Toxicity rotting

Жизнь — один большой комок из несправедливостей. Пока ты жив — счастье и спокойствие не обретёшь — золотое правило, которое стоит как следует уяснить. — Молодой человек, отойдите, пожалуйста, вы мешаете! Тысяча вопросов варится в голове Хёнджина, но ни на один он не может найти ответа. Всё кажется грёбаным сном, но никак не реальностью. Взгляд мечется от одного места к другому — всё смазано за пеленой паники перед глазами, и Хван не понимает, что здесь, мать его, творится: машина скорой, в которую почему-то несут носилки с телом, покрытым белой простынёй; отец, сидящий на бордюре у забора, уткнувшись лицом в ладони, и женщина из бригады скорой помощи, стоящая рядом с ним с бутылкой воды. В голове все мигает красным, так же как и сигнальные фонари машины скорой помощи. — Где мама?! Хёнджин не осознаёт, когда и в какой момент подлетает к отцу, хватая его за ворот рубашки, и начинает трясти, повторяя один и тот же вопрос. До него до конца доходит, что тем, кто оттащил его от отца, был Феликс, о присутствии которого Хван напрочь забыл, стоило увидеть всё это. — Где она?! — пытаясь вырваться из хватки Феликса, не успокаивается Хёнджин, напрочь игнорируя рядом стоящую девушку, которая пыталась что-то ему донести. Хван перестал её слушать после фразы «Мне очень жаль, но ваша мама…» — он ни за что не поверит в это. Никогда. Жизнь полностью состоит из лжи, и эта фраза — очередная ложь, которая не несет за собой и грамма честности. — Хёнджин, пожалуйста, успокойся. Тревожные мысли сами собой выкладывают нелогичную цепочку из предубеждений, что могло произойти. Каждый человек способен преувеличивать, ошибаться в собственных догадках — Хёнджин отчаянно надеется, что это именно так и никак иначе. Он хочет в это верить. — Сука, скажи уже, что случилось! — пиная ни в чём неповинный камень, смотрит в сторону отца Хван и ловит нечитаемый взгляд и грустную улыбку. — Джинни — это жизнь, которую твоя мама, к сожалению, не выбрала. Она покончила с собой. Она мертва. Хёнджин теперь тоже. Жизнь — странная. В ней всегда всё идёт не так, как хотелось бы нам. У неё свой собственный сценарий, конец которого един и неизменен — смерть. Сколько бы трудностей не было бы предначертано, сколько бы раз не пытался себя спасти — спастись не удастся, потому что конец давным-давно определён. Нам всем предопределён единый финал — смерть. Хёнджин — в личном аду, где холодно до трясущихся кончиков пальцев и заледеневшего сердца. Жизнь — взаправду смешная штука. Только проблема в том, что иногда от смеха хочется плакать, вовсе не потому что слишком смешно — грустно. Жизнь делает нас реалистами, заставляя не строить планов на светлое будущее, где всё будет «хорошо». Хорошо никогда и никому не будет. В аду хорошо никогда не бывает — здесь только боль вперемешку с кровью. Ещё недавно стоящая над душой отца девушка теперь со скорбящим взглядом вкалывала Хвану успокоительное, прося его не вырываться и не делать резких движений. Где-то неподалёку стоял Феликс, с кем-то активно говоря по телефону, и Хёнджин бы отдал всё, лишь бы Ли говорил с каким-нибудь киллером-убийцей, договариваясь, когда и в каком углу можно будет подловить Хвана и всадить пулю в висок, потому что сил и причин жить у него не осталось. Все они испарились в один момент. — Джинни, послушай, — от отца слегка пахло алкоголем, а в правой руке покоилась начатая бутылка виски — Хёнджин упустил момент, когда мужчина успел сходить в дом за бутылкой. — Думаю, не самая лучшая идея тебе возвращаться домой. Останься у кого-то из своих друзей на одну ночь. Я уеду, и дома меня не будет, а оставлять тебя одного в месте, полном воспоминаний о маме, я опасаюсь. Надеюсь, ты правильно