне в прошлом кто-нибудь сказал, что меня будет хвалить лучший архитектор Турции, клянусь, я бы не поверила. Я легонько похлопываю её по плечу. — Но ты только не зазнавайся, — шутя, я добавляю, — учти, я всегда найду к чему придраться. — В этом я даже не сомневаюсь, — с усталой улыбкой отвечает Эда, и, не сводя с меня глаз, с любопытством добавляет, — а почему ты захотел стать архитектором? Я не спешу с ответом и просто разглядываю женское лицо. Покрытые корочкой раны на её губах по-прежнему отдаются колючей болью в груди — вина за случившееся хоть и притихла, но не замолкла окончательно, пронзительным эхом звуча в моих ушах. — Если честно… даже не знаю, как на это ответить, — собравшись с мыслями, наконец говорю я, — как ты знаешь, в собственности моего отца находится очень крупный холдинг, связанный со строительством, и, сколько себя помню, родители всегда говорили, что рано или поздно это дело перейдёт мне, поэтому я не то чтобы имел широкий выбор… с детства знал, что буду в этой индустрии, — я невольно пожимаю плечами, — но, с другой стороны, мне всегда нравилось что-то рисовать и придумывать, поэтому мне, можно сказать, повезло, ведь моё «хочу» и «надо» весьма удачно совпали. — Получается, тебя с детства готовили к этой роли, как наследного принца? — Эда с тёплой ухмылкой смотрит на меня и через недолгую паузу уже более ровно добавляет, — зато теперь я понимаю, почему ты не умеешь проигрывать. Но знаешь… никакое воспитание не сделает человека талантливым, если в нём нет искры. А в тебе её слишком много, чтобы это было просто результатом «правильного обучения». Сравнение с принцем вызывает у меня лёгкий смешок. Хотя я бы соврал, если бы сказал, что та ноша, которую возложили на меня родители, была простой. После смерти брата я стал единственным наследником, и требования ко мне вмиг возросли. Я должен был быть лучшим во всём — первым в любом деле. Мне не прощали ошибок и не позволяли слабостей, и, наверное, именно по этой причине у меня такой сложный характер: я всегда требую от себя невозможного, потому что возможное не кажется мне достаточно хорошим. Однако говорить об этом Эде я не намерен, по крайней мере пока… Моё детство в Лондоне было слишком тяжёлым, чтобы рассказывать о нём. — Спасибо за комплимент, — с нотками озорства отвечаю я. — Но будь осторожна, ведь признавать во мне искру — это первый шаг к тому, чтобы начать доверять людям. А в нашем бизнесе это опасный навык. И в какой-то степени меня это обошло — я ещё в детстве научился видеть во всём подвох — но сколько же моих знакомых погорели на своей слепой вере… — Я уже совершила эту ошибку, — Эда грустно усмехается, кажется, вспоминая своего бывшего жениха, — но я не умею иначе. Наверное, это мой главный минус… знаешь, просто я вижу в людях то, кем они могли бы быть, а не то, кто они есть на самом деле. Вслушиваясь в тихое женское дыхание и громкий отрывистый вой вьюги за окном, я молчу, обдумывая слова Йылдыз. — А во мне? — резко произносит она и оживлённо приподнимается на локтях, глядя на меня с любопытством. — Что плохого ты видишь во мне, Серкан? Кроме того, что я вечно спорю с твоими чертежами? Я невольно усмехаюсь. Несмотря на неожиданность вопроса, резко вывевшего меня из пучины собственных мыслей, он всё же не застал меня врасплох, я слишком часто наблюдал за Эдой в офисе, чтобы не составить список того, что я бы в ней «подредактировал». — Ты совершенно не умеешь отступать, — негромко говорю я, глядя в отражающийся в черноте женских глаз огонь, — ты идешь до конца, даже если проект заведомо проигрышный… конечно, в тот раз с домом певицы тебя спасло какое-то чудо, но… увы, так бывает далеко не всегда, и твоё упрямство… оно тебя когда-нибудь погубит, Йылдыз. И, честно говоря, в своё время меня сильно возмутило поведение Эды. Она не проработала и года, но уже осмелилась спорить со мной по поводу проекта, а ведь таких вольностей не позволяли себе и те, кто трудится в «ArtLife» с самого её основания. Тогда я поставил ей ультиматум: она либо выполняет проект, за который так отчаянно боролась, либо, в случае провала, пишет заявление на увольнение. Скажу честно, я был уверен, что Эда провалится — даже намекнул HR-отделу, что скоро нам понадобится новый ландшафтный дизайнер — однако Йылдыз меня приятно удивила. Проект она выполнила, не идеально, но более чем достойно. И это ещё при условии, что ей пришлось отвечать не только за ландшафт, но и за архитектуру — Эда умело договорилась с несколькими архитекторами, и те, несмотря на мои запреты, ей явно помогли. И хоть она и ослушалась меня, взяв крайне рискованный проект, я выписал ей достойную премию за смелость, да и моё уважение к ней сильно выросло. Я больше не видел в ней слабого работника, не так давно окончившего университет. Напротив, для меня она стала одним из лучших сотрудников в отрасли ландшафтного дизайна: у неё всегда было много идей, много энергии и, как оказалось, много дерзости — она не боялась взяться за то, на что другие бы даже смотреть не стали. И, думаю, именно по этой причине я внёс её в список тех, кто будет работать над проектом этого горнолыжного курорта. Я знал, что она справится, вопреки всем трудностям… Жаль только, я не подозревал, что на этот раз они будут настолько фатальными. — Это ты мне говоришь про упрямство? — Эда издает короткий смешок, и я чувствую, как она расслабляется. Она вытягивает руки чуть вперёд, разводя локти, и ложится на живот, опустив подбородок на тыльные стороны ладоней. — В моём случае это называется принципиальностью, — парирую я с легкой ухмылкой, — а в твоём — это опасный азарт. Ты слишком сильно веришь, что мир можно прогнуть под свои идеи, — повернувшись на спину, я сцепляю руки в замок и кладу их поверх курток и одеяла, — и хоть твоя целеустремлённость восхищает, но… всё же, Эда, иногда нужно мыслить чуть реалистичнее. — Реалистичнее? — она тихо хмыкает, и я чувствую её внимательный взгляд на своём профиле, — возможно, но знаешь… если бы я мыслила «реалистично», я бы никогда не рискнула отправить резюме в ArtLife… и то, что ты называешь опасным азартом, а я называю надеждой, — в её голосе слышится не обида, а лишь усталость, — да и… мне кажется, именно вера в невозможное помогает нам не сломаться… особенно когда реальность становится слишком жестокой… как сейчас, например. Я поворачиваю голову на бок, разглядывая её тёмные пряди волос, прилипшие к виску, её бледно-болезненную кожу и её царапины, изранившие подбородок, щёки и даже лоб. — А знаешь, наверное, в этом и есть твоя главная сила, Эда, — негромко произношу я, — ты заставляешь меня сомневаться в собственной правоте. А это мало кому удаётся. Я вижу, как она медленно закрывает глаза, но на её лице замирает едва уловимое удовлетворение и самодовольная улыбка. — Ладно, давай уже спать, — тихонько похлопав её по плечу, негромко шепчу я, — завтра нам обоим понадобится твоя вера в невозможное. И уже через пару мгновений я, убаюканный воем ветра и треском камина, проваливаюсь в хоть и короткий из-за будильника, но крайне приятный и желанный сон.

***

Убаюкивающую тишину утра бесцеремонно вспорол резкий, металлический звук. Рация на тумбочке зашлась надрывным, высоким писком, заставив меня подскочить на месте. Я резко распахнул заспанные глаза, инстинктивно прижав ладонь к груди. Подушечками пальцев я чувствовал, как сильно бьётся сердце, кажется, ударяясь о рёбра. — Пш-ш-ш-ш-ш… — динамик выплюнул порцию белого шума, и сквозь него, словно из другого мира, прорвался лихорадочный голос Хакана — господин Серкан! Пш-ш… Вы слышите? Видимость триста метров! У нас есть окно! Приём! Эда резко выдохнула рядом, явно просыпаясь. Мгновенно поднявшись на ноги и даже пошатнувшись от лёгкого головокружения и цветастой ряби перед глазами, я торопливо подошёл к тумбочке и схватил рацию, чувствуя, как ладонь моментально стала влажной. — Слышу тебя, Хакан. Слышу! Давай план. Приём, — хриплым ото сна голосом протянул я, стараясь звучать как можно громче и чётче. Эда села в постели, с лёгким испугом в глазах смотря на меня. Весь вчерашний день я не находил себе места, думал, что будет, когда связь наконец появится, и сейчас, когда ожившая рация застала нас врасплох, я не мог поверить, что метель за окном всё же дала нам крошечный шанс. — Смотрите, у нас есть ровно один час, пока небо чистое, поэтому записывайте или запоминайте, мы подготовили вам план на ближайшие четыре дня. Мы будем вести вас по рации в каждое окно связи. Приём! — Сквозь статический треск пробился тревожный тон управляющего, заставивший меня прибавить громкость Я поудобнее перехватил рацию, чувствуя, как внутри всё буквально горит от волнения. Такое сильное ограничение по времени вперемешку с высоченными сугробами за порогом оставили неприятный холодок на моей спине… а что если я не успею?.. а если погода ухудшится раньше ожидаемого?.. — Говори, Хакан. Запоминаю. Приём, — стараясь не выдавать своего страха, твёрдо произнёс я, окончательно просыпаясь. Накинув на плечи одеяло, Эда торопливо поднимается с постели и подходит ко мне, чтобы лучше слышать пропадающую в помехах речь. В её слегка опухших от сна глазах я считываю откровенное беспокойство. — Сегодня ваша задача — дойти до трансформаторной подстанции. Включаете главный фидер и автоматы обогрева труб. Как только дадите ток, в доме заработают греющие кабели — они начнут плавить лёд внутри магистралей, — захлёбываясь в электрическом треске, проговаривает Хакан, — госпожа Эда, ваша часть — поочередно включить конвекторы в доме, начиная с санузлов. Но не всё сразу, чтобы не выбило защиту! И пролейте стоки горячей водой, нужно начать греть канализацию. Приём. Я мельком взглянул на Йылдыз — она сосредоточенно кивнула. Однако по её лицу я понимаю, что ей совершенно не хочется оставаться одной в этом скрипящем от мороза домике. — Мы поняли. Приём, — не теряя и секунды, отвечаю я. — Отлично, тогда продолжим, — мгновенно зашипела рация, — завтра в это же время выйдете на связь, ведь если греющие кабели отработают сутки, мы сможем попробовать запустить канализационную станцию. Нужно будет убедиться, что стоки уходят, прежде чем мы дадим напор воды. Иначе вы просто затопите подвал отходами. Приём. — Понял тебя. Энергия сегодня, канализация завтра. Что с водой? Приём, — спешу уточнить я. Больше всего мне хотелось принять горячий душ, и какая-то часть меня была горько разочарована, что это не удастся сделать сегодня. Жирные волосы неприятно липли ко лбу, и мне было уже физически плохо от сальных прядей, которые так мерзко скользили под подушечками пальцев. — Если канализация оживет, то послезавтра вы пойдете на водозабор. Нужно будет очень плавно открыть задвижку, — надтреснутый голос Хакана тонул в белом шуме, но, благо, мы всё ещё могли разобрать его слова, — госпожа Эда в это время должна открыть все краны в доме, чтобы стравить воздух. Главное — слушать стены. Если пойдет шум воды под полом — немедленно перекрывайте. Приём. Я пододвинул рацию поближе к Йылдыз, позволяя ей ответить. — Хорошо, я поняла. Приём, — уверенно произнесла она. — И на четвёртый день можно полноценно обеспечить вам тепло, — голос Хакана стал чуть мягче. — Если система выдержит давление и не будет протечек, вы запустите бойлер. Только тогда у вас появится горячая вода и вы сможете полноценно прогреть весь дом. Но сегодня — только электричество. Без первого дня не будет смысла в остальных. У вас осталось пятьдесят минут до закрытия окна. Выдвигайтесь! Приём. И осознание, что мне сейчас придётся выйти на улицу и пойти пешком по толще снега — машина, если и заведётся, то я потрачу больше получаса, чтобы прогреть и почистить её — отдалось буквально осязаемой тревогой меж рёбер. В моей грудной клетке что-то неприятно кольнуло, и в ушах застучал пульс. — Принято, Хакан. Свяжемся через пять минут, мне нужно одеться. Приём, — лихорадочно обводя зал глазами в поиски всего необходимого для «экспедиции» в трансформаторную подстанцию, торопливо говорю я. Я не могу ошибиться сейчас, не могу что-то забыть — буря мне этого не простит. — Принято. Конец связи, — мгновенно слышится в ответ, и трещащая рация затихает. Положив ту обратно на тумбочку, я мигом подхожу к постели, чтобы взять куртку — каждая потерянная секунда сейчас может стать решающей. — Эда, найди и включи свою рацию, — торопливо натягивая на себя потрёпанный пуховик, прошу я. Йылдыз ничего не отвечает, явно понимая, что на разговоры времени банально нет, и подходит к своему рюкзаку, принимаясь за поиски. С трудом застегнув молнию дрожащими пальцами, я быстро наматываю шарф и надеваю шапку, затем вытаскиваю из карманов перчатки. Вновь пробежавшись взглядом по комнате, я вспоминаю про телефон и, вытащив тот из-под подушки, складываю смартфон в карман — да, пользы от него сейчас будет немного, но по крайней мере там есть фонарик, и что-то мне подсказывает, что без него я явно не обойдусь. В другой карман я сую тяжёлую связку ключей от всех объектов курорта — к счастью, владелец «Silver Lake Slopes» отдал её мне ещё до начала осмотра территории. Вернувшись к тумбочке, я убрал в карман и рацию. — Эда, слушай меня внимательно, — я подошел к ней и взял за плечи, заставляя сфокусироваться. — Щиток в коридоре, справа от входной двери. Когда я дам команду по рации, открывай крышку. Там три ряда тумблеров. Взгляд Эды на мгновенье ушёл куда-то мне за спину. — Хорошо, — она коротко кивнула, сжимая свою рацию в руках. Её голос звучал негромко, и в её больших глазах я видел настоящую бездну: страх, сомнение и тихий, буквально сковывающий ужас. За всё это время я неплохо изучил Эду, и я мог уверенно сказать, что она смелая, пожалуй, она даже смелее меня самого. И хоть Йылдыз изо всех сил старалась не выдавать своей паники, я прекрасно понимал, что она боялась, что я не вернусь, что снег не выпустит меня из своих морозных оков, что ей придётся остаться здесь один на один со свирепой стужей. — Включай только те, что помечены красным и синим маркерами — это конвекторы и греющий кабель. Но, Эда, строго по одному, — принимаюсь объяснять я, надеясь, что подробные инструкции позволят ей чувствовать себя хоть капельку увереннее и спокойнее, и хоть мой голос звучит так серьёзно, словно мы вновь оказались в стенах «ArtLife», я вижу, что паника немного отступает, вынуждая Йылдыз представлять содержимое щитка, а не моё занесённое снегом тело, — включила первый — жди минуту. Потом второй. Если услышишь громкий щелчок или свет мигнет и погаснет — немедленно отключай всё. Поняла? И стоит мне только на миг замолчать, как Эда будто вновь возвращается к своему кошмару, одинокому и холодному. — Да, по одному, — с заметным волнением повторяет Эда, будто страшась, что все мои слова мгновенно забудутся, — сначала красные и синие. Я поняла… вроде… В безмолвной поддержке я похлопал её по плечам, как бы говоря, что всё будет в порядке — мы со всем справимся. И, отстранившись от замершей на месте Эды, я двинулся к выходу. Я уже взялся за ручку двери, чувствуя, как от порога тянет ледяным холодом, но в последний момент обернулся. Эда стояла бледная, сжимая в руках рацию, и в её взгляде было столько невысказанной тревоги, что я не выдержал. Как я мог уйти, видя, как она изо всех сил вцепляется пальчиками в металлический корпус рации, пытаясь отыскать в холоде той хоть какую-то надежду? Шагнув обратно, я быстро, почти невесомо коснулся губами её лба. Ласковый, мягкий поцелуй, которым я безмолвно поклялся Эде в своём возвращении. — Не переживай, я буду на связи, — бросил я, прежде чем она успела что-то ответить, и вышел в слепящую белизну утра.

***

И стоило мне только выйти на улицу, глухо хлопнув тяжёлой дверью, как глаза заслезились от яркого солнечного света, отражающегося о бесконечность снега и обжигающего привыкшую к полумраку сетчатку. Но как же при этом свежо было на улице. Кислород казался буквально сладким, и мне хотелось вдыхать его полной грудью, надеясь навсегда позабыть ту древесную горечь. Я шагнул вперёд по слегка заметённому крыльцу — думаю, не будь над входом крыши, то я бы даже не смог открыть дверь — и, жмурясь от боли и пряча нос в ткани шарфа, я принялся аккуратно спускаться по лестнице, половину которой завалили высоченные сугробы. — Я вышел на улицу. Снег выше колена, но метель стихла, только лёгкий снегопад остался, поэтому видимость вполне приемлемая. Приём, — вытащив из кармана рацию и поднеся ту к самому рту, отчётливо проговорил я. Белоснежная гладь застелила и широкие дорожки, и узкие тропинки — казалось, будто я стоял на каком-то бескрайнем облачном поле, из которого прорастали необыкновенные растения, сложенные из еловых брёвен. — Принято, господин Серкан, — почти мгновенно раздался слегка роботизированный голос Хакана, — и ещё: не пытайтесь идти по целине. Год назад мы прокладывали техническую тропу до подстанции вдоль старых елей. Она должна быть видна. Снег там будет рыхлый, но не такой глубокий, как на открытом месте, поэтому идите вдоль деревьев. Прием! Подняв голову, чтобы осмотреться, я невольно зажмурился — глаза ужасно жгло светом, и я мог лишь на секунду открывать веки, чувствуя, как те щиплет. С трудом открывая то один, то второй глаз, я пытался разглядеть в холодной белизне те самые старые ели. И стоило мне только повернуть голову налево, как нужные деревья замелькали на горизонте. — Вижу их, — спеша опустить подбородок, чтобы свет больше не резал сетчатку, торопливо проговорил я, — как только я дойду до подстанции, то выйду на связь, а то уже рука немного замёрзла рацию держать. Приём. Тягучий снег буквально засасывал мои ботинки, сковывая ноги — я старался идти медленно и слегка скользить обувью по снежному настилу, приминая тот, однако движения всё равно давались с большим трудом. — Принято, — сквозь белый шум вновь прорвался серьёзный голос Хакана, позволяя мне хоть на миг почувствовать себя не таким одиноким в этой промёрзшей пустыне, — но не расслабляйтесь, господин Серкан. Ветер на перевале начинает менять направление, это плохой знак. У вас осталось чуть больше сорока минут до того, как видимость упадет до нуля. Не тратьте силы на разговоры, просто дойдите. Приём. Холодный воздух морозной влагой остаётся на кончике носа, и я невольно шмыгаю, пытаясь избавиться от этого колючего ощущения. — Хорошо, понял тебя! Конец связи, — проговариваю я и спешу убрать рацию в карман, чувствуя, как правая рука уже немного онемела. Тревога, словно впиваясь когтями в кровавую плоть, царапает рёбра, и я, пробираясь сквозь высокие сугробы, чувствую, как с каждым моим шагом тучи сгущаются, солнце бледнеет, а страшная буря приближается. Отведённый мне таймер будто вот-вот запищит, и я погрязну в тягучем снегу навсегда.

***

Эда

Пару мгновений я просто смотрела на глухо хлопнувшую дверь, разглядывая шероховатую фактуру дерева. А затем, пододвинув поближе к лицу рацию, я принялась слушать короткий диалог Серкана с Хаканом. И стоило только их голосам утихнуть, как мне вновь стало невыносимо страшно. Казалось, тревога и отчаяние буквально разрывали плоть, впиваясь в кровоточащие раны острыми чёрными когтями. Тяжело вздохнув, я на негнущихся ногах подошла к окну и, привстав на носочки, принялась разглядывать улицу: сквозь полупрозрачную дымку снега мне удалось увидеть серые силуэты гостевых домиков и парочку неработающих фонарей, и, вглядевшись вдаль, я заметила Серкана. На фоне массивных, нагруженных тяжёлым снегом елей его фигура казалась совсем крошечной. Он шёл медленно, казалось, еле волочил ноги по рыхлому снежному настилу. И, смотря, как Болат вновь проваливается в очередной коварный сугроб, я наивно хотела верить, что всё это лишь затянувшийся ночной кошмар. Как так вышло, что мы застряли здесь? Без света, воды и отопления? Разве в реальности сам Серкан Болат мог оказаться со мной в этом никчёмном домишке? Это же неправильно… глупо… абсурдно… Мы не должны быть здесь… Это сон, отвратительный сон… И вот только почему-то я не просыпаюсь, а лишь стою, прижавшись лбом к окну, и смотрю на удаляющуюся фигуру, чувствуя, как сильно в груди бьётся сердце.

***

Серкан

Когда на горизонте начинает мелькать заветная подстанция — бетонная коробка, стилизованная под общий вид курорта с помощью массивного деревянного крыльца с широкими ступеньками и рельефной крышей — я невольно прибавляю шаг. Однако мои ноги тонут в сугробах, и я, запнувшись за корень одного из деревьев, пытаюсь сохранить равновесие, стараясь ухватиться за какую-нибудь ветку. Вот только ладонь лишь проскальзывает по заснеженным хвоинкам, и я падаю вперёд, утопая в глубине снега. Бурча под нос, я с трудом поднимаюсь на ноги и торопливо отряхиваюсь. Снег обжигает шею и запястья, и я мгновенно морщусь, проклиная эту чёртову ёлку. Небрежно вытащив из кармана рацию и вновь замедлив шаг, я недовольно вздыхаю, смотря на побелевший от мороза ворот пуховика и торчащий край шарфа. — Я почти на месте. Приём, — твёрдо произношу я, покрепче обхватывая шершавый корпус. Языком инстинктивно касаюсь верхнего нёба, чувствуя его холод. Кажется, мой нос и глотка буквально обледенели… — Хорошо, — голос Хакана в динамике перемешивался с противным металлическим треском, но всё же я смог разобрать его слова, — теперь слушайте меня внимательно. Дверь на подстанции двойная, с терморазрывом, поэтому она не должна была примёрзнуть к косяку, но основная сложность — это замок. Пожалуйста, проверьте не попал ли в скважину снег. Приём. Подойдя к подстанции, на алюминиевой двери которой красовалась наклейка: «Не влезай — убьет!», я осторожно поднялся по усыпанной снегом лестнице, стараясь игнорировать горячую боль в мышцах. Наклонившись к замочной скважине и подняв защиту, я невольно улыбнулся — снег не залип в замке. — Я у двери, Хакан. С замочной скважиной всё хорошо, защита помогла. Сейчас буду вставлять ключ, — я торопливо вытащил тяжёлую связку из кармана пуховика, — надеюсь, не придётся долго возиться. Приём. — Не торопитесь, господин Болат. Пожалуйста, будьте предельно аккуратны, — в голосе Хакана слышалась сдержанная поддержка. — Если ключ не пойдёт, не давите силой — ни в коем случае нельзя его сломать. Попробуйте согреть ключ в ладонях. Как только войдёте, главный щит будет прямо перед вами, за второй дверью. Приём. Решив не рисковать, я сразу же зажал нужный ключ меж ладоней и, поднеся тот ко рту, сделал несколько медленных выдохов, смотря, как поднимается вверх белый пар, окутывая лёгкой дымкой мои руки. И стоило только вставить ключ в замок, как тот мгновенно поддался, и я услышал глухой скрип механизмов, а затем аккуратно распахнул дверь. Перед моими глазами образовалась маленькая пыльная комнатка со скамейкой, краска на которой давно облупилась, и серыми стенами. Закрыв главную дверь, я торопливо вытащил телефон из кармана и, сняв перчатку, чтобы ввести пароль, инстинктивно сморщился — кожу ладоней защипал острый холод. Когда фонарик на телефоне наконец зажёгся, на стене я смог разглядеть несколько выцвевших от старости табличек: «Категория В1 / П-IIа», «При пожаре звонить 911» и «Использовать только углекислотные огнетушители». На самой металлической двери — второй по счёту — висело ещё одно предупреждение: «Высокое напряжение — опасно для жизни». Отряхнув куртку от снега и активно потопав, чтобы немного согреться и избавиться от забившегося в узоры подошвы снега, я без особых усилий отворил дверь, петли которой глухо застонали. И вот только стоило мне приоткрыть вторую дверь, как тишину тамбура разорвал утробный, низкий гул. Он не был громким, но вибрировал где-то в самой груди, заставляя внутренности мелко дрожать. Подстанция уже была под напряжением, она гудела, словно огромное, запертое в бетонной клетке чудовище, ожидая лишь одного моего движения, чтобы сорваться с цепи. Я несмело шагнул внутрь, в свете фонарика рассматривая ряды различных металлических шкафов с разными лампочками и табличками. Вдоль потолка тянулись толстые провода и висели металлические лотки с кабелями. Сделав глубокий вдох, я буквально на языке почувствовал затхлый запах пыли и озона, от чего горло невольно запершило. — Хакан, я внутри, — оглядывая быстрым взглядом ряды с различными рубильниками, чуть хрипловатым голосом спросил я, — тут столько всего, напомни, где ГРЩ? Приём. Белый свет фонарика дробился и рассеивался на шероховатой поверхности шкафов, диэлектрических ковриков и тёмно-серого пола. — Господин Серкан, он в центре комнаты, — почти мгновенно получил в ответ я, — ищите самый большой металлический шкаф. На нем должна быть маркировка «Сектор Б». Приём. Вслушиваясь в монотонный гул, я осторожно прошёл внутрь комнаты — мои собственные шаги оставались тяжёлым эхом в ушах. Тревога буквально сдавливала виски, и мне казалось, что кто-то, а вернее даже что-то вот-вот появится в тёмных углах пыльной комнаты и обнажит свои острые клыки. Неяркий свет телефонного фонарика наконец остановился на нужной табличке и, подойдя к той я с металлическим лязгом открыл самый большой шкаф. — Нашёл, — с мимолётным облегчением в голосе произнёс я, всматриваясь в ряды всяких кнопок и лампочек, — вижу три сигнальные лампы. Красная горит. Приём. — Это хорошо, господин Серкан, — сквозь белый шум послышался серьёзный голос Хакана, — значит, внешнее питание на ТП подано. Теперь ищите самый большой рубильник в центре. Он должен быть в положении «OFF» или опущен вниз. Приём. И я почти мгновенно увидел красный рычаг и положил на него ладонь, обхватывая посильнее его металлический корпус. — Вижу его. «Фидер 4 — Жилой сектор». Включаю… — произнёс я в рацию, вот только ослабшая рука не сдвинула рубильник и на сантиметр, — Он идёт тяжело. Приём. Я торопливо сунул рацию в карман и обхватил этот проклятый рычаг двумя руками, впиваясь в него пальцами настолько сильно, насколько вообще мог. — Тяните с усилием, до щелчка, господин Серкан! — из кармана голос Хакана донёсся, но мне сейчас было совершенно не до ответов, — не бойтесь, там стоит защита. Приём. Рубильник дрожит под моим напором, но не поддаётся. — Да чтоб тебя… — глухо ругаюсь я и отпускаю рычаг. Быстро сгибаю и разгибаю пальцы в надежде, что кровь, прилившая к кончикам чуть онемевших ладоней, придаст мне силы. Я тру руки друг от друга и даже пробую попрыгать, чтобы ещё немного согреться. Тяжело вздохнув, я вновь обхватываю рубильк пальцами и, чуть присогнув колени, почти всем своим весом толкаю дурацкий рычаг вверх. Металл скрипит, упирается, борется. И всё же зелёная лампочка загорается, и рубильник с металлическим лязгом зависает вверху. Лёгкая дрожь пробегает по моему телу, когда в комнате раздаётся глубокий гул — электричество, словно по венам, бежит по проводам, оживляя здание. — Сделано! — торопливо говорю я, поднося рацию ко рту. — Что дальше? Приём. Я бегаю взглядом по ряду различных кнопок, слабо представляя, что с ними нужно делать. — Отлично! — в роботизированном голосе управляющего отчётливо слышится радость, — теперь посмотрите ниже. Там ряд тумблеров поменьше. Вам нужны те, что подписаны как «Насосная группа» и «Обогрев коммуникаций». Включайте их все. Приём. Я опускаю взгляд ниже и, втягивая носом холодный и пыльный воздух, прохожусь пальцами по тумблерам. Щёлк, щёлк, щёлк… — Всё включено, Хакан, — с гордостью произношу я, смотря на загоревшиеся лампочки, — индикаторы на щите позеленели. Приём. Я с любопытством обвожу фонариком пространство вокруг себя, в тусклом свете рассматривая металлические ящики рядом: «Сектор А», «Сектор В»… за что, интересно, отвечают они?.. — Хорошо, теперь на щитке в доме должно появиться напряжение, — сквозь белый шум говорит Хакан, вынуждая меня мгновенно перевести взгляд на рацию, — Слышите, госпожа Эда? И мне не остаётся ничего, кроме как ждать и надеяться, что непредвиденных проблем не произойдёт. И эта потеря контроля неприятно царапает где-то в глубине рёбер, оставаясь колючим холодом в кончиках пальцев. — Слышу вас… Слышу! — искаженный голос Эды раздаётся эхом в пыльной тёмной комнате подстанции, — у меня на щитке в коридоре загорелась красная лампа «Сеть»! Приём! Я невольно притихаю, поднося поближе к уху трещащую от помех рацию, чтобы услышать Эду чуточку лучше. — Отлично, госпожа Эда, — но к моему сожалению вместо Йылдыз на связь выходит Хакан. — Господин Серкан подал ток на вашу линию. Теперь ваша очередь. Начинайте включать конвекторы по одному, как обсуждали. Если что, мы оба на связи. Приём. Меня не покидает липкое чувство беспокойства, и я не могу отделаться от навязчивых мыслей, в один голос шепчущих: «Сейчас что-нибудь сломается…», «Оборудование не выдержит…», «Погода резко ухудшится…» — Включаю первый. Санузел. Приём, — немного хриплый голос Эды вытаскивает меня из гнитущих размышлений. Все мысли вмиг стихают, и я направляю фонарик на стрелку амперметра в шкафу, смотря, как та резко дёргается. — Вижу нагрузку, Эда. Жди минуту, — напоминаю ей я, понимая, что все эти бесконечные шестьдесят секунд я буду тонуть в молчании собеседников и крике собственных мыслей, — Приём. Йылдыз проговаривает каждое своё действие, и я чувствую глупую благодарность… её голос позволяет мне не утонуть в ледяном страхе… — Господин Серкан, ветер на улице усиливается, — когда Эда сообщает, что включила третий конвектор, на связь неожиданно выходит Хакан, — я вижу по датчикам, как падает давление воздуха. У вас пять минут, чтобы закончить и выйти. Приём. Я инстинктивно оглядываюсь, желая выглянуть в окно и осознать, насколько сильно ухудшилась погода. Вот только в кромешной тьме комнаты подстанции нет и намёка на существование того — свет с улицы сюда попросту не проникает. И мне вновь остаётся лишь одно — ждать, ждать и ждать. Когда пятый конвектор оказывается запущен, я вновь подношу рацию ко рту. — Всё, Хакан. Нагрузка в норме. Выхожу. Эда… — замявшись, я закрываю дверцу шкафа и, окончательно собравшись с мыслями, заметно мягче добавляю, — жди меня. Конец связи.

***

Улица встречает меня царапающим кожу ветром и усилившимся снегопадом — я ещё могу видеть контуры массивных деревьев, растущих вблизи трансформаторной подстанции, но вот ели дальше растворяются в белизне снега, безмолвно запуская мне таймер. У меня нет ни единой лишней минуты — с каждым моим вдохом и с каждым моим выдохом снег становится гуще, рёв вьюги — громче, а мороз — острее. Холодный воздух обжигает лёгкие, и я, торопливо закрыв дверь на замок, прячу нос в промёрзшую ткань шарфа, а руки спешу убрать в карманы пуховика. И стоит только сделать несколько шагов с лестницы, как стопы утопают в вязких, буквально обволакивающих сугробах. Я заставляю себя поднимать ноги, буквально перетаскивать их из одной ледяной ловушки в другую, с презрением к собственному телу признавая, что я заметно ослаб. Дорога до подстанции забрала у меня слишком много сил… кажется, гораздо больше, чем я рассчитывал… Ледяной ветер бьёт в лицо, и я, замирая на месте, жмурюсь. Слепящая белизна пропадает… пропадает всего на мгновенье… Мне нельзя останавливаться. Я должен идти. Мышцы ног горят от напряжения, и я заставляю себя покорно глотать острую боль, пронзающую всё тело. Мне холодно. Холодно и больно. И какая-то часть моего сознания даже хочет прильнуть к широкому стволу ели и скатиться в мягкий, буквально шёлковый сугроб. Снег обманчиво кажется тёплым и пушистым, словно постель в моём доме. Ресницы покрываются инеем, ворот куртки белеет, а вьюга всё воет и воет. Воет как дикий зверь, загнанный в самую крошечную клетку. И я почти чувствую кожей его клыки, острые и холодные, клыки, вгрызающиеся в плоть до самых костей.

***

Эда

Вернувшись в крохотный зал, я подхожу к окну и, положив ладони на ледяное стекло, пытаюсь рассмотреть улицу. Снег вихрем крутится, блекло сверкая острыми льдинками в скрытом за серой дымкой свете солнца. Ветер протяжно шипит, скребётся по покрытым инеем стенам. И я тяжело вздыхаю, видя сплошную белизну сугробов, и несмело шагаю назад — на промёрзшем стекле остаётся след моих тёплых ладошек. Мой взгляд невольно цепляется за лежащую на тумбочке рацию, и я с трудом борюсь с собой, чтобы не схватить ту и не протянуть жалобное: «Серкан, у тебя точно всё хорошо?» Я останавливаю себя от этой затеи лишь потому, что сейчас ему нельзя отвлекаться — он должен как можно скорее добраться до нашего домика. Присев перед камином и поджав к груди ноги, я опускаю подбородок на колени. Я вру, вру сама себе. Я не беру эту рацию лишь потому, что боюсь не услышать ответ… А если Серкан скажет, что ему плохо?.. что ему нужна моя помощь?.. При всём своём желании я, скорее всего, не смогу ему помочь. Моё тело, предательски ослабшее и отвратительно изуродованное синяками и царапинами, не позволит мне выйти на улицу и пройти там хотя бы пару сотен метров. Да что уж… даже работа с щитком дома… она вымотала меня так, что мне хочется провалится в долгий, беспробудный сон… Но я не смогу сомкнуть глаза, зная, что Серкан где-то там, в жестокой белизне гор… что пока я смотрю на тлеющие в горячем пламени угли, он мерзнёт в колючем вое ветра. И время идёт — с каждым скрипом пола, с каждым воплем вьюги, с каждым стуком сердца жалкая секунда сменяется громадной минутой. Я с трудом поднимаюсь на ноги, те подкашиваются — почему удар головой по-прежнему меня не отпускает, заставляя меня сильнее страдать? — и я вновь подхожу к окну, вглядываясь в белую пустоту того. Моя ладонь несмело касается глухо потрескивающего конвектора, и я чувствую, как всегда ледяной металл того становится прохладным… да ещё не тёплым и не горячим, но уже хотя бы не пробирающим до костей. И вдруг я слышу громоподобный удар в дверь, от которого жалобно звякнули стекла в окнах и заскрипели старые петли. Вздрагивая всем телом и инстинктивно прижимая руки к груди, я оборачиваюсь на шум и замираю на месте. Серкан, сильно дрожа, вваливается в дом и, опершись спиной на закрытую дверь, скатывается по той на пол. Его шапка, шарф, брови, ресницы — всё покрыто острым снегом. Болат тяжело дышит, не смотря на меня, и хрипло кашляет, будто пытаясь избавиться от льда где-то в горле. И я, наконец придя в себя, срываюсь с места, и спешу налить в кружку тёплой, нагретой об огонь воды. Я сажусь перед Серканом на колени и осторожно дотрагиваюсь рукой до его плеча. Холод его куртки обжигает мою ладонь. — Попей, станет получше, — вынуждая его взглянуть на меня, уверенно произношу я, — давай, я помогу. В его стеклянных глазах я считываю страшную усталость… он изнурён не меньше меня… — Осторожно, — мягко тяну я, переходя на шёпот и поднося кружку к его посиневшим губам. Он слабо приоткрывает рот, позволяя мне напоить его. Моя правая рука по-прежнему лежит на его плече, и я всё так же чувствую, как его тело сильно дрожит. Серкан перестаёт кашлять, однако дышит он всё ещё жадно, явно стараясь согреться хотя бы с помощью тёплого воздуха. Я жду, когда он полностью допьёт воду, и поднимаюсь на ноги, из-за лёгкого головокружения держась рукой за дверной косяк, а затем подхожу к нашей постели и беру с той одеяло и плед. — Верхнюю одежду тебе явно стоит снять, — вновь присаживаясь перед ним, говорю я. Наклонившись вперёд, я осторожно снимаю с него шапку, мокрую от успевшего растаять снега, шарф, покрытый белёсой изморозью, и перчатки, почти каменные от холода. Затем я аккуратно расстёгиваю замок его пуховика и медленно стаскиваю ледяную куртку с его рук. — Потерпи ещё немного, совсем скоро ты согреешься, — негромко обещаю ему я, укрывая его тяжёлым одеялом и покрывалом. Взяв в руки его холодную одежду, я несу её поближе к камину и аккуратно раскладываю на полу, чтобы она успела высохнуть к завтрашнему дню. — Налить тебе ещё воды? — обернувшись на него, уточняю я. Серкан ничего не говорит — лишь слабо, почти незаметно качает головой. И я, торопливо сняв с себя куртку, подхожу обратно к нему, чтобы накинуть пуховик на его спину поверх покрывала. Опустившись на пол, я подползаю к нему, забираясь под одеяло и прижимаясь всем телом к его дрожащей груди. — У тебя такие большие и холодные руки, — частично накрывая его негнущиеся пальцы ладошками, негромко произношу я. Серкан устало вздыхает и прикасается ледяным носом к моей шее, утыкаясь лицом в изгиб моего плеча. И я чувствую, как по моей пояснице пробегают мурашки… но не от холода, а от осознания, как сильно Серкан сейчас нуждается во мне. Его отнюдь не тёплое дыхание обжигает мою кожу, и я позволяю себе расслабиться, слегка прикрывая глаза. Подушечками пальцев я нежно глажу шероховатую поверхность его ладоней, чувствуя, как потихоньку поверхность тех становится теплей. И так мы сидим, окружённые треском камина, шорохами заработавших конвекторов и уже привычным воем вьюги. Я чувствую, как дыхание Серкана постепенно согревается, а его тело перестаёт дрожать. — Тебе лучше?.. — несмело бормочу я, не поднимая головы. Серкан осторожно опускает широкую ладонь на мою спину и почти невесомо проводит вниз по моему позвоночнику. — Да… спасибо… — запинаясь, хрипит он, продолжая поглаживать меня по пояснице, — давай только… ещё немного… так посидим?.. И я без слов соглашаюсь, чувствуя, как с каждым его тихим вдохом мне становится лишь более спокойно.

***

Я нехотя поднимаю голову с груди Серкана, осторожно сжимая его руку. — Думаю, всё-таки стоит лечь в постель, — негромко шепчу я, — иди, ложись, а я пока нам чай сделаю. Он устало открывает глаза и молчаливо смотрит на меня, разглядывая моё бледное от изнеможения лицо. — Забыл сказать, — его стеклянный взгляд наконец-то проясняется, — я же пока шёл, собрал немного хвои в карман пуховика. Если залить её кипятком, думаю, будет не так уж и плохо… — на лице Серкана на миг появляется изнурённая улыбка, — но в любом случае лучше, чем тот мерзкий чай. Я глухо усмехаюсь, кажется, ничего так не расстраивает Болата, как чайные пакетики, отдающие затхлой горечью и пластмассой. — С этим сложно поспорить, — и всё же я соглашаюсь с ним. И пока Серкан поудобнее устраивается в постели, я иду в ванную комнату за чистой кастрюлей и водой. И я не могу не заметить, как от глухо щёлкающего конвектора, прикреплённого к стене, воздух в небольшой комнате становится значительно теплее — тут больше не сводит пальцы от холода и не потрясывает дрожью тело. Спустя некоторое время я с гордостью разливаю по нашим кружкам бурлящую от жара воду, пахнущую терпкой смолой и свежестью сурового леса. — Только аккуратно, очень горячо, — предупреждаю я, передавая Серкану кружку, от которой исходит ароматный клуб прозрачно-белого пара. За окном всё так же хрипит и воет ветер, кружится острый снег, и краем уха я слышу, как постанывают еловые брёвна — стены домика. Однако это всё кажется такой мелочью по сравнению с душистым напитком в моих руках. Ярко-изумрудные хвоинки лежат на дне кружки, и я чувствую их приятную кислинку. И после стольких дней абсолютно однообразного чая, этот яркий вкус хвои буквально ласкает язык своим смолистым привкусом, и я готова покляться, что это лучшее, что я кого-либо пробовала. Настолько вкусно, что я жадно глотаю горячую воду, несмотря на то, что обжигаю язык.

***

Остаток дня проходит спокойно: я убеждаю Серкана, что сейчас ему стоит поспать и восстановить силы перед завтрашней вылазкой — и, на удивление, он не спорит, лишь виновато бормочет: «Спасибо, Эда», когда я говорю, что приготовлю нам тушёнку к чечевице и послежу за огнём, пока он будет отдыхать. По нему видно, что выход на улицу дался ему отнюдь не просто, и я хочу хоть как-то отблагодарить его за эти усилия, поэтому вопреки собственной усталости беру на себя бытовые задачи, хотя в глубине души тоже очень хочу лечь под одеяло и поспать. Однако если бы не Серкан, то у нас сейчас не было бы света, тепла и электричества, позволяющего наконец-то зарядить наши мобильники и больше не трястись из-за каждого упавшего процента… поэтому если кто-то из нас и заслуживает отдыха, то этот кто-то — точно не я. Кроме того, если за сутки конвекторы смогут полноценно прогреть дом, то вскоре мы сможем перебраться в спальню на втором этаже и нам больше не придётся спать на полу на куче тряпок. И я, честно говоря, уже мечтаю лечь на удобный матрас, мучаясь от ноющей из-за твёрдости пола поясницы. Да и завтра можно будет разобраться с плитой и начать готовить в нормальных условиях… во время готовки на решётке камина огонь то и дело обжигает кожу рук, и без того покрытую всяческими шелушениями и царапинами. После обеда я мою нашу с Серканом посуду и, позволив Болату заснуть, сажусь перед камином, держа в руках тёплую воду с горсткой ароматных хвоинок. — Всё потихоньку налаживается, — почти безмолвно протягиваю я, чувствуя, как что-то приятно согревается в груди от осознания, что мы стали на шаг ближе к спасению.

***

Серкан

Я, с трудом приоткрыв слипшиеся ото сна веки, вижу рядом с собой Эду — она лежит на животе, увлечённо смотря что-то в телефоне. В комнатке горит неяркий свет напольной лампы, стоящей рядом с креслом, и, переведя ещё чуть расфокусированный взгляд на окно, я понимаю, что на улице уже давно стемнело. Вьюга, привычно разыгравшись к сумеркам, отчаянно вопит, стуча в тяжёлую дверь и царапая деревянные стены. И я помню, как этот животный вой ветра пугал меня в первые ночи, но сейчас я чувствую полное равнодушие. Я не боюсь его. Я вышел сегодня на улицу, встретился с ним, колючим и громким, и завтра я сделаю то же самое, вновь приняв вызов суровой, чужой мне природы. Вновь переведя взгляд на Эду, укрытую одеялом по пояс, я с облегчением выдыхаю — в доме стало заметно теплее. Хотя, конечно, на эту ночь камин гасить никто из нас не рискнёт — прежде конвекторам нужно полноценно прогреть здание. — Что смотришь? — с любопытством протягиваю я, не поднимая головы с подушки. Мой голос хрипит ото сна, а в горле я чувствую лёгкое першение и искренне надеюсь, что не свалюсь с простудой после всех этих экстремальных вылазок. — Свои фотографии, — она слабо пожимает плечами, поворачивая голову на меня и невинно улыбаясь, — это глупо, наверное… но мне от этого легче… я будто на миг оказываюсь там… дома… в цветочном магазине… Её уставшие глаза на мгновенье будто оживают, и я вижу в них такой яркий блеск, полный тёплой тоски и чистой любви. Ей явно дорого то, что запечатлено на снимках. — Покажешь? — с трудом переворачиваясь на бок, просто спрашиваю я. Тело ноет от тупой боли в мышцах. И я чувствую себя так, словно тренировался несколько часов с новыми весами. — Да, — на её лице проступает тень сомнения, но всё же Эда пододвигается поближе ко мне и складывает телефон на середину между нами. На экране красуется она, одетая в зелёный фартук с каким-то неизвестным мне логотипом. В её руках я замечаю пышный букет из нежно-лиловых лилий, молочных роз и аккуратной зелени. — Это был мой первый заказ в июне, — немного неуверенно начинает говорить Эда, будто боясь, что мне не интересно, — и он мне так понравился, что я не смогла его не сфоткать… вообще у меня много фотографий букетов, но… наверное, это не из твоей сферы… поэтому я лучше покажу что-нибудь другое. Я успеваю забрать телефон из её рук раньше, чем она свайпнет влево. — Не будь так категорична, — глухо хмыкаю я, внимательно разглядывая идеальную цветочную композицию, — и я не могу не сказать, что здесь идеальный баланс. Лилии создают нужную вертикаль, а розы смягчают углы. У тебя поразительное чувство композиции, Эда, и мне не нужно быть флористом, чтобы это признать. Она смотрит на меня с лёгким недоверием, будто не верит, что я действительно вижу, как дороги ей эти цветы и как много сил она вложила, чтобы научиться создавать столь прелестные букеты. — И я бы с радостью посмотрел на другие твои работы, — возвращая ей смартфон, честно говорю я. На лице Эды появляется мягкая улыбка, и она с воодушевлением открывает альбом «Лучшие💐». — Правда?.. — чуть несмело уточняет она и, мгновенно получив мой безмолвный кивок, принимается рассказывать, — прошлой осенью как-то пришёл к нам в магазин мужчина… И я не замечаю, как пролетает час. Эда много смеётся, рассказывает забавные истории с работы и с гордостью демонстрирует мне свои самые лучшие букеты. И я никогда ранее не интересовался флористикой да и цветами в целом, но сейчас… сейчас я не мог отвести глаз от экрана, слушая, с какой теплотой Эда рассказывает про свои работы. Ей нравится проводить часы напролёт, аккуратно перебирая в руках тонкие стебельки и подпевая очередному радио… а я… я вдруг понимаю, что хотел бы увидеть это вживую… Хотел бы смотреть, как она, склонившись над широким деревянным прилавком, непринуждённо работает, составляя очередной красочный шедевр. Хотел бы услышать, как она поёт, мечтательно и малость наивно. Эда Йылдыз, я, кажется, начинаю чувствовать к тебе нечто большее, чем мне позволено… и меня это несколько пугает…

***

И сон в какой-то момент всё-таки побеждает — закончив рассказ про редкий сорт пионов, доставка которого чуть не сорвалась, Эда устало зевает, прикрывая рукой рот. — Что-то уже спать охота, — протяжно бормочет она, поворачиваясь на меня, — я остальные букеты покажу тебе завтра, хорошо? И, несмотря на то, что я почти весь день провёл в постели, мне всё равно хочется вздремнуть. — Хорошо, — соглашаюсь я и, приподнявшись на локтях, сажусь, — я выключу свет и подкину дров, а ещё поставлю будильник на ночь, всё-таки рисковать камином пока нельзя. Погасив экран смартфона, Эда отрицательно качает головой. — Тебе нужно хорошо выспаться перед завтрашним днём, поэтому дежурить буду я, — упрямо произносит она и, следуя моему примеру, садится. — Нет, Эда, ты сегодня и так весь день на ногах… — я почти невесомо касаюсь её щеки, переходя на шёпот, — тебе нужно нормально отдохнуть ночью, и это не обсуждается, — подушечкой большого пальца я медленно провожу по её скуле, — ты пару дней назад ударилась головой, и она у тебя по-прежнему периодически кружится, Эда, это ведь не шутки… может стать хуже… поэтому, прошу, не спорь… И она сдаётся, слабо кивая. Как бы сильно я не вымотался из-за этих огромных сугробов, состояние Эды априори будет хуже. Если у неё появятся серьёзные осложнения, то никакой свет и вода нам уже не помогут. — Ладно… — наконец вслух протягивает она и ложится обратно, натягивая тяжёлое одеяло до самых плеч, — и спасибо тебе… ты делаешь очень много для меня… Мягко ей улыбнувшись, я поднимаюсь на ноги и бережно откладываю смартфон Эды на тумбочку, а свой телефон с будильником, напротив, беру в руки. Опустив взгляд на прикрывшую глаза Эду, я на мгновение замираю, глядя на её лицо в мягком свете лампы. Она кажется такой беззащитной… все эти царапины и кровавые корочки на её бледной коже отдаются острой болью где-то глубоко в моей груди… Протянув руку, я щелкаю выключателем. Комната мгновенно погружается в глубокий полумрак, нарушаемый лишь алым отсветом углей в камине, в который я подкидываю ещё несколько дровишек. Попив немного воды, я наконец-то ложусь рядом с Эдой, чувствуя её ровное дыхание и осторожно опуская руку на её поясницу. — Спокойной ночи, — почти беззвучно протягиваю я, прежде чем провалиться в заветный сон.

***

Утро наступает от уже приевшейся вибрации будильника. Я, нехотя открыв глаза, делаю глубокий вдох и устало потягиваясь в тёплой постели. Услышав шум моего смартфона, Эда сонно вздыхает, протягивая что-то нечленораздельное и посильнее кутаясь в ткань одеяла. — Давай, нужно просыпаться, — хрипло бормочу я, ласково трепя её по голове. На миг зарываюсь пальцами в её густые, чуть блестящие от грязи волосы, и вопреки собственному желанию продолжить играть с её мягкими локонами я убираю руку, понимая, что Эда проснулась и у меня больше нет аргумента, чтобы я мог касаться её головы в столь откровенном жесте. И я невольно думаю, как, наверное, приятно гладить её волосы и перебирать меж подушечек пальцев шелковистые прядки, зная, что она сама этого хочет. — Почему ночь всегда так быстро заканчивается? — в её жалобе слышится усталость. Эда не выспалась, и я её абсолютно понимаю. Будь у меня выбор, я бы и сам поскорее закрыл глаза. Однако сейчас у нас нет времени на жалость к самим себе, поэтому вскоре мы встаём с постели, чтобы успеть хоть немного прийти в себя и собраться прежде, чем рация вновь оживёт. И стоит только вылезти из-под одеяла, как я ловлю себя на мысли, что мне совершенно не холодно, напротив, мне даже хочется стянуть с себя кофту. Но всё же я этого не делаю — лишь иду в ванную, чтобы ополоснуть талой водой лицо. И, смотря на своё отражение — синяки под глазами, бледноту и жирный блеск волос — я лишь сильнее убеждаюсь, что сегодня я просто обязан выйти на улицу. Да, ноги всё ещё болят, спину тянет, а горло чуточку першит, но это такие мелочи по сравнению с тем, что мы сможем обрести, если всё же рискнём. И то «возможное» слишком ценно, чтобы я мог сдаться… Кроме того, вчерашний выход натолкнул меня на одну идею: взять с собой термокружку с горячим напитком из хвои, чтобы по приходу на станцию иметь возможность полноценно согреться и не замёрзнуть по пути назад также сильно, как в первый. И Эда сейчас как раз кипятит воду на камине — как только я вернусь, мы обязательно разберёмся с плитой.

***

Я торопливо натягиваю на голову шапку, стараясь не смотреть в висящее в прихожей зеркало — мой вид слишком далёк от привычного идеального отражения… а я не хочу… не хочу видеть себя таким… слабым и уставшим… потрепанным и грязным… Прочищаю горло, пытаясь избавиться от неприятного першения. План Хакана на сегодня звучит почти буднично: найти КНС-2, проверить резервуары и вручную запустить насосы. Радует лишь, что «окно» в метели сегодня будет заметно шире, чем вчера, и я, возможно, смогу вернуться без происшествий. Однако, зная непостоянность местной погоды, я стараюсь не обнадёживать себя приятной и спокойной дорогой — возможно, мне вновь придётся пробираться сквозь режущую кожу щёк бурю и оглушающие порывы ветра. Эда стоит рядом, протягивая мне перчатки. Я вижу, как она сжимает бледные потрескавшиеся губы, пытаясь сдержать дрожь в пальцах. Ей всё ещё страшно, я чувствую это кожей, но этот страх уже не парализует её, как в первый раз. Думаю, она постепенно привыкает к нашей новой реальности, где каждый выход за дверь — это суровая необходимость. Мы либо попытаемся, либо умрём. — Ты точно справишься? — негромко спрашивает она, поправляя воротник моей куртки, — ты вчера еле дошёл до дома… а если сегодня тебе не хватит сил?.. Я перехватываю её дрожащие ладошки и на мгновение замираю — кажется, я чуть переоценил скорость её принятия наших реалий. И всё же в доме уже работают конвекторы, и её заметно трясущиеся руки больше не напоминают куски льда. Это — моя вчерашняя победа, и сегодня я намерен её закрепить. — Послушай, — я перехожу на шёпот, заглядывая в её большие встревоженные глаза, — вчера я обещал тебе вернуться, и я это сделал. И сегодня я сделаю то же самое, клянусь тебе… — в её взгляде читается сомнение и страх, липкий и обволакивающий, — Эда, обещаю, всё будет хорошо… и да, я устал, но, поверь, я привык к трудностям. Вся моя жизнь — это бесконечные кризисы и проблемы, и я всегда борюсь до конца… и сегодня буду, слышишь? И она сдаётся, покорно кивая. — Прошу, только будь осторожен, — негромко бормочет она, напоследок сжимая мои ладони. Мягко ей улыбнувшись, я проверяю крышку на термокружке, поглубже вдыхаю теплый воздух дома и толкаю дверь, выходя навстречу слепящему утреннему солнцу. — Скоро буду, — уверенно говорю ей я прежде, чем с глухим хлопком закрыть за собой дверь.

***

Улица встречает меня уже знакомым обманчивым спокойствием — лёгкий снегопад, морозный воздух и белоснежный настил, на котором не осталось и намёка на мой вчерашний выход. Придерживаясь рукой за перила, я аккуратно спускаюсь по скрипящим под тяжестью ботинок ступенькам, всматриваясь вдаль. Глаза больше не жжёт от ослепляющего света, и я на миг могу даже полюбоваться торчащими из-под пышных сугробов деревянными домиками, белой дымкой и ободком изумрудных елей. И, поглубже втянув носом колючий воздух, я уверенно делаю шаг вперёд, заставляя себя забыть о боли в теле.

***

Вскоре среди заснеженных могучих елей показался технический блок — относительная копия нашего домика, выполненная из массивных еловых брёвен, потемневших от влаги и времени. Двускатная крыша почти сливалась с ослепительно-белым утренним небом, и только длинные, острые сосульки, свисавшие с карниза, чётко очерчивали границы строения. Рядом с домиком из-под толщи свежего снега торчали невысокие вентиляционные трубы с защитными «грибками» на верхушках. Из них едва заметно сочился прозрачно-белый пар, быстро тая в холодном воздухе. Над входом, несмотря на яркое солнце, всё ещё горел белый светодиод, под ним красовалась выцветшая табличка: «КНС-2. Сектор Б». Я поднялся по трём широким ступеням, расчистив площадку носками ботинок, и толкнул тяжёлую входную дверь. Она поддалась с лёгким сопротивлением и протяжным скрипом. Внутри меня встретил тамбур-шлюз метр на метр. На стене с облупившейся местами краской под стеклом висела начерченная схема коммуникаций, а в углу стояла ярко-оранжевая пластиковая лопата с царапинами от явно долгого использования. Устало вздохнув и потоптавшись на месте, дабы не тащить в основную часть станции снег с подошв, я поднял настороженный взгляд на вторую дверь. Она была выполнена из армированного стекла в стальной раме, и сквозь неё уже пробивалось тревожное оранжевое мерцание индикаторов. Липкая тревога прошлась вдоль поясницы, отдаваясь колючим холодом в и без того онемевших кончиках пальцев. — Всё будет хорошо… — почти безмолвно протянул я, стараясь отогнать учащающий пульс страх. У меня не так уж и много времени, чтобы решать непредвиденные проблемы… особенно при условии, что я всё-таки не слесарь, а архитектор… И сделав глоток обжигающего напитка из хвои, чтобы чуть согреться и отогнать плохие мысли, я наконец-то шагнул в основной зал. Здесь было на удивление чисто. Никаких луж или неприятных запахов — только едва уловимый запах нагретой резины. Помещение напоминало отсек космического корабля: ровный тёмно-серый пол, в центр которого был вмонтирован стальной герметичный люк, стянутый дюжиной массивных болтов. Вдоль стен тянулись покрытые толстым слоем пыли, пластиковые трубы угольного цвета. На каждой — яркая стрелка-маркер и круглый циферблат манометра. Я подошёл к стене, где за прозрачным щитком из поликарбоната светилась покоцанная панель управления. ЖК-экран настойчиво мигал: «ALARM: HIGH LEVEL. MANUAL START REQUIRED». Я достал из кармана рацию, чувствуя, как внутри всё лишь сильнее сжимается от тревоги и осознания, что на этом чёртовом огоньке могут закончатся все наши мечты о комфортной жизни в этих дурацких горах. — Хакан, я у пульта КНС, — стараясь звучать спокойно, торопливо произнёс я, не сводя глаз с мигающей надписи. — Вижу ошибку переполнения. Система ждёт команды. Приём. И оранжевый свет датчика приносил мне буквально физический дискомфорт, я чувствовал, как от его мерцания сдавливает виски. — Принято, господин Болат. Действуем быстро, — голос Хакана в рации звучал сухо, — слева от дисплея есть трёхпозиционный переключатель. Поверните его по часовой стрелке в крайнее положение — это «Manual». После этого зажимайте зелёную кнопку «Start». Держите, пока насос не выйдет на обороты. Приём. Я перевёл взгляд на покоцанную панель. Пальцы, всё ещё плохо слушавшиеся после мороза, с трудом обхватили пластиковую рукоятку переключателя. Тот поддался с резким, сухим щелчком. Мигающая оранжевая надпись на экране сменилась на статичную: «READY. MANUAL OVERRIDE». И я выдохнул почти с облегчением — мерзкий оранжевый свет больше не подпитывал мою и без того усилившуюся тревогу. Мой палец замер над зелёной кнопкой. И я понимал: сейчас я либо верну нам цивилизацию, либо окончательно угроблю систему, если где-то в трубах застрял ледяной затор. И эта мысль острыми краями, будто десятками лезвий, пронзала меня изнутри. Всё или ничего… Вдохнув поглубже пыльный воздух, я до упора вдавил пластик. В ушах я слышал лишь собственный пульс… оглушающий грохот сердца, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Секунду ничего не происходило. А затем где-то глубоко под стальным люком раздался глухой, мощный удар, от которого вздрогнули даже стены. Через мгновение здание наполнилось нарастающим, утробным гулом, словно нечто живое завопило от невыносимой боли и отчаянно вонзилось когтями в пол. Я судорожно втянул носом воздух… шум постепенно успокаивался — зверь будто засыпал, позабыв про своих обидчиков, и я теперь мог слышать лишь его умиротворённое дыхание. — Пошёл! — почти выкрикнул я в рацию, глядя, как стрелка манометра на ближайшей трубе резко подскочила и задрожала. — Хакан, насос работает! Гул ровный. Приём. — Отлично, господин Серкан! — в голосе Хакана промелькнуло явное облегчение. — Теперь самый важный этап. Госпожа Эда, вы на связи? Нам нужно проверить проходимость магистрали. Вылейте в раковину ведро горячей воды. Прямо сейчас. Приём! Я затаил дыхание, прижав рацию к уху и глядя на толстую пластиковую трубу, уходящую в стену. В рации раздался шорох, а затем — голос Эды, в котором сквозило предельное напряжение: — Выливаю! — через секунду я услышал характерный плеск воды о фаянс раковины, донесшийся из динамика. — Приём! Я замер, почти не дыша, и уставился на изгиб основной магистрали. Прошла секунда, вторая… пальцы слегка дрогнули от скопившегося в теле напряжения. Казалось, я ждал целую вечность, в отчаянии всматриваясь в приборы, И вдруг тишину зала разорвал новый звук. Сначала это было едва слышное шуршание, словно по пластику посыпали песок, но оно мгновенно переросло в уверенный, тяжелый гул бегущей жидкости. Труба в стене едва заметно вздрогнула, принимая вес потока, и я услышал сочный, глубокий всплеск где-то в недрах системы. Стрелка манометра на мгновение подпрыгнула и снова замерла в рабочем секторе. — Есть! — я почувствовал, как с плеч свалилась тонна невидимого груза. — Хакан, Эда, я слышу её! Система приняла воду! Магистраль чистая! Приём! Радость обожгла грудь, и я с гордостью улыбнулся. Мы смогли! Мы с Эдой снова смогли! — Хорошо, господин Серкан! — в металлическом голосе Хакана слышались нотки облегчения, — Теперь возвращайтесь в дом, я свяжусь с вами завтра примерно в два часа дня. И не тратьте время, метель начинает заходить на второй круг. Приём. Я бросил последний взгляд на ЖК-экран — теперь он светился ровным, спокойным зелёным цветом. «SYSTEM OK». — Понял! Конец связи, — уверенно ответил я, искренне надеясь, что завтрашний день не принесёт проблем. Сделав несколько жадных глотков из термокружки, я поправил шарф и шагнул к выходу. За дверью ветер слегка насвистывал, тихонько кружа толстые снежинки — буря была ещё далеко. Я поглубже вдохнул носом морозный воздух и смело шагнул на деревянную ступень, почти не чувствую скопившейся в теле усталости. Всё начинает налаживаться.