Toxicity rotting

Люди — самое убогое творение Бога, если верить Библии и, в принципе, в само существование Бога. Сынмин ни во что не верит, однако убеждён, что такие существа, как люди, до жути отвратны. Они не меняются, всё время лгут, отравляют воздух пылью, что лежит на их могилах после жалкой смерти. — В какой момент ты решил, что «плохой» именно ты？ Мужчина с ярко выраженными морщинами медленно мерил кабинет шагами, и, если быть честным, раздражал. — Я всегда это знал. — «Плохими» не становятся просто так. Тебя либо ломают и заставляют быть «плохим», — наконец присев на диванчик прямо напротив Сынмина, рассуждал мужчина, сканируя парня взглядом, — либо навязывают мнение, что ты «плохой», ну или вынуждают себя так вести. — А если я сам выбрал быть «плохим»? — Мы не выбираем, кем стать, нас заставляет сделать это жизнь. — У людей есть свобода, которая предоставляет выбор, и я сделал свой, — неспешно рассуждает Ким, потягивая апельсиновый сок из трубочки, и смотрит в ответ на доктора Лим. — Вы пытаетесь навязать мне чувство невиновности, чтобы я чувствовал себя «лучше». Только вот знание того, что я «плохой», ничуть не угнетает меня, понимаете? — Пожалуй, закончим на сегодня. Сынмин, с облегчением вздохнув, что наконец покидает это ужасающее и раздражающее место, поднимается и, даже не попрощавшись, скрывается за белой дверью, предварительно оставив на столе оплату за сеанс. Доктор Лим был до жути странным психологом, методика лечения которого была не ясна, но понятно было одно — она работала, ибо Сынмин до сих пор каким-то образом не оказался в петле. Возможно, однажды эта страна и загонит его в ненавистную верёвку, но Доктор Лим вряд ли тогда будет в живых, ибо сеансы с ним правда спасали, как бы Ким от них не раздражался. В Америке Сынмин чувствовал себя чужим, особенно когда приходил в ненавистный университет, после которого приходилось возвращаться в пустую и холодную квартиру. Одиночество было повсюду, оно сжирало его изнутри, губило, поглощало. Едкий дым сигарет всё так же противен и раздражает, слегка обжигает глотку и дарит чувство расслабления хотя бы на один процент. Сигареты в Нью-Йорке дороже, чем в Сеуле, хоть и имеют один и тот же отвратный привкус. Особенно те самые, с розовой кнопкой. Те самые, что когда-то курил не в затяг Феликс и раздражал. До жути раздражал. В принципе, все воспоминания с этим парнем вызывали чувство раздражения и тяжело скрываемое отвращение, а вот к кому или к чему — Сынмин пока что не разобрался и в ближайшее время не планирует этого делать. Однако осознание того факта, что рано или поздно для Феликса он может стать «просто прошлым», пройденным этапом или ошибкой молодости — раздражало ещё сильнее. Те годы, что можно назвать «юностью», отпечатались на нём клеймом, и избавиться от него не получается, как не старайся. В «Instagram» приходит новое уведомление с публикацией истории от пользователя «Lee_Felix». Феликс когда-то раньше постил до ужаса много историй, как и постов с фотографиями в профиль тоже, но в последние годы это прекратилось, и сейчас, если Ли и выставлял что-то, то это были какие-то невзрачные фотографии с песней, несущей за собой особый смысл, и то, довольно редко. Сынмин смотрел каждую, детально изучал все фотографии и песни, прикреплённые к истории. Это была странная одержимость, в которой он нуждался. Снимок вида из окна ранним утром, когда солнце вот-вот показывалось из-за горизонта, а снег, как назло, падал большими хлопьями, оседая на мокром и скользком асфальте. Какая-то грустная песня, что прикреплена к истории, и неброский текст белым шрифтом в нижнем углу: «Простить легче всего, когда тебе всё равно». В стиле Феликса: слегка мрачные, но приятные глазу фотографии и слишком нагруженные смыслом цитаты. На памяти Сынмина он всегда был таким: слишком простым, ветренным снаружи, но до жути заковыристым и непонятным внутри. Феликс всегда состоял из противоречий, потому и завлекал своей загадочностью, даже в грёбанные четырнадцать лет, почти что пятнадцать, что не могло не пугать. А Сынмин боялся, причём очень сильно. — Но меня ты ни за что не простишь, — негромко озвучивает свои мысли Сынмин и пролистывает историю, думая о том, что пора бы уже возвращаться домой.

***

Примерно до четырнадцати лет жизнь кажется слишком лёгкой. Несомненно, существует множество проблем и прочее, но всё это воспринимается посредственно, не слишком ярко, как могло бы быть. Естественно, существуют исключения, и Феликс стал одним из них. В целом, жизнь до четырнадцати лет держалась лишь на железном терпении и, возможно, из-за страха неизвестности, что будет дальше. В четырнадцать Феликс впервые ощутил едкий и обжигающий дым сигарет на своём языке, находясь на какой-то левой тусовке. Не сказать, что ему понравилось. Скорее, это было «никак». Ни восхищения, ни восторга — ничего из этого Феликс не испытывал. Он не считал себя крутым или же «плохим» мальчиком. Где-то в четырнадцать между первой сигаретой и бутылкой пива начала мелькать первая симпатия, которая, в отличие от предыдущих двух пунктах, заставляла обратить на себя наибольшее внимание. Сейчас бы девятнадцатилетний Феликс, выпускник, посоветовал бы тому, ещё не шибко опытному, четырнадцатилетнему Ли Феликсу, между первой сигаретой и бутылкой пива не замечать странную и пугающую симпатию к парню, что был «слегка» постарше. К сожалению, сейчас уже ничего не исправить, хотя Феликс бы очень хотел это сделать. Он бы многое хотел исправить, подкорректировать, изменить ошибки прошлого и начать жить в более-менее адекватном настоящем, но реальность такова. На соседней стороне кровати лежит Хёнджин, что видел, кажется, уже десятый сон и не мечтал просыпаться, а Феликс мирно сидел на краю другой стороны, нервно сминая простынь. На часах было около десяти утра, на улице шёл лёгкий снегопад, а солнце светило как никогда ярко. Феликс пусто смотрел в сторону окна, думая о чём-то своём. Порой ему кажется, что он теряет себя. Уже потерял. Где-то среди притворств, лжи перед самим собой, чрезмерным желанием сделать слишком много, прыгнуть выше своей головы. Феликсу просто хочется быть собой, не бояться своих эмоций, а наоборот, понимать их и принимать. Жить жизнью нормального человека, а не как главный герой Достоевского в мире антиутопии и чрезмерной моральной боли. Матрац слегка проминается под поменявшим положением тела Хёнджина, что слегка щурит глаза от льющего света из окна и устало смотрит. Проснулся. — Доброе утро. Хван в ответ кивает, сонно потирая глаза. Ничего нового. Всё «это» превратилось в обыденную рутину. Вот пьяный Хёнджин, который зачем-то приезжает к Феликсу, вот они ругаются, но исход один: Хван ночует в этой квартире, а наутро как будто ничего и не случилось. Он не может объяснить себе, почему из раза в раз прощает Хёнджина, но чувствует, что, спасая его, Феликс спасает себя. Может, стоит попробовать быть дружелюбнее с Хваном, попытаться узнать его, стать ближе? Перестать его ненавидеть, презирать. А может, стоит послать к чёрту и не вестись на глупый интерес, что засел где-то в грудине. Феликс определённо делает неправильный выбор. — Если хочешь, можем вечером сегодня прогуляться. Так я хотя бы буду уверен, что ты не пьян. — Повтори. Хёнджин явно был ошарашен. Феликс, если быть честным, в шоке был не меньше и в принципе не ожидал от самого себя, что сумеет произнести подобное, особенно в сторону Хвана. — Второй раз повторять не буду, — немного грубо, но он пытался. Правда пытался. — Я планировал попробовать переночевать дома. Можем прогуляться, а после разойтись по домам, или же и ты можешь переночевать со мной, потому что один я вряд ли справлюсь и напьюсь. Феликс молчит, о чем-то усердно думает и до конца сомневается в правильности своих действий, однако всё равно делает, наплевав на последствия. Как-нибудь потом объяснится перед самим собой, когда найдёт на это силы. — Окей. Иди завтракать. Хёнджин, ещё минуту ранее сонно ворочаясь в кровати, со слова «завтрак» мигом поднимается с кровати, сшибая по пути тазик, что ночью по обеднению любезно предоставил Феликс, ибо вдруг что. Ли не то чтобы вставал с утра пораньше с кровати, чтобы приготовить излюбленному Хвану поесть. Вовсе нет. Скорее бессонница, невозможность уснуть и переизбыток отрицательных мыслей сподвигли его на подобную активность. — Мне кажется, я правда начну скоро верить в Будду или Бога, ибо сам Ли Феликс зовёт меня на прогулку и делает мне завтрак. Феликс это ненавидит. Ненавидит, когда его действия произносят вслух. Как-будто пристыжают. Незачем афишировать банальную заботу, раздувая из этого что-то глобальное. Бесит. Феликс молчит. Молчит, пока Хёнджин его раздражает. Молчит, пока тот же раздражающий Хёнджин ест. И просто молчит, потому что сказать — нечего. — Всё хорошо? Хёнджин уже доел кашу, приготовленную Феликсом, и сейчас уже пил чай, который, на удивление, сам себе заварил. — Вполне себе, только не выспался. — Послушай, — отодвинув чашку, Хёнджин прокашливается, хрустя под столом пальцами, — Я поступаю очень некрасиво перед тобой. И нагло. Я много раз оправдывался и в этот раз делаю тоже самое, но мне искренне жаль. Прости меня. — Ты не обязан передо мной извиняться, но спасибо. Ты прав, ведёшь себя как последняя тварь. Что-то в этом есть. «Что-то» цепляет, заставляя поверить в искренность слов Хёнджина. В этих словах чувствуется честность — то, что так ценит Феликс. Пусть снаружи он всё так же кажется отстранённым, холодным, но внутри определённо что-то трескается, становится более мягким. — И ещё, — окликая Хвана, что направился в сторону раковины, чтобы помыть за собой посуду, — у нас складывается что-то вроде «дружбы», хотя я не знаю, как назвать этот дурдом, но пообещай не лгать мне, по возможности. Это важно. Хёнджин, улыбаясь, согласно кивает, глотая это слово «дружба», от которого почему-то воротит до ужаса. Что угодно, но только не дружба.

***

Феликс смотрел в зеркало. Пристально, сканируя каждый миллиметр своего тела, и искал изъяны, которых было слишком много. Несуществующие щёки, толстые руки, уродливое лицо, ужасное тело. Он весь был синонимом к слову «отвратность». Корни сожжённых волос отрасли, а сил покраситься все не было. Да и красить особо нечего было, ибо волосы выпадали слишком большими комками. В какой-то момент хотелось выдрать их и вовсе, особенно тогда, когда вставал ком в горле, но сил кричать не было. Хотелось избавиться от этого уродства, но он ничего не предпринимал. То же самое Феликс делает и сейчас: игнорирует скопившиеся в уголке глаза слёзы и, глубоко выдохнув, собирает волосы в короткий низкий хвост. Такси вот-вот приедет. В приложении пишут, что осталось ждать около двух минут, и за эти две минуты Феликс успевает пожалеть обо всём сказанном утром. Он мог ошибиться, промахнуться, зря поверить. Хёнджин сложный, непонятный, оттого и страшно. Феликс не хочет ему верить, но почему-то делает это. Наверняка будут последствия, которые нехило так ударят по нему, но сейчас Ли выбирает вариант ошибиться. Накинув черный пуховик, Феликс покидает квартиру, предварительно посмотрев в телефон — такси подъехало. Дорога обещала быть недолгой: до центра города ехать всего пятнадцать минут без пробок. На улицах уже давно зажгли фонари, хотя время было ещё не позднее, но, учитывая время года, темнело достаточно рано. На телефон приходит сообщение от Хёнджина с информацией о том, что парень на месте, и, нервно выдохнув, Феликс смотрит на очередной загоревшийся красным светофор, прекрасно понимая, что за пятнадцать минут, как планировалось, он не доедет, а значит Хвану придётся его ждать. Нервно тряся ногой и покусывая губы, Феликс смотрит в затонированное окно такси и почему-то волнуется. Не из-за какой-то определённой темы — иногда у тревожности нет причин, чтобы появляться, однако она всё равно находит место «быть». Феликс почему-то вспоминает, как переживал перед встречами с Сынмином. Трижды менял наряды, подолгу выбирал парфюм и никогда ничего не ел, чтобы выглядеть немного худее, чем являлся на самом деле. Ли помнит, как предательски потели его ладони и как первое время боялся сказать лишнее слово. Сейчас всё вовсе не так. Феликс не душился своими любимыми духами и не сомневался в выбранной им одежде. Почему-то с Хёнджином ему плевать на то, как он выглядит, и это отчасти напрягало. Феликса страшит возможность ошибиться, вновь почувствовать боль и разочарование, которые Хван вполне может обеспечить. Такси останавливается у входа в кофейню, адрес которой присылал Хёнджин, когда Феликс на вопрос: «Где встретимся？» ответил: «Мне всё равно». Нежно-коричневый фасад, увешанный гирляндами, что светились нежно-жёлтым светом, мило смотрелся, вызывая некое чувство уюта. Внутри всё было отделано всё в том же нежно-коричневом с приглушенным светом, что не могло не радовать — подобная обстановка вызывала некое спокойствие. Хёнджин сидел в самой глубине зала, на практически не видном месте, потому Феликс заметил парня не сразу, а лишь спустя некое время. — Попал в пробку, прости, — не поздоровавшись, начинает Феликс, присаживаясь на небольшой диванчик напротив Хвана. — Я уже заказал себе кофе и салат, ты что-то будешь? — Хёнджин говорил устало и слегка сонно. — Нет, — резко отвечает Феликс, но после, слегка замешкав, добавляет: — Я не ем на ночь, спасибо. Хёнджин неловко поджимает губы, опуская взгляд вниз, пока Феликс просто сидит и смотрит в пустоту. За соседними столиками пара вела активную беседу, где-то через три столика компания друзей звонко, но не так, чтобы помешать комфорту других посетителей, смеялась. Феликс с Хёнджином же сидели в гробовой тишине, и, на самом деле, было немного неловко. — Зайдём в торговый центр? — желая разбавить повисшую неловкость, начинает Феликс. — Хорошо, а зачем? — Узнаешь. И снова тишина вперемешку с витающей в воздухе неловкостью. Хёнджин молчал наверняка потому, что боялся что-либо испортить или же сказать лишнего, ну а Феликс просто устал. Говорить, думать, как-либо функционировать — всё это давалось чрезвычайно сложно, но он пытался. — Ты ведь фотографировал раньше, разве нет? Хёнджин способен разрушить абсолютно всё, или же Феликс слишком предвзят. — Это в прошлом. — Почему? — не унимается Хёнджин, заинтересованно смотря на Феликса. — Разонравилось, и времени нет на это. Хван кивает, мол, понятно, обращая всё свое внимание на салат, что принёс официант. Феликс фокусирует свой взгляд на одной точке, вовсе игнорируя парня напротив, что поедал вполне аппетитное блюдо. Где-то в глубине души Ли не отказался съесть хотя бы одну треть этого салата, но в реальности всё немного иначе. — Я отойду в туалет на две минуты. Поднявшись, Феликс быстрым шагом преодолевает зал, ориентируясь на табличку на стене, и, находя мужской туалет, мигом залетает в ближайшую кабинку, сгибаясь в три погибели над унитазом. В реальности и правда всё немного иначе: Феликс блюёт в каком-то достаточно приличном кафетерии, пока в зале за столиком ждёт Хёнджин, мирно поедающий салат. Горло дерёт и слегка даже жжёт. Во рту вязкая слюна с примесью крови, которую Ли сплёвывает в унитаз, смывая за собой. Честно говоря, Феликс давным-давно привык ко всему этому, но когда осознаёт, что выворачивает его на протяжении нескольких месяцев не едой, а кровью вперемешку с желудочным соком, то становится немного тревожно. Выходя из кабинки, Феликс сталкивается с мужчиной среднего возраста, что недоумённо, скорее даже встревоженно на него смотрел. Возможно, он слышал, как ещё несколько минут назад Ли выворачивало здесь, а может быть, даже видел, как Феликс бегом залетел в кабинку. Он, честно говоря, не знает и знать не желает. Подходя к раковине, Феликс включает холодный кран с водой и принимается умываться, боковым зрением замечая, как тот мужчина всё ещё поглядывает на него, как на какое-то животное в зоопарке. — Чего уставился? — резко выключая воду, спрашивает Феликс, смотря с недовольством. — Ничего, — звучит неуверенно и слегка даже напугано. Феликс только закатывает глаза и, напоследок недовольно окинув взглядом мужчину, покидает уборную, направляясь обратно к Хёнджину. Сколько его не было — он точно не знает, но явно не две минуты. Ноги и руки слегка потрясывает, а голова кружится, но Феликс не подаёт виду, уверенно садясь обратно за стол, неловко поджав губы и замечая, что Хван уже доел свой салат и сейчас мирно попивает кофе, листая ленту «Инстаграма». — Ты долго, — подмечает Хёнджин, блокируя экран и отодвигая телефон в сторону. — Приводил себя в порядок. — Ты просил не лгать, но что насчёт тебя? Есть в Хёнджине что-то такое, что слишком раздражает — его любовь цепляться ко всему, что только существует или говорится. А ещё его слова, которые неуместны, но почему-то так правдивы. Феликс просил не лгать, но сам он делает это постоянно. Проблема не в нём самом — Ли уверен в этом на сотню процентов, — дело в самом Хване, что не заслужил его доверия ни на один чёртов процент. — Но ты ведь лгал мне, верно? — Один раз, но это была сущая мелочь. — Когда? — Не важно. Феликс задумывается, прокручивая каждое слово Хёнджина в голове, действие. Моменты, когда он мог скрыть что-то утаить, но не припоминает ровным счётом ничего. — Не лги больше, даже если это сущая мелочь. — Ничего обещать не могу, но постараюсь. Звучит многообещающе — многообещающие, что Хёнджин солжёт и не раз. Но в данный момент Феликс просто молчит, игнорируя своё предчувствие. Будь что будет. Хван допивает свой кофе, расплачивается с официантом, Феликс же всё это время сидит, листая ленту «Инстаграма» и изредка показывая посты Хёнджину их общих знакомых. Это было скорее для поддержания диалога и попытки хоть как-то развеять напряжённую атмосферу, вызванную недавним диалогом. В основном все эти «посты общих знакомых» заключали в себе фотографии с тусовок либо же с каких-то до жути важных мероприятий. Ничего нового, всё, как подобает их кругу, но всё же не было в этом ничего живого — лишь постанова и красивая картинка, за которой невесть что кроется. — Сфоткаешь меня? — протягивая телефон, просит Хёнджин, на что Феликс молча соглашается. Хёнджин фотогеничный, и это факт. Феликс не делает особо много снимков, но каждый получается качественный и по-своему необычный, уникальный. Хёнджин делает достаточно банальные позы, однако всё равно получается на фотографиях превосходно. Феликс правда любит фотографировать, но не людей. На снимках они не настоящие: натягивают улыбку, позируют с рабочей стороны лица и, в принципе, стараются прятать все свои недостатки с помощью фотошопа или более удачного ракурса. С природой такого не сделаешь. Закат нельзя сфоткать с «рабочей стороны» или подобрать для него «более удачный» ракурс. Он не поменяет своей сущности и не перестанет отливать оранжевым или же нежно-розовым. Для фотографии никто не будет срывать на милой зелёной лужайке сорняки, потому что это ни к чему. Но Хёнджин живой. Даже через камеру, смотря в экран, Феликс ощущает Хвана настоящим на этой фотографии и вовсе не потому, что он сидит напротив. Все эти секундные ухмылки, слегка сверкающие глаза, мягкий профиль, нежная и ровная кожа — вовсе не удел фотошопа, а реальная картинка. Когда-то такое тоже было, но только вот Ли смотрел в объектив фотоаппарата совершенно на другое не менее привлекательное лицо и чувствовал человека живым в этом самом объективе. Сынмин всегда получался идеально, хоть и фотографировал Феликс его из-под тишка — по-другому парень не разрешал. — Надеюсь, там есть пара удачных. Забирая обратно телефон, Хёнджин сразу же принимается листать фотографии, пока Феликс, не особо желая засиживаться, встаёт из-за стола и натягивает куртку. Хван, заметив копошение со стороны, тоже поднимается, одевшись, первым направляется на выход, не отрываясь от экрана смартфона. Ли лишь хмыкает и идёт следом. На улице мокро, морозно и в придачу валит небольшой снег. Погода крайне некомфортная и заставляет хотеть лишь одного — побыстрее свернуться калачиком под одеялом, преждевременно выпив чай. — Ладно, фотографировать ты умеешь, спасибо, — подытоживает Хёнджин, убирая телефон в карман куртки, и благодарно улыбается. Феликс хмыкает. Такое, отчасти, приятно слышать. Раньше подобное мотивировало и приносило не былую радость, сейчас же — отдушина прошлого и давным-давно затянувшийся шрам. — Нам нужно зайти в пару магазинов, — напоминает Феликс, ускорясь в шаге, чтобы побыстрее добраться до торгового центра, что был буквально через дорогу. — А зачем? — Меньше вопросов. Снег был мокрым и мерзким. По пути Феликсу попало пару снежинок за капюшон, и ощущения были, мягко говоря, не очень. Хёнджина же, кажется, вообще не воротило от этой погоды. Он, скорее, наоборот, наслаждался, всю дорогу идя задрав голову вверх и смотря на кружащие в полёте снежинки. Это выглядело глупо, ну и, возможно, совсем капельку — мило. — Куда мы идём? — недоумённо спрашивает Хёнджин, смотря, как Феликс внимательно озирается на вывески магазинов, будто бы ища определённый. — Сюда, — указывая на небольшой отдел, что находился буквально в нескольких шагах от них, Феликс тянет за собой Хвана, что всё ещё был в недоумении. — В доме есть вещи, которые напоминают о матери, и их слишком много. Значит, нужно купить те, что будут ассоциироваться с чем-то другим. Со временем, на фоне новых вещей, будет легче находиться дома. Так скажем, помощь адаптации. До Хёнджина постепенно доходила задумка Феликса, и это не могло не радовать. Ли пытается начать с чистого листа, и чтобы это сделать, нужно предпринять что-то по отношению к Хвану. Подтолкнуть его, показать, что они могут не только ругаться, но и помогать друг другу даже такими мелочами. — Когда из моей жизни ушёл важный для меня человек, то я сохранил всё, что напоминало о нём. Это слишком затруднило задачу забыть его. Не повторяй моих ошибок, — Феликс опускает имя этого «важного человека», стараясь не уходить в себя и не окунаться мысленно в это время снова. — Он умер что ли? — в лоб спрашивает Хёнджин, невинно моргая глазками. Феликса это смешит, и он слегка улыбается, но быстро прячет эту секундную ухмылку. — Было бы славно, но нет. Просто бросил меня, ничего интересного. Хёнджин кивает, мол, понятно, и не пытается что-либо расспрашивать — это радует. Магазин с товарами для дома: небольшой, но достаточно уютный. На стеллажах, что выполнены из потёртого темного дерева, висели гирлянды, горя тёплым приглушённым светом, не мозоля глаза. Повсюду были расставлены фигурки не только как в качестве товара, но и чисто для декора. Конкретно в этом магазине Феликс не был ни разу, но часто слышал о нем от мамы, потому решил идти именно сюда. Хёнджин переходил от одного стеллажа к другому, набирая всё подряд, даже не додумавшись взять корзинку или тележку, что стояли ещё при входе. Феликс же только рассматривал и иногда подходил к Хёнджину, показывая какие-то необычные фигурки, предлагая взять, а Хван и не думал отказывать. Под конец Ли не смог смотреть, как Хёнджин мучался, еле держа все товары в руках, потому принёс ему корзинку, получив в ответ неловкое «спасибо». Гирлянды, забавные и просто эстетичные фигурки, ароматизированные свечи, маленькие настольные часы в виде облака — чего только не набрал Хван, и, если быть честным, блондин молился, чтобы они смогли всё это вынести. — Надеюсь, у тебя кредитка отцовская с собой? — уже стоя на кассе, вдруг спрашивает Феликс, держа в руке корзинку, что ломилась от набранных вещей Хёнджином. — Конечно, — в подтверждение Хван достаёт карту из кармана, на что Феликс кивает. Пробивали их товары, кажется, минут пятнадцать, если не больше, но довольное лицо Хёнджина и воодушевлённость предвкушения, как и где что поставить, заставляли понять, что сделал это Феликс не просто так. Наконец оплатив, с тремя огромными пакетами они покидают магазин. Хёнджин вызывает такси, сообщая, что машина подъедет через четыре минуты. На деле Феликс немного устал. Сейчас хотелось одного — приехать и лечь спать. Желательно лечь спать у себя дома. Ночевать у кого-то — Ли не особо любил. Его квартира — его укромный уголок, где он чувствует себя в защите. В чужом же доме он более уязвим. Когда-то Наби очень часто звала его на ночевки, но Феликс принимал приглашения только в тех случаях, когда нужно было переночевать где-то, ибо дома силы находиться не всегда были. Бесспорно, у Наби безумно красивый двухэтажный дом, выполненный в итальянском стиле. Ли там, конечно, понравилось: приветливая мама Ким и ее муж, что по совместительству являлся отцом, каждый раз весёлые ночи, когда они смеялись до такой степени, что мешали спать всем в доме, хотя изоляция была достаточно хорошей. И несмотря на то, как Феликсу было весело и приятно там находиться, спать в чужом доме для него как предавать самого себя и своё жилище. — Такси подъехало. Феликс отвлекается от рассматривания витрины с игрушками, следуя за Хёнджином, что быстрым шагом, неся все три пакета в руках, направлялся к выходу. Ли не особо торопился, медленно, почти прогулочно, шёл следом, изредка оборачиваясь на витрины различных магазинов и изучая их. Людей в торговом центре было много, и, возможно, Феликса немного это напрягало, но в данный момент он почему-то не особо обращал внимание, то ли потому что был занят изучением витрин, то ли потому что впереди шёл Хван, помогая меньше зацикливать внимание на окружающих. Сегодня Хёнджин был достаточно молчаливым, что удивительно, и практически не задавал вопросов. Возможно, ему попросту неловко, но Феликс не хочет во всё это углубляться, решая просто проигнорировать этот факт. Ли сам большее количество времени молчал, ощущая эту неловкость, поэтому в этом нет ничего страшного. На улице всё ещё шёл снег, что не могло не огорчать. Крупные хлопья, кружа, падали на мокрый асфальт, мгновенно тая и превращаясь в мелкую-мелкую лужицу. В кроссовках в такую погоду было крайне холодно и мокро, и Феликс клянётся себе, что обязательно купит зимнюю обувь. В такси гораздо теплее и вдобавок приятнее сидеть, и Феликс готов благодарить Хвана всю поезду за то, что вызвал комфорт-плюс. Как помнилось Ли, до дома Хёнджина ехать не особо долго — всего минут пятнадцать, потому что тот жил хоть и не в центре, но не особо далеко от него. Девять часов вечера — не то чтобы часпик, но машин было достаточно много для такого времени. Примерно двадцать пять минут в дороге в полнейшей тишине — даже у водителя не играла музыка, — и вот они наконец приехали, и если Феликс из такси выходил налегке, то Хёнджин вываливался вместе с тремя тяжёлыми пакетами. — Скорее всего, дома нет никакой еды, нужно было купить. Дворецкий мог выкинуть, потому что никого не было дома долгое время. Феликс на это лишь пожимает плечами, мол, не страшно, он к еде и не собирался притрагиваться — с его весом у него нет на это права. — Мне страшно, — вдруг сообщает Хёнджин, останавливаясь уже у самой двери в дом и тяжело вздыхая. — Хёнджин-а, это просто дом, в котором ты жил долгое время. Нужно просто взять, ввести код-пароль от двери, дёрнуть за ручку и переступить порог этого дома. Ты сможешь. В какой-то момент Феликс не понимал, что сложного в том, чтобы просто пройти в дом, но после вспоминает себя и то, с какой ненавистью и тяжестью жил в отчем доме после развода родителей, а спустя некоторое время и появляться там — что-то из разряда уровня с боссом в финальном раунде. Хёнджин не решается. Вводит код-пароль, открывает дверь, но порог не переступает. Видно, что пытается собраться с мыслями, что уговаривает себя: «Это просто дом», но не шагает. Терпение Феликса не резиновое. Он, конечно, прекрасно понимает, что Хёнджину тяжело, но Ли тоже было сложно появляться в отчем доме, однако он делал это и не раз, и даже жил там. Он тоже боялся, ненавидел это место, однако боролся с собой и пересиливал все трудности. Хван должен сделать то же самое: показать, что не слабак, и доказать самому себе, что он может. — Ты же и раньше появлялся дома, когда заезжал за одеждой. Почему сейчас так сложно зайти? — Я просто забегал в дом, поднимался к себе, забирал вещи и так же быстро выходил из него. Я не успевал осознавать всё это. Феликс вздыхает и, забрав у Хёнджина один пакет из левой руки, сплетает ладони, сильно сжимая, и ведёт Хвана за собой. Первым ступает за порог дома и затаскивает парня за собой. — Вот видишь, в этом нет ничего страшного. Мы стояли десять минут, пока ты собирался с мыслями, а перешагнул порог за секунду. Хёнджин расслабленно выдыхает, запирая дверь, и валится на пуфик, что находился в просторной прихожей. — Знаю, я слабак, но ничего сделать с этим не могу. — Думаю, нам стоит переместиться куда-то в другое место. — Дай мне пять минут, — просит Хёнджин, явно намекая на то, чтобы Феликс оставил его одного. Хёнджин уверяет себя, что справится, что не слаб, что сможет, но не получается. Проще закрыться, как черепаха в панцире, спасаясь от множества ударов суровой жизни, чем принять реальность. Где-то на подкорке сознания сидит понимание того, что этого человека больше нет. Она умерла, её больше никогда не будет рядом, и нужно просто отпустить, но не может. Как-будто ещё недавно она ходила по этому дому, озаряя и оживляя его своим присутствием. Будто бы это было совсем недавно: она обещала, что их жизнь станет спокойнее, разведется с отцом, говорила, как любит своего сына. Если бы Хёнджин только знал, что в последний раз слышит эти слова, голос, то запечатлел его в памяти гораздо отчетливее, сказал бы, насколько любит в ответ, и обнял бы крепко-крепко. Прошлого не вернуть, существует только настоящее или будущее, но порой в прошлом гораздо лучше, чем в настоящем времени. Оно теплее и греет по-другому, роднее чтоли. Окунаясь в мысли о давно прошедших днях, Хёнджин чувствует себя лучше, на секунду думая, будто бы ничего не изменилось. Феликс ушёл куда-то в сторону кухни, а он всё так же рассиживает в прихожей, только сейчас замечая, что плачет. Ворот куртки, которую он даже не удосужился снять, намок. Раздеваясь и забирая оставшиеся два пакета, Хёнджин направляется искать Ли, попутно утирая рукавом слёзы со щёк. — Ты плакал? Феликс нашёлся сидевшим на диване в гостиной, сложив ноги в позу лотоса, и читавшим что-то в своем телефоне. Перед Феликсом легко быть открытым, но почему-то сейчас Хёнджин отрицательно кивает, боясь показаться слабаком. Ли силён морально, и это видно невооруженным глазом, и в данный момент, когда он ощущает себя уязвимым, Хван боится показаться как-то «не так». — Как знаешь, — пожимает плечами Феликс, показывая рукой на диван, приглашая сесть рядом. — Схожу за кое-чем и вернусь. Феликс лишь кивает и принимается обратно листать ленту инстаграма, дабы скоротать время. Хёнджин возвращается обратно примерно через пять минут с двумя бокалами, на дне которых лежали несколько кусочков льда, и с начатой бутылкой виски. — Собираешься пить? — уточняет Феликс, хотя всё и так понятно. — А ты нет？ — Эту бурду — нет, — кивая на бутылку виски в руке Хвана, паясничает Феликс, добавляя: — Только вино или шампанское. Через несколько минут Хёнджин возвращается с запечатанной бутылкой красного вина, которое когда-то так любила его мама, и специальным бокалом, и ставит на журнальный столик рядом с виски. — Расхищаешь домашний бар? — Когда мне было семнадцать, то после первого учебного дня Джисон с Чонином остались у меня на ночёвку. Помню, как Хан усердно забалтывал мою маму рассказами, как прошёл отдых в Италии, пока мы с Чонином втихую пытались выкрасть из бара отцовскую бутылку какого-то очень крутого и крепкого коньяка, — не скрывая улыбки, делился Хёнджин, наливая себе виски и делая небольшой глоток, морщась, — В ту ночь мы пытались уехать на отцовской машине кататься по ночному Сеулу, но мама нас спалила и жестоко отчитала. Слава богу, отец был в командировке и не видел, как я въехал задом в фонарь, когда увидел выходящую мать из дома. Феликс на эту историю лишь мило улыбается и понимает — жизнь Хёнджина была ярка, и спустя какое-то время он вновь вернётся в это русло бесконечных приключений и беззаботных дней. Почему-то он верит в это, хотя сейчас, смотря на Хвана, что мелкими глотками пил виски, морщась, понимал, что тот сломлен и что его жизнь навряд ли на все сто процентов станет такой же радостной, как и раньше, но всё ещё верит. — Она всегда меня ловила с чем-то плохим и каждый раз прощала, не рассказывая отцу, потому что прекрасно знала, какой скандал он может раздуть, — Хёнджину ужасно сложно, но вдаваясь в воспоминания на мгновение становилось легче. Потому что эта прекрасная женщина навсегда в его голове, мыслях, памяти и сердце — без неё никак, только пропасть. — На моё пятнадцатилетие я впервые сильно напился и отмечал новый год вместе со своим… — Феликс заминается, понимая, что только чуть не произнес «своим парнем» при Хёнджине. В этом не было ничего постыдного, и Ли не стеснялся своей ориентации или ещё чего-то, но язык не поворачивался назвать Сынмина «своим парнем», даже если сейчас он и бывший. Ким всегда говорил, что никогда не будет «его», и Феликс это прекрасно запомнил и ощутил. — Вместе с одним хорошим знакомым. Было весело и на удивление не холодно. — У тебя день рождения тридцать первого декабря? — удивлённо моргает Хёнджин, поворачиваясь корпусом к Феликсу. — К сожалению, — поджимает губы Феликс, медленно потягивая вино из бокала, и смотрит куда-то в пустоту. В отличие от Хвана, его мысли и воспоминания о прошлом вовсе не грели, скорее наоборот, всячески отравляли жизнь и мешали спокойно существовать. — Это почти через полторы недели, — для уверенности уточняет в календаре телефона Хёнджин, — и ты не будешь отмечать？ — Не знаю, не особо хочется, — честно отвечает Феликс и ловит удивлённый взгляд напротив. Ли вспоминает ту записку с букетом, где Сынмин обещает приехать к его дню рождения — только от этого начинает воротить, а уж от самого праздника тем более. — Почему? — Не собираешься сегодня расставлять все фигурки? — переводит тему Феликс, сделав вид, что не услышал заданный вопрос, и, кажется, Хван улавливает эту «грань», потому не переспрашивает во второй раз. — Хочу сделать это один, в выходной. Я должен сам бороться со всем этим. Феликс согласно кивает и подливает себе ещё вина, в голове отмечая это как последний бокал. Конечности стали достаточно ватными, а разум затуманен примерно на одну треть, что было довольно-таки опасно — в таком состоянии он мог себя ещё контролировать, причем вполне спокойно, но вот желание откровений и внезапного пересказа всей своей жизни — нет. Однажды он так открылся Чану, в один из немногих вечеров, в которые они виделись не как покупатель и барыга, а как старые и добрые знакомые. Только вот открывать всю подноготную Чану было не так страшно, как, не дай бог, выдать её Хёнджину. Последний бокал и спать.

***

Феликс правда пытался. Он почтичто ушёл спать после того самого «последнего» бокала, оставил Хёнджина одного и практически уснул в его же спальне, но что-то пошло не так. Он обещал Хвану помочь ему справиться с этими трудностями и почему-то посчитал себя обязанным вернуться вниз к Хёнджину, что одиноко потягивал бутылку виски из отцовского бара. Смерть близкого человека пережить не так легко, как это кажется. Понять эту боль можно, только если пройти через такую же ужасную и ранящую до глубины души трагедию. Феликс уверен, что плакал бы даже на похоронах злосчастного отца, потому что, как-никак, какимбы плохим он ни был, как бы ни предал его мать, он все ещё являлся его отцом и даже сквозь огромные слои ненависти и боли, боясь признаться самому себе, Феликс его любил. Хёнджин любил и любит свою мать до безумства сильно. Это видно, когда он говорит о ней — этот проблеск в глазах боли, счастья, тоски и любви, когда вспоминает её — этот тоскливый взгляд и слегка погрубевший голос из-за долгого молчания, когда смотрит на её фотографию на заставке экрана блокировки — всё та же тоска и боль вперемешку с любовью. Феликс просто не мог оставить Хвана в таком состоянии одного: жалкого, тоскующего и разбитого. Когда-то Ли был сам такой же, только вот с ним никто не был рядом, хотя в этом он сам виноват — был слишком холоден ко всем, особенно к самому себе. — Я понимаю, что однажды забуду всю эту боль. Перестану плакать, вспоминая её, руки перестанут дрожать, когда я буду держать её фото. Когда-то я буду приходить на её могилу и улыбаться, немного тосковать, но не плакать, как сейчас. И я очень хочу, чтобы поскорее наступило это «когда-то». Хёнджин сидел на ковре, поджав колени и облокотившись об диван. Виски давно допит, как и бутылка вина, а стрелка часов над камином давно ушла за двенадцать часов ночи. Феликс сидел неподалёку, буквально на расстоянии десяти сантиметров от Хвана, и просто слушал. Порой не нужно отвечать, на каждое слово искать поддержку, достаточно просто выслушать и дать выговориться. Предоставить себя, как подушку, что будет впитывать горькие слёзы, а наутро просто высохнет и следа не останется от тоскливой и душевной ночи. — Я не понимаю, почему так больно. Хёнджин начинает плакать, роняя слезу за слезой, а Феликс выставляет себя в роли той самой «подушки», насильно притянув в объятия Хвана, что особо и не сопротивлялся, и позволяя тихонько всхлипывать где-то в районе шеи, легонько похлопывая по спине, выражая что-то вроде невербальной поддержки. Феликса до тошноты воротит от того, что он сейчас делает. Объятия и физическая поддержка в форме тактильности — не его конёк, однако Хёнджину помогает. Даже с Сынмином объятия для него были редкостью, ибо ни он, ни Ким не были в восторге от них. Спустя примерно двадцать минут Хёнджин успокаивается, вырываясь из объятий Феликса и немного отодвинувшись, просто сидит, смотря в одну точку. — Когда мне было лет одиннадцать, почти что двенадцать, я впервые осознанно взял книгу в руки, своровав её не из отцовской библиотеки или не из учебника по литературе. Это был Николас Спаркс «Спеши любить». Все говорили, что это трагичная книга и в конце будет очень больно, что захочется плакать, — Феликс говорил неторопливо, привлекая внимания Хёнджина к себе, не давая уходить ему в угнетающие мысли, и, главное, переводя тему. — Я правда ожидал трагичного конца, который проберёт меня до кончиков пальцев и заставит рыдать навзрыд, потому что в том возрасте я был очень впечатлительным. Но я не плакал, не понимал, что в этом конце печального. Очень долго мусолил концовку книги, в итоге, спустя где-то месяц после прочтения этой книги, я решил написать свою альтернативную финальную главу почти что с тем же сюжетом, но немного приукрасив и сгустив краски. Вот настолько она меня зацепила. Хёнджин слегка ухмыльнулся на это, удивлённо уставившись на Феликса. Всё-таки было в нём что-то такое, что цепляло и не отпускало. Манера речи, повествование, что затягивало, и по натуре творческая личность Ли, что раскрывалась со всех возможных сторон. Почему-то сейчас, слушая рассказ этого блондинистого парнишки, Хван забывал, что ещё несколько минут назад плакался ему, будучи не в самых тёплых, но безумно приятных объятиях, от которых сердце совершало кульбит. — Если ты в своей собственной концовке раскрыл, как Лэндон жил без Джейми, сдохла в конце книги от рака крови, а Лэндон любил её до своей смерти, то ты реально сумасшедший, — слегка улыбаясь, предполагает Хёнджин, вызывая удивление знанием главных героев книги. — Стоп, ты читал?! — Да, лет в пятнадцать читали с Чонином по ролям в шутку, а в конце он расплакался, а я смеялся. — Даже моя альтернативная версия не заставила меня плакать, хотя когда я дал почитать её маме, то она прослезилась, — с улыбкой вспоминая этот момент, Феликс слегка меняет своё местоположение, садясь теперь напротив Хёнджина, ловя его взгляд на себе, — а после я подумал о том, что Лэндон мог лет в сорок пять решить переехать в другой город и встретить там другую, полюбив её сильнее, чем Джейми, и заплакал. — Сейчас я боюсь, что мой отец в свои почти что пятьдесят может поступить так же. Встретить другую и навсегда забыть про мою мать. — Мой отец примерно так и поступил, только вот моя мать жива, — поджимает губы Феликс, моментом вспоминая ту новую счастливую семейку, что полностью заменила отцу родного сына и самую прекрасную женщину в мире — по скромному мнению Ли, — бывшую жену, — а сейчас счастливо живёт, вовсе не вспоминая о нас. — Отец Чонина кинул их ещё, когда он не родился, поэтому не осуждай его, — резко меняя тон на более серьёзный, говорит Хёнджин, звуча так, будто бы стараясь не обидеть, — а господин Ли даёт ему то, о чём он всегда мечтал, потому и цепляется за это очень сильно. Феликс поджимает губы, кивая, и понимает, что Хёнджин всё ещё лучший друг Чонина — человека, которого он ненавидит и презирает, — и если вдруг всё это было не зря, их попытка наладить контакт, создать что-то вроде дружбы или хоть что-то похожее на это, то связь Хвана с его псевдо-братом достаточно сильно напрягает. — Могу как-нибудь дать почитать эту самую концовку, если, конечно, хочешь. Она у меня до сих пор сохранилась, — переводит тему мигом Феликс, отодвинувшись чуть дальше от Хёнджина, чтобы лечь на ковёр, ибо сидеть ни обо что не облокачиваясь было достаточно трудно. Хван, увидев шевеления Феликса, поднимается на ноги, чуть не упав от внезапного потемнения в глазах, перемещается ближе к Ли, ложась рядом, так же, в позу морской звезды. Феликс лежит, прикрыв глаза, и молчит, еле дыша. Иногда Хёнджину кажется, что он и вовсе не живой. У этого парня была до жути необычная внешность, заставляющая раз за разом изучать её и каждый раз находить что-то новое. Почему-то сердце заходится в кульбит, когда Хёнджин по инерции решается подвинуться поближе и слегка, почти что невесомо, соприкасается краем ладони с ладонью Феликса, заставляя место прикосновения гореть. — «Поплачься у меня в объятиях, и, возможно, я поплачу вместе с тобой» — эту фразу мне всегда говорила мама в детстве, когда кто-то обижал меня и я плохо себя чувствовал. Я ей правда плакался, а она втихую пускала слёзы вместе со мной, — выпаливает неожиданно Феликс, не понимая сам до конца, почему вдруг решил этим поделиться. Возможно, из-за затянувшегося молчания, а, может быть, из-за резкого желания говорить. — Кто твоя мама? Ты часто её упоминаешь, но ничего не рассказываешь о ней. Хёнджин не даст соврать, что ему правда интересно послушать про маму Феликса, но в данный момент хотелось хоть как-то отвлечься, лишь не зацикливать внимание на том, что, как ему показалось, Ли подвинул свою ладонь чуть ближе к его, случайно коснувшись пальцев. — Обыкновенная разведенная в прямом смысле сумасшедшая женщина, которая имеет контроль только над своим бизнесом, но она всё равно хорошая. Феликс не вдается в подробности, потому что самому стыдно признать, что ничего толком о ней не знает. Лишь абстрактные факты, лишенные каких-либо подробностей. — Надеюсь, однажды познакомлюсь с ней, — невзначай бросает Хёнджин, ловя на себе удивленную реакцию Феликса, и только потом осознает, что именно сказал. — Прости, это слишком. — Думаю, пора ложиться спать, — поджимает губы Феликс и первым поднимается с пола, взглядом уточняя, куда ему идти и где, в принципе, он может расположиться. — Можешь лечь в моей комнате, я всё равно там не усну, — поднимаясь следом, сообщает Хёнджин, рукой указывая на второй этаж, — по лестнице и до конца направо, дверь по левую руку от тебя. — А ты? Не пойдешь спать? — Посижу немного и пойду спать в гостевую. Феликс кивает, пожелав напоследок «спокойной ночи», и уходит, до последнего не спуская взгляда с Хёнджина, пока направляется к лестнице и поднимается по ней, наблюдая, как парень, сев на диван, утыкается лицом в согнутые колени и наверняка о чём-то думает. И в этот момент Хвана становится искренне жаль, что даже на минуту в голове пробегает мысль вернуться и обнять его, но Феликс её быстро отметает, быстрым шагом поднимаясь по лестнице и забывая эту ужасную идею раз и навсегда.

***

Джисон завален учёбой, репетиторами, медленным погружением в родительский бизнес, а Минхо ходит по клубам, посещает с отцом светские вечера, а с матерью — благотворительные мероприятия. Хан зарывается в куче заданий, а Хо публикует новую историю в инстаграм. Честно говоря, Джисон слегка подустал. Быть оторванным от Минхо, не иметь возможность с ним увидеться вне стен школы и не мочь поговорить с ним с глазу на глаз. — Сынок, через сколько у тебя репетитор? — мама, что держала в правой рукехолодную бутылку минералки, а в другой — бокал, проходит в комнату, нежно улыбаясь. — Спасибо, — кивая на принесённую воду, благодарит Хан, — через час, а что? — Может, стоит отменить? Отдохнёшь, развеешься, сходишь погулять. Из-за одного раза ничего не случится. Мама всегда была такой. Не мягкотелой или слишком доброй по отношению к своему сыну. Скорее, понимала, когда стоит притормозить, чтобы сохранить продуктивность в будущем. Хан в этом не был похож на свою родительницу. Если он начинал что-то делать, то не мог остановиться, после чего быстро перегорал ко всему, за что брался. Это работало как некая закономерность: начинается всё с огромного желания, переходит на что-то более посредственное, а заканчивается всё перегоранием и отсутствием какой-либо мотивации заниматься этим. Сейчас Хан находится на стадии между «посредственным» и «окончательным» перегоранием. Вроде бы стоит остановиться, чтобы после краткосрочного перерыва вернуться к былому первому пункту, а вроде бы хочется по наитию дойти до конца. — Я подумаю над этим, — кивает Джисон, напоследок улыбнувшись матери, когда та покидала комнату. Минхо не отвечает на его сообщения уже второй день. Вопрос «Ты там как?» висит непрочитанным, хотя пишется, что Хо в сети был пять минут назад. Джисон не накручивал себя, не придумывал ничего лишнего и не строил сценариев в голове, в которых Минхо навсегда забыл его и больше не нуждается в Хане. Он лишь смотрел, как его сообщение висит непрочитанным в диалоге, и ждал. Просто ждал, проверяя чат с Ли каждые десять минут, ожидая увидеть ответ. Даже самый сухой, из разряда «норм» или стикер с пальцем вверх — главное, не игнорирование. Репетитор по английскому через час, и, на самом деле, предложение мамы отменить занятие не такое уж и плохое. От одного занятия ничего глобального не случится, а отдыхать иногда тоже нужно. Написав учителю, что он немного приболел, и получив пожелания о скорейшем выздоровлении и встрече на следующем занятии, Джисон аккуратно складывает все тетради и листы с заданиями в стол, приводя рабочее место в порядок. На строке уведомлений высвечивается новое, сообщая о новой публикации от пользователя «Lee_Minho», а сообщение в чате всё ещё висит непрочитанным. Отчего-то неприятно, то ли от ощущения нахождения во «френдзоне», то ли от скребущих кошек на душе и медленного осознания того, что Джисон с недавних пор закинут в дальний ящик. Хану стоит развеется, на вечер забыть о злосчастном Ли Минхо и вспомнить наконец-таки о себе. Увидеться с друзьями, сделать что-то, что нравится и хочется именно ему. В голове крутилось тысячу идей и мыслей, но самой оптимальной и приближенной к реальности была написать Хёнджину с просьбой о встрече. С Хваном их лучшими друзьями было довольно-таки сложно назвать, несмотря на продолжительно долгую по времени дружбу. Они мало делились друг с другом переживаниями или находили друг в друге необходимую поддержку. Они, скорее, оба были лучшими друзьями Чонина, а по отдельности функционировали как хорошие приятели или малознакомые друзья. Это всегда звучало дико, но реальность такова, и чёрт знает, может быть, однажды они станут гораздо ближе друг к другу, но кто его знает. В голове ни одной мысли, чем бы мог он заняться. Сообщение Хвану давным-давно было написано, но парень так и не отвечал, хотя время близилось к восьми вечера, а значит, он должен был проснуться и куда-то собираться — обычно в клуб. Но сообщение всё ещё висело непрочитанным, а последний раз в сети Хёнджин был вчера вечером. Зная Хвана, его образ жизни и незнание слова «нет» — случиться могло всё что угодно, а это не могло не пугать. Сидеть просто так дома Джисон не собирался, потому, не долго думая, по-быстрому одевается, накинув первое, что весело в шкафу поглаженным, и, схватив свою сумку со всем необходимым, а именно с сигаретами, наушниками, ключами и бумажником, спускается вниз, предварительно попрощавшись с матерью, что увлечённо смотрела какой-то сериал и потягивала красное вино. Взаправду, делать было нечего, потому, сунув наушники в уши, Хан решил прогуляться до дома Хёнджина — всё равно жили в одном районе, и идти было не особо долго. В наушниках играли «Cigarettes after sex», любовь к которым ему привил всё тот же Минхо, но Джисон особо не жалуется. Как-то странно это получилось: Хо всякий раз, стоило ему прийти в гости к Хану, подключался к колонке и включал их песни, а Джисон раз за разом спрашивал их названия. Так и случилось: теперь в его плейлисте добротную часть занимали песни этой группы, каждая из которых ассоциировалась с Минхо. Хёнджин жил от Джисона через два светофора, три поворота и одну улицу. Если говорить проще, то всего в пятнадцати минутах ходьбы от дома Хана. Через четыре с половиной песни Джисон стоял у знакомых ворот дома, замечая, что на первом этаже включен свет — значит, Хван находился здесь. И несмотря на включенный свет и веру в то, что Хёнджин находился дома, в домофон ему отвечают только с пятого раза. — Кто? — Стоп, Феликс? — недоумённо спрашивает Джисон, слыша знакомый голос. Да, он знал, что они общаются и что Хван даже ночевал у него, но никогда не вдавался в подробности. — А ты слышишь кого-то другого? — Я к Хёнджину, открой, пожалуйста. — Ну если сможешь с ним заговорить, то вперёд. Дверь открывается, и Джисон проходит во двор, быстро доходя до двери в дом, заходя и сразу же сталкиваясь с Феликсом. — Не ожидал тебя здесь увидеть. — Взаимно, — бросает Ли и первым проходит в дом, сильнее кутаясь в толстовку, которую одолжил из достаточно большого гардероба Хёнджина. Сам же Хван мирно спал на диване, рядом с которым стоял тазик и бутылка минералки. Честно говоря, Феликс проклинал себя за то, что ночью, тогда на лестнице, замешкав, всё-таки не спустился вниз и не остался вместе с Хёнджином, а ушёл спать. Тогда, возможно бы, он всё же лёг спать, но позже, а не проснулся от грохота, причиной которого являлся Хёнджин и его далеко не трезвый мозг. — Он уснул где-то час назад, так что ты не вовремя. — Ты в его толстовке, — констатирует факт Джисон, кивая на серую, безразмерную вещицу. — Потому что мою он заблевал. — Когда он успел опять нажраться? — проходя глубже в гостиную, спрашивает Джисон, плюхаясь в свободное кресло. — Когда я ушёл спать, пригубил ещё одну бутылку виски, — поджимает губы Феликс, вспоминая, как обнаружил ещё две пустых бутылки, не считая той, что он пил при блондине. — Я проснулся от грохота, а это он упал с лестницы. Немного расшиб голову, возможно, пару синяков под рёбрами. Джисон выпучивает глаза, примерно представляя всю эту картину. Да, Хёнджин много пьёт и в большинстве случаев не умеет останавливаться, потому зачастую такие «попойки» заканчивались примерно одинаково. Обычно «доставка» Хвана до дома выпадала участью Чонина, потому Хан достаточно редко лицезрел подобное, но уверен, если бы ему пришлось тащить на себе пьяную тушу, то попросту не справился бы. А вот Феликс, кажется, делает это не в первой, отчего и вызывает некое уважение. По крайней мере, он не оставил Хёнджина одного, а это уже плюс. — Останешься с ним? Я хочу домой и спать. Феликс не лгал, потому что за всю ночь поспал буквально час, если не меньше, и больше не смыкал глаз. Даже с его бессонницей обходиться без сна почти что двое суток было слишком, особенно с таким слабым организмом. — Без проблем, — соглашается Джисон, мысленно прикидывая, что совсем не так планировал провести свой вечер, но у реальности, видимо, другое мнение. А Феликс покидает дом всего с одной фразой, крутящейся в голове: «Я не хочу дружить». » — Я правда не понимаю, что со мной не так, — истерически усмехается Хёнджин, еле держа голову прямо, пока Феликс усердно обрабатывал сечку на макушке после небольшого падения с лестницы. — Ты просто перебрал, всё окей. — Нет, дело не в этом. Она говорила, что… что любит меня. Любит, блять. И поэтому она ушла от меня?! И ладно бы, если бросила, переехала в другую страну, но она просто взяла и наложила на себя руки! Хёнджин плакал, и Феликс это понимал по периодическим всхлипам и дрожащему голосу. Возможно, наутро парень и не вспомнит о всех своих порывах грусти, тоски и печали, но это будет даже к лучшему. — Нет, я правда не понимаю почему она поступила так со мной. — Она сделала свой выбор и, каким бы печальным или грустным он не был, ты должен его уважать и не осуждать. Ты справишься. Феликс прекращает обрабатывать рану, убирает перекись обратно в аптечку, а кровавые ватки — в мусорку. Хёнджин, уткнувшись головой в ладони наверняка пытался скрыть, что плачет, но Ли особо не смотрел, чтобы не мешать. — Спасибо за то, что ты сегодня рядом. Обычно ты холоден, — доносится из глубины кухни, когда Феликс собирался её покидать, чтобы сходить и переодеть толстовку, что частично заблевал ему Хван, когда усердно пытался подняться с пола после злосчастного падения. — Не за что. — И ещё, Феликс, — окликая парня, что уже фактически переступил порог, — Я не хочу дружить.»

***

Сгусток чувств, больная любовь, ненормальная зависимость, самые светлые и искренние чувства, ужасная и ненормальная ревность — всё это не покидало Наби с четырнадцати лет, стоило тогда в столовой подсесть одному ещё тогда темноволосому парнишке. Будучи подростком, Ким воображала, как они лет в шестнадцать впервые целуются, в семнадцать на грандиозной вечеринке отметят год отношений, а в восемнадцать Феликс впервые скажет «люблю». Мечты и реальность — две несовместимые вещи, как две параллельных прямых, что никогда не пересекутся. В реальности в шестнадцать Наби всячески пыталась забыть Феликса, пока тот встречался с неизвестным для нее парнем. В семнадцать на «грандиозной вечеринке» в больнице Ким сидела в приёмной больнице на пару с матерью Ли и плакала, трясясь как осиновый лист. В восемнадцать вместо желаемого «люблю» Наби на пару с Чаном вызывали скорую, пока бедный Феликс словил передоз и чуть было не умер. Вовсе не о таком мечтала девушка, когда являлась четырнадцатилетней, почти что пятнадцатилетней, лёжа в кровати, думая о Феликсе и о их счастливой любви до конца своих дней. Сейчас Наби девятнадцать, она вроде бы даже сумела научиться жить без Феликса, правда, давалось ей это тяжело, но она старалась, причём очень сильно. — Ты меня слушаешь? Парень напротив, прекратив резать стейк, складывает приборы на тарелку и раздосадовано смотрит на девушку, что витала где-то в совершенно другом мире, вовсе не обращая внимания на него. — А? — опомнившись, Наби переводит свой взгляд на парня и мило улыбается. — Конечно слушаю, продолжай. — Так вот, когда мы были в Италии, отец знал о моём пристрастии к скорости и отвёл на Формулу-1. Именно тогда я и понял, чем именно хочу заниматься. А ещё... — Наби уже битый час слушала, на самом деле, достаточно интересные рассказы становления личности некоего Чэ Ин Сона, и если бы девушка не заметила, что официант, обслуживающий их, до жути похожа на Феликса, то ни за что в жизни бы не вспомнила о нём и не улетела бы в мысли об этом парне, а слушала бы милого парня напротив. Чэ Ин Сон — сын одного хорошего папиного друга, с которым Наби совершенно спонтанно решила заговорить на одном из многих благотворительных вечеров. И вот сейчас она сидит с ним на свидании, поедая безумно вкусную и излюбленную ею пасту, пытаясь хоть как-то слушать Сона. Ин Сон красив, достаточно умён и вполне может посоревноваться с Феликсом за статус «красавчика года». Только вот несмотря на то, что визуально парень и притягивает взгляд, глубоко в душе и под сердцем Наби всё ещё отчётливо помнит каждый миллиметр лица Феликса и забывать особо не собирается. — Ты когда-нибудь была в Дубае? Неожиданный вопрос, который Ким по случайности прослушала и, скрывая свой стыд, делает вид, что до сих пор жуёт пасту, и только потом, когда, кажется, Сон уловил, почему Наби всё ещё не ответила ему, повторяет вопрос ещё раз, мило улыбнувшись. — Лет в двенадцать там была с мамой и больше не ездила, моим родителям там не очень нравится, — наконец отвечает девушка, ловя на себе заинтересованный взгляд напротив. — Правда? В Дубае проходят безумные Гран-При Формулы-1, обожаю их. Наби на это лишь кивает, где-то мысленно прося Ин Сона поговорить о чём-то другом, кроме его машинок и всего, что с ними связано. Пусть отчасти это было и интересно слушать, но все полтора часа, что они тут судят, парень то и делал, что говорил только об этом, ни на секунду не переводя тему. — Отлучусь в уборную на несколько минут, прости. Наби нужна была передышка. Мысли о Феликсе взрывали голову, а бесконечные рассказы про машинки добивали её, и, кажется, если бы не та вкусная паста, за которую девушка готова руки повару целовать, то давно бы сошла с ума. Ещё безумно хотелось курить, но в данном месте ей не то чтобы с сигаретами нельзя было светиться, но и матом ругаться — было что-то из разряда непозволительного. Знакомые родителей были повсюду, потому Наби должна себя представлять как милую, скромную и порядочную. В туалете Ким случайно встречается с какой-то там маминой подругой, мило здоровается и, дождавшись, когда женщина покинет туалет, спокойно выдыхает, позволяя себе перестать улыбаться и абстрагироваться от этого мира хотя бы на пять минут. Повсюду были «глаза», что могли доложить родителям о непорядочности их дочери, если та вдруг оплошает на людях, а в голове только один человек. Наби была зажата со всех сторон, не имея и капли свободы. Выкинуть Феликса из головы было достаточно трудно, но за пять лет Наби вполне научилась это делать, хотя иногда не получалось. В голове периодически всплывали совместные моменты: как они бегают в любимую кофейню напротив школы за парочкой напитков, как смотрят дурацкие фильмы, а Феликс комментирует каждое действие персонажей, а после Ким вспоминает того же солнечного и милого Ли Феликса в собственной рвоте при смерти или же на больничной койке, ну или, как это чаще бывало, еле стоящего на ногах и не ловящего связь с миром от слова совсем. Последние воспоминания вызывают больше отвращения, нежели нежные чувства любви, потому и перестать думать о парне легче. Он ужасен, испортил ей жизнь и вовсе не заслуживает её светлой любви — именно с такими мыслями выходит Наби из туалета, настраиваясь на милый диалог с Ин Соном, пока случайно не сталкивается с тем самым официантом, что до одури похож на её ночной кошмар. — Господи, прошу прощения! Я в последний момент увидел вас, прошу меня простить, — парниша извинялся напугано, будто бы его сейчас уволят, а Наби лишь тяжело вздыхает, вновь вспоминая Феликса, его мягкие черты лица, холодный взгляд и редкую, но такую яркую улыбку. Ли Феликс был чертовым проклятьем, клеймом, черным пятном на белом фоне. Он был для Наби болезнью, которая не лечится, но с ней можно жить, хоть и очень сложно.