Toxicity rotting

***

»…»

«Кто сигаретами прожигал дыры в руках, протестуя против наркотического дурмана капиталистического табака, …кто нуждался в приговоре здравого ума, обвиняя радио в гипнотизме, оставлен со своим безумием, руками и повесившимися присяжными, …кто кидался картофельным салатом на лекциях по дадаизму, а потом оказывался на гранитных ступенях сумасшедшего дома с бритыми головами, бурлескными речами о самоубийстве, настаивая на немедленной лоботомии, …и кому давали взамен каменную пустоту инсулина, метразола, электричества, гидротерапии, психотерапии, трудотерапии, пинг-понга и амнезии». Часы показывают «23:58», словно смертный приговор, и где-то в глубине души Феликс молится уснуть, в идеале — навсегда, но из доступного только на сутки. На столе лишь один кусочек шоколадного ужасно-калорийного тортика — единственного, что остался в кондитерской под конец рабочего дня, — и несколько зажжённых свечек, вставленные в торт, которые парень отрыл на просторах квартиры. Одиночество разливается по венам, заполняя каждую клетку. Посередине стола — колючие темно-красные розы в хрустальной вазе, справа — шоколадный тортик, зажжённые и вставленные в него свечи, телефон без единого уведомления, слева — неряшливо раскиданные цветные таблетки, небрежно вырванный листок с ручкой, и Феликс не знает, что хуже: желание прожить ещё один год своей никчёмной жизни или покинуть этот мир с чистой совестью, не забыв подписать: «Зато навечно молодой». Феликс хочет умереть. Это не секундное решение, а долгое противостояние с собственными мыслями, неравная борьба и отчаянность в жизни. В один момент что-то щёлкнуло, проскочила мимолётная мысль, в итоге ставшая глобальной проблемой. Кажется, он вполне в состоянии написать целую книгу с пафосным заголовком: «Как я боролся за свет, но в итоге выбрал тьму». В кармане домашних штанов валяется полупустая пачка сигарет, и Феликс выуживает одну, прикуривая от горящей свечки, не заботясь о том, что в помещении будет вонять. Кому какая разница? Сейчас почему-то всё равно абсолютно на всё: провоняет ли кухня, или пепел сигареты прожжёт дорогой деревянный стол — единственное, что беспокоит: два желания, что перевешивают друг друга, будто бы на чаше весов, каждая из которых поочерёдно доминирует, но никогда не находят баланс. И Феликс борется, заставляя чашу с желанием «жить» превосходить над бездумным желанием «умереть», но иногда легче сдаться, сойдя с поля боя, и не суть: отважным героем, павшим в битве, или слабаком, сбежавшим, как последняя крыса. Часы пробивают «00:00», дата сменяется на проклятое «тридцать первое декабря», в голове проносится тысяча мыслей, все неосуществлённые мечты, и Феликс, словно приговорённый к смерти, задувает свечи в знак последнего слова перед казнью, и в бумагу вместе с сотней слёз впитываются синие чернила, которыми аккурат выведенные буквы прописывают смертный приговор. И Феликс — палач, познавший не самое светлое небо, не самое яркое солнце, не когда-то мечтавший «рубить головы с плеч». И Феликс — казнённый, видевший яркое небо, нежившийся под тёплыми лучами солнца, вовсе не замечающий тысячи направленных стрел в его ни в чём неповинную душу. И Феликс казнит себя сам, как палач приговорённого: с внутренней скорбью, жалостью к бедолаге, но с холодным и проницательным взглядом, заставляющим съёжиться. И Феликс отрубает сам себе голову с плеч, оставляя после себя пепел сигарет, несбыточные мечты, отчаянные крики, застрявшие в груди, тёмно-красные розы и холодную зиму.