меня поймешь. Хёнджин даже и не будет стараться его понимать — гиблое дело. Самое странное ощутить в данный момент — осознание, что Хёнджин брошен. Как бездомная собака у обочины, пятилетний ребёнок в детдоме — суть одна: ему больше некуда и не к кому возвращаться. Мама всегда была его домом: уютным, тёплым, за окнами которого зачастую были слышны вьюги, но вовсе не попадали во внутрь. Сейчас Хёнджин оказался посреди Антарктиды: в холодной, безлюдной, малоизведанной, где нет его милого и уютного дома — его попросту разрушила сильнейшая вьюга. Выжить одному в этом леденящем месте — невозможно. Он попросту превратится в сосульку посреди дороги. — Хёнджин, нам стоит вызвать такси, только сначала верни мой кошелёк, прошу, — Феликс старается звучать как можно спокойнее, а ещё очень сильно старается понять происходящее в данном месте, но ясно стало одно — Хвана нужно вести к себе. Это похоже вовсе не на бредовый сон — лишь жалкая комедия, которую не удостоят Оскара, потому что слишком дешёвая. Лет в восемь, когда Феликс впервые решил посмотреть какой-то сериал по телевизору, пока родителей не было дома, он видел примерно такую же картину и ничего не понимал. Происходящее в сериале казалось ему бредовым, нелогичным, потому что в жизни всё намного тяжелее, запутаннее, а спустя время понял, что даже в реальности может происходить «дешевая комедия». — Да, ты прав. Сходишь со мной? Феликс не протестует, молча соглашается и идёт нога в ногу с Хваном. Тот же молчит, что-то очень активно переваривая в своей голове. Зайдя в дом, Хёнджин пальцем указал, где лежит кошелёк, а сам по стеночке сполз на пол, утыкаясь головой в колени. Феликс проходит вглубь дома, идя в сторону гостиной — там на кофейном столике лежит его чёрный кожаный кошелёк. Взгляд непроизвольно падает вглубь дома — ванная. Любопытство берёт вверх. Подойдя чуть ближе, видит ванную, наполненную кровью, лезвие, аккурат лежащее на бортике ванны. Вскрыть вены? Достаточно сильно, Феликс бы так не смог. Слыша шаги сверху, Ли быстрым шагом обратно возвращается в гостиную, встречая разбитого Хвана. Хочется задать вопрос: «Как ты?», но ответ будет достаточно банальным и при этом до ужаса реальным — «никак». — Хёнджин, я вызываю такси. Уверен, что хочешь сделать так, как предложил твой отец? — Он прав. Здесь мне будет только хуже. Больше ничего не спрашивая, Феликс вызывает такси, машина, к счастью, находится быстро, и уже через пять минут Ли, поддерживая за правый локоть Хёнджина, садится с ним в машину. Добираются они до дома в тишине — Хёнджин не хочет говорить, а Феликс не знает, что говорить. У обоих в голове каша. Хван пытается мыслить чётко, ясно и трезво. Ничего не додумывая и не пытаясь навязать себе какой-то страх: для начала ему стоит попробовать просто принять. Смириться. — Я всегда жил с мыслью «Может, завтрашний день будет лучше», но сейчас я понимаю, что это долбанная ложь. Завтрашний день никогда не был и не будет лучше. Феликс в ответ молчит и ничего не говорит. У него никогда не было мыслей о том, что завтра будет лучше. Он знал, что очередная ночь, а за ней день, в котором будет хреново ровно так же, как и в прошлый. Никогда не будет иначе. Каждый день будет каторгой, а ночь перед ним — шанс на раздумье: нужно ли всё это. — Переночуешь в спальне. Стелить тебе новое постельное бельё не буду, и так поспишь, — негромко оповещает Феликс, стоило им пройти в квартиру. Темнота, пустота и одиночество в квартире — главные враги Феликса, в последние несколько месяцев почему-то затесавшиеся ему в друзья. Сейчас Ли, как бы странно ни звучало, предпочёл бы остаться наедине со своими демонами, а не с Хёнджином, наверняка сломленным горем, в одной квартире. Эти два варианта практически равносильны, только вот своих демонов Феликс за столько лет уже успел изучить, а вот Хвана он не знает от слова совсем. — Какой момент в жизни был самым болезненным для тебя? — остановившись в проходе, задаёт вдруг вопрос Хёнджин, прекрасно осознавая, что самый болезненный момент в его жизни он переживает сегодня. И надеется, что переживёт. — Когда понял, что полюбил не того человека, не в том возрасте, в ненужной жизни. Холодно. Феликсу резко стало холодно — то ли от внезапно подувшего ветра из окна, то ли от вымораживающего воспоминания, отпечатавшегося в памяти, кажется, на всю его короткую и неудавшуюся жизнь. — А мой вот самый болезненный, — непроизвольно у Хёнджина вырывается смешок — истерический, а за ним и слеза, — прямо сегодня произошёл. Забавно, не так ли? Феликс ни в коем случае не эгоист, но в его душе чёрная дыра, а в сердце Марианская впадина, и единственное, что он может сказать в ответ на это заявление, так это «Больно — поплачь». От собственного желания произнести эту фразу, со всей кислотностью и призрением, — Ли становится тошно. Феликс не такой, и он это знает. Будь человек даже в самой жопе, он пусть лопнет, но даже в голову подобные слова не взбредут. Что это? Ненависть? Но за что? Он вовсе не ненавидит Хёнджина — лишь презирает. Ли думать об этом не хочет и усердно пытается выкинуть эти слова из головы, но пустивший слезу Хван вновь возвращает Феликса к этим мыслям. Возможно, ему стоит поддержать Хёнджина, сказать о том, что такова жизнь и в ней всегда больно, но он молчит, тупо пялясь на Хвана. В жизни каждого счастливого и беззаботного человека рано или поздно наступит момент, который сломает его душу, как маленькую ветвь, на две части, а сердце разобьёт на мельчайшие осколки. Сколько не томи и не наслаждайся жизнью, дыша полной грудью, в один момент этот кислород перекроют, а улыбку с лица сотрут больно, да так, что будет жечь. Каждому суждено наступить на эти грабли «несчастья», ибо каждый обречён. Такова жизнь, которая кажется до боли странной и одновременно страшной штукой. — Ну скажи уже что-то, — не выдерживает нечитаемого взгляда Феликса Хёнджин и, тяжело дыша, смотрит в ответ. Глаза в глаза. Во взгляде Хвана читается боль, смешанная с ненавистью к судьбе. Во взгляде Феликса не читается ровным счётом ничего — пустота и безразличие. Феликс холоден, Хёнджин внутренне сгорает от дерущей боли внутри. — Стоит и правда что-то сказать. Чай будешь? — проходит на кухню Феликс, попутно включая свет во всей квартире. В помещении становится непривычно светло. В глаза бросается завязанный пакет с мусором, недопитый бокал вина на столешнице и гребаная стопка фотографий неподалёку от бокала с вином, о которых блондин напрочь забыл. Чёрт. — Что это…？ — не успев толком рассмотреть, Феликс тут же вырывает фотографии из рук Хвана, пихая их в задний карман джинс. У каждого человека есть вещи, которые подобны нижнему белью — не каждый должен их увидеть. У Феликса подобных вещей куча, и одни из них — эти грёбаные фотографии. Хёнджин не тот, кому Ли готов обнажить своё «нижнее бельё». Хван — тот, от кого Феликс хочет спрятать его за тысячью слоёв одежды и никогда не показывать. Не в этой жизни. — Не важно, — прокашливается Феликс, мгновенно переводя тему: — Чай будешь или нет？ — Водки, коньяка, можно какой-нибудь дряни, от которой хорошо становится, когда на душе хреново. Есть такое？ Феликс усмехается. Такой «дряни», к сожалению, еще не изобрели, потому что, если бы она существовала, то Ли скупал бы её огромными партиями, ибо на душе чуть хуже, чем просто «хреново». — Диазепам две таблетки и вода из-под крана — вот твоя «дрянь» для хорошего состояния, — суя Хвану в руки стакан с водой, поучает Феликс, выламывая из пластинки таблетки, и так же протягивая их парню. — Подействуют не сразу — минут через пятнадцать где-то. И это… люди стоят гораздо меньше, чем ты думаешь, особенно мёртвые. От них остаётся только прах, память и силуэт в голове. Ценить нужно живых — они представляют, пусть и крошечную, но ценность. Смотри на то, что у тебя есть, а не на то, что ты потерял — так проще живётся. — А ты, хочешь сказать, не смотришь на то, что потерял, не скорбишь, а смотришь на то, что имеешь? Звучит бредово. — Я не смотрю на то, что потерял, потому что у меня не было ничего изначально — лишь самообман и юношеский максимализм. И в данный момент у меня нет ровным счётом ничего, так что и смотреть не на что, а тебе есть на что — цени это. Хёнджин отмалчивается, наверняка погружаясь в свои мысли. А Феликс одной рукой нащупывает фотографии в кармане и невольно, в который раз за свою никчёмную жизнь, осознаёт, что Сынмин никогда не был его. Он его не терял, но потерял себя. Феликс всё время боролся за любовь, которая в итоге плюнула ему в душу, но ему никто не обещал, что всё будет как в сказке. Все его надежды на светлое будущее с этим человеком были сплошным самообманом и несбывшейся мечтой не повзрослевшего мальчика, угодившего влюбиться в первый раз. И, кажется, последний. — Где я могу лечь? Феликс выходит из ступора, мотая головой, и, рукой показав следовать за ним, идёт в спальню — холодную и вовсе неуютную. Комната сродни головы — пока в твоей черепушке беспорядок, то и в комнате будет царить полнейший хаос: не заправленная постель, разбросанные подушки и валяющиеся в всеобщем хаосе, где-то под кроватью, носки. Ли частенько старался наводить порядок, но выходило, мягко говоря, не очень. — Можешь лечь тут, если вдруг будет хреново или нужно что-то спросить, то я на кухне. Отдыхай и не думай вскрыться. Хёнджин на последние наставление Феликса слегка грустно усмехается. Закрыв дверь с другой стороны, блондин оставил Хвана одного, очень надеясь, что Хёнджин сам разберётся, где кровать, одеяло и подушка. Темно и неуютно. Постель ощущается ледяной, но это даже в радость, потому что Хёнджин сгорает от разрывающей боли внутри. Окно открыто нараспашку, из-за чего слышатся редко проезжающие машины. У каждой машины есть свой водитель, который ведёт её именно в том направлении, в котором движется к своей конечной точке: дом, офис, ресторан, какая-то улица — неважно что, главное, что эта конечная точка есть. Хван же свою конечную точку потерял. Он не знает, в каком направлении ему двигаться. Подобно машине заглох посреди дороги, среди других тысячи движущихся автомобилей, стоит беспомощно, ожидая, когда приедет эвакуатор и спасет его. Только вот проблема: для его машины эвакуатора не существует, поэтому придётся собственноручно ремонтировать машину посреди дороги. С улицы доносится чей-то до жути раздражающий задорный смех, а Хёнджину хочется подойти к окну и плюнуть в того человека, который так громко смеется. Человек, которому принадлежат эти громкие звуки радости, наверняка счастлив. Хван завидует ему, потому что он тоже хочет смеяться на всю улицу, да так, чтобы лицо треснуло от смеха, а не медленно умирать от распирающей внутри боли. Таблетки Феликса ни черта не действуют, ибо почему-то на душе до сих пор слишком хреново. В голове каша и всего один лишь вопрос: «А что дальше?». Создаётся впечатление, будто жизнь остановилась. Ещё с утра всё было прекрасно. Сури обещала, что будет рядом, что не оставит, что они справятся со всеми трудностями. Значит, так она справилась? Убив себя? Хвану это кажется бредом. Самым настоящим сумасшествием. Взгляд падает вбок. На прикроватной тумбочке у Феликса стоит фотография в рамке с чудесным закатом и в левом нижнем углу чья-то тёмная макушка, вокруг которой нарисовано чёрной ручкой сердечко. Почему-то Хёнджину кажется, что эта фотка была сделана самим блондином в момент, когда он был счастлив, но Хвана это особо не волнует. Фотография летит в стену, рамка разбивается вместе со стеклом. До Хёнджина не сразу доходит, что на него нашло, но в момент стало легче. Будто вместе с разбитой вещью наружу вышла крошечная часть его разбитой души. А ещё ему всё еще кажется, что от фотографии исходит энергия счастья, и эту «энергию», придуманную им самим, хочется уничтожить. — Ты что творишь?! Глупо было бы не подумать, что Феликс не прибежит на громкий звук чего-то разбивающегося, но не то чтобы Хёнджин об этом беспокоился. Глаза у него были неподдельно испуганы вперемешку с осознанием того, что оставить Хвана одного было очень глупой и необдуманной затеей. В принципе, оставить его одного в подобной ситуации было не самой лучшей идеей. — Не знаю. Эта фотография дорога тебе? Она напоминает тебе о каком-то счастливом моменте жизни？ — Тебя это не должно волновать. Таблетки не подействовали? По подсчётам Феликса препарат должен был подействовать ещё десять минут назад, но, видимо, этой дозы было слишком мало, либо на фоне большого стресса эффект лекарства был незначительным. — Чёрт его знает, но мне как было херово, так и осталось, — едва сдерживая усмешку, произносит Хёнджин, кутаясь в тёплое одеяло, которое почему-то до этого момента казалось ужасно ледяным. — Интересно, а мне всегда будет так херово в душе? Или «время лечит» и прочая ересь? — Время не лечит, оно учит тебя жить с твоими тараканами — это раз. Но тебе однозначно станет лучше через год, может через полгода, а может только через два года — это зависит от того, когда ты примешь и отпустишь ситуацию — это два. — Знаешь, с утра всё было хорошо. Я бы сказал, даже слишком хорошо. Она смотрела на меня глазами, в которых горела гребаная надежда. Она пообещала, что не оставит меня, понимаешь?! Сказала, всё будет хорошо, — Хёнджин смеётся: во весь голос, сломлено, вместе со смехом выпуская непрошенные слёзы. — Я сегодня кое-что понял: пока ты жив, ничего не будет «хорошо». Феликс невольно вспоминает, как сам впервые осознал это. Тогда тоже было неимоверно больно, да так, что хотелось выть и лезть на стену. — Я понимаю тебя, — глухо бросает Феликс, из-за чего Хван удивлённо на него уставляется глазами. Эта фраза ощущается по-другому. Она не просто ощущается — она чувствуется. Так откровенно, лично и по-ночному. При свете дня подобные слова воспринимаются как обыкновенная бытовая фраза, но стоит только стать небу на тон темнее, то всё в корне меняется и приобретает совершенно иной смысл. Хёнджин не сентиментальный человек, но при этом открытый. Возможно, он редко говорит о своих чувствах, переживаниях, но если его спросят — он ответит, расскажет, выскажется и будет готовым выслушивать и поддерживать в ответ. Феликс же другой: он закрытый, не любящий громкие слова, не верящий никому и во всём ищет подвох. Ли не будет рассказывать о своих проблемах, чувствах, ощущениях так же просто, как Хван. Они совершенно разные. Но при этом Феликс делает малый шаг — говорит о чём-то, пытается как-то поддержать, — и Хёнджин это безоговорочно запомнит. У Феликса в голове творится неразбериха, и им движет явно не мозг, ибо почему-то он присаживается на край кровати, одной рукой «расчёсывая» Хвану волосы. Тот в свою очередь молчит, не показывая своего удивления, от которого внутренне разрывает, понимает, что сейчас совершенно иной момент. Ли впервые проявляет тактильность, от которой его обычно воротит, к Хвану, от которой его распирает на микрочасти. Волосы у Хёнджина ломкие, сожженые дорогой краской, но у отросших корней здоровые и тёмно-русые. Ещё у Хвана красные глаза из-за того, что он слишком много плакал сегодня — это Феликс смог разглядеть даже в полнейшей темноте. Сам Хёнджин слегка трясётся то ли из-за холода в комнате, то ли из-за стресса, но Ли кажется, что всё вместе. Невольно блондин подмечает, что Хван ловит воздух через раз, сбивчиво дыша, и Феликс очень надеется, что это не приближающийся приступ панической атаки. Хёнджин мирно подставляется под поглаживающую руку Феликса по голове и думает обо всём и ни о чём одновременно, но только бы вытравить навязчивые мысли о матери, мгновенно вгоняющие в тревожное состояние. Получается тяжело, но намного лучше, чем ничего. Взгляд падает на Ли, который уставился взглядом в стену: осветлённая чёлка спадает на глаза, а его яркие веснушки видно даже в кромешной темноте, в уголках глаз залегли мелкие морщинки и синяки. Феликс — олицетворение вселенской усталости, — так думает Хёнджин, неотрывно рассматривая точёный профиль. На такого Ли почему-то хочется смотреть неотрывно, даже не давая себе возможности моргнуть. В груди вновь просыпается давным-давно позабытое «что-то», и Хвану хочется верить, что это «что-то» не вымысел его больной фантазии, чтобы отвлечься, а реальность. В такое хочется верить, даже если это «что-то» до боли неизвестное и пугающее. — Когда мне было лет семь, у моей матери умерла лучшая подруга. Несчастный случай, вроде бы. Я впервые увидел, как она плачет, но не понимал почему. Я пытался её развеселить, но она только просила уйти и оставить её одну. Я очень обиделся на это и не разговаривал с матерью неделю, постоянно попрекая её фразой «тебе же нужно побыть одной». В один вечер, когда я снова стал строить из себя обиженку, она мне всё рассказала с улыбкой на лице. Мне стало очень грустно и стыдно. Потом я задал ей вопрос: «Как ты тогда можешь улыбаться, если потеряла лучшую подругу?». Я навсегда запомнил её ответ на мой вопрос, я был им восхищён. «Если ты по-настоящему дорожишь человеком и любишь его, то отпустишь. Не стоит относиться к смерти слишком серьёзно, пока она не настигла нас. А когда смерть придёт к нам, то уже не будет смысла относиться к ней капитально, ведь ничего уже не изменить». Подумай над этим. Хёнджин на рассказ Феликса молчит и смотрит в потолок. «Любить — значит отпустить». Легко говорить — тяжело сделать. Ему правда стоит задуматься, возможно, даже поступить точно так же, как миссис Ли. Но проблема в том, что Хёнджин так не может. — Я не смогу. Не смогу относиться к её смерти несерьёзно. Я не могу представить, как буду хоронить собственную мать, и как буду жить без неё. Её смерть для меня равносильна потери солнца для земли. Без неё я не смогу. Такое чувство, будто меня убили, будто я умер вместе с ней. — Это пройдёт, ты справишься, — последний раз потрепав Хёнджина по волосам, Феликс поднимается и уходит из комнаты, на мгновение остановившись в дверях, дарит улыбку Хвану — яркую, честную, вселяющую веру и заставляющую жить, и уходит. Где-то в глубине души у Хёнджина оседает неозвученная фраза «Спасибо, Феликс. За всё» и поселяется маленькое желание: увидеть эту яркую улыбку вновь. 🤍 Утро — оно никогда не бывает добрым, Феликс это уяснил давным-давно. Сезон дождей в Сеуле медленно подходил к концу, но не то чтобы заканчивался. Подобная погода всегда обладала одним свойством — вводить Ли в грусть. Мгновенно хотелось залезть под одеяло, выпить горячего шоколада и до глубокой ночи смотреть сопливые мелодрамы. Только вот проблемка: Феликс не пьет горячий шоколад, потому что в нём слишком много калорий; и он не смотрит сопливые мелодрамы, ибо они раздражают его своей несостыковкой с реальной жизнью. Это утро Феликс начал, на удивление, с уборки: подмёл пол, протёр везде пыль, разобрал в шкафу, отсортировав вещи для стирки, выкинул просроченный йогурт из холодильника, который являлся единственной существенной едой у него дома. Наведя порядок в квартире, Ли созвонился с матерью, на что женщина тоже немало удивилась и даже похвалила его. От идеи набрать отцу парень отдёрнул себя в последний момент. Осознав, что в соседней комнате спит Хёнджин, наверняка вымотавшийся эмоционально и истощённый физически, Феликс заказал доставку еды на одного человека. Для себя заварил крепкий чёрный чай без сахара для поднятия давления, хотя навряд ли ему это поможет. Чай допит, кружка в раковине, пакет с доставкой еды стоит на столе, а сам Феликс сидит на диване и трясёт ногой, чего-то ожидая. Он прислушивается к малейшему шуму, пытаясь уловить звуки открывающейся двери или чей-то шаг. В груди какое-то смешанное чувство предвкушения, будто что-то должно произойти. И из-за этого «что-то» Феликс немного переживает. Ли ощущает лёгкий мандраж, и никак не может объяснить самому себе: чем он вызван. Скрип двери, шарканье ногами, и появившийся в проёме Хёнджин. Феликс же на появление парня стал дёргать ногой ещё сильнее, на что Хван неоднозначно посмотрел, но промолчал. — Слушай… — Я заказал тебе поесть и могу чай с ромашкой заварить, если хочешь. И да, доброе утро! — быстро тараторит Феликс, не давая сказать и слова Хёнджину. — А, спасибо… — теряется Хван, почёсывая затылок. — Слушай, я поеду к Чонину, он всё-таки мой лучший друг и рядом с ним мне будет лучше. Тем более он всё уже знает и ждёт меня. Ни «Доброго утра» ни «Спасибо, Феликс». Ли зависает и перестаёт дёргать ногой. Кажется, он даже зря нервничал. Вот оно то самое «что-то», что должно было произойти. А на какой-то момент он даже забыл о всей своей неприязни к Хвану, и позволил себе улыбнуться ему, поддержать, выразить понимание. Хёнджин неловко улыбается, смотря на Феликса своими покрасневшими глазами. Хван уснул практически сразу после того, как Ли ушёл из комнаты, и спал он ужасно, постоянно ворочаясь и не зная как выкинуть назойливую тему недавно произошедшего из головы. Хотелось рвать, метать, кричать, возненавидеть весь мир, биться в агонии, но уставший организм взял своё и Хёнджин просто вырубился. Проснулся он от открывающейся двери, как уже понял Хван, доставщику еды. После он не засыпал, пусто пялясь в потолок и думая о том, как прожить ещё один чёртов день. Написать Чонину было не опрометчивым решением. Ян сразу же спохватился, будучи готовым выезжать к Хёнджину домой, но Хван немного попросил притормозить, прекрасно помня, как отец вежливо попросил не оставаться в родном доме и буквально сплавил его Феликсу, потому сказал, что сам приедет. — Ты поедешь прямо сейчас, я правильно понимаю? — Да. Феликс невольно окидывает Хёнджина взглядом и замечает, что на нём вся та одежда в которой он приехал — не хватает только куртки, шарфа и кроссовок. Шустро он собрался. — Не поешь? — Не голоден. Феликс ни на что не надеялся — это было бы глупо, — но какая-то мнимая обида поселилась в районе груди. Ли понимает — он не в том положении, чтобы обижаться, потому что Хёнджину намного хуже. Понимает, но не может. Хван уходит — Феликс провожает, непроизвольно громко хлопнув дверью перед носом Хёнджина. На столе стоит всё та же гребаная еда из доставки и Ли понимает, что какому-то бездомному на улице сегодня очень повезёт отведать свежей Корейской традиционной лапши. «К чёрту Хван Хёнджина», — мысленно уговаривает себя Феликс, но почему-то открывает диалог с парнем и печатает одно короткое сообщение: «Будет плохо — звони».