***

«За несколько дней до этого». Феликс стоял у двери в кабинет химии, как маленький ребёнок, которого мама оставила одного у кассы, отойдя за каким-то продуктом. Беспомощность и страх — два чувства, с которыми рука об руку шагал по школьному коридору Ли, в голове проговаривая все правила и формулы, которые сумел заучить назубок за несколько недель. Феликс не спал, не ел, ночами корпя над грёбанной химией, зато шансы на удачную пересдачу ровнялись ста процентам. Среди таких же неудачников, как он, оказалось не так много людей, однако они всё-таки были, а это уже ничего себе. В горле неприятно саднило и жгло — с утра его опять рвало кровью, и подобный разворот событий пугал. Собственно, как неожиданный скачок в весе, преимущественно упавший вниз с проклятых тридцати девяти до тридцати пяти. Когда Феликс встал на весы, то думал, что помрёт на радостях. В качестве небольшого поощрения самому себе он позволил себе в тот вечер плотно поужинать, а сегодня надеть облегающую белую водолазку, в которой было немного жарко, но не важно. Спустя какое-то время в коридоре появляется Хёнджин, о котором, не тая греха, Феликс не вспоминал целую неделю вплоть до этого момента, когда парень, еле плетясь по коридору, присаживается на первую попавшуюся пустую лавочку, поправляя солнечные очки на переносице. — Царство мёртвых в другой стороне, — первым подходит Феликс, нависая над Хваном тенью, на что парень заторможенно реагирует, но его понять можно, похмелье — адская вещь. — Восстал из мёртвых, до последнего боролся за жизнь, — кратко поясняет Хёнджин, приспуская очки на переносице, демонстрируя тёмно-синий с небольшим оттенком желтизны синяк под правым глазом. — Подрался с бутылкой виски? — Подрался с бутылкой шампанского. К слову, она выиграла, — скрывая обратно «побои» за фирменными солнечными очками, Хёнджин, облокотившись об стенку, тяжело вздыхает. Феликс усмехается, представляя эту картину: наверняка пьяный Хёнджин и его тщетные попытки вскрыть бутылку шампанского — он бы с удовольствием посмотрел на это зрелище. У Феликса, на удивление, сегодня было достаточно приподнятое настроение, и он даже не задумался о том, что за эту неделю Хван ни разу ему не написал. Хотя должен ли был? Чёрт его знает. Он скорее даже не вспомнил об этом. Возможно, это отклики позитивного влияния резкого сброса веса, а, может быть, ещё не выветрившийся из организма какой-то китайской странной смеси, которую добровольно и абсолютно за бесплатно подарили на пробу. В последнее время встречи с Чаном участились, и если и первого это напрягало, то Феликса вообще это не беспокоило. Хотя стоило бы, учитывая его богатое прошлое. — Тусил всю неделю? — интересуется Ли и сразу же закусывает щеку, коря себя за неожиданно вырвавшийся вопрос. Наверняка он выглядел глупо со стороны, спросив подобное, особенно спустя приличные минуты молчания. И почему его это волнует? — Не то что бы. У Хана проснулся синдром отличника, Минхо зависает со своими пассиями, Наби крутиться с каким-то мажором, а Чонин улетел куда-то с матерью, — начинает перечислять Хёнджин, загибая пальцы на каждом имени, и, мягко говоря, удивляет Ли своим дружелюбием: спокойно отвечает на вопрос без всяких колкостей, что являлось невероятным скачком в их взаимоотношениях. — Поэтому не то что бы тусил, скорее зависал со старыми знакомыми. Сынмин вернулся в Корею, вот и собрались старой компанией. От хорошего настроения не остаётся и следа. А ведь Феликс уже успел позабыть о странной дружбе Кима с Хёнджином. От одного только имени парня, вылетевшего из уст напротив, коробит, заставляя тело покрыться мелкими мурашками. «Какого чёрта он вообще забыл в Корее?» — крутится в голове Феликса, а после вспоминает записку в букете и обещание вернуться «домой» к его дню рождения, до которого, к слову, осталось меньше недели. От внезапного осознания, что Ким может объявиться в любой момент, становилось немного не по себе. Уже через грёбанных шесть дней Ли наконец исполнится девятнадцать. Уже через те самые шесть дней из пожеланий придёт лишь пара сообщений в инстаграме, формальное поздравление от отца, выраженное недолгим звонком; визит на работу к матери, что очень долго будет распинаться о любви к сыну, но, по факту, найти время в своём плотном расписании на ужин с сыном не сумеет. Раньше ещё были подарки от Наби и Минхо, но в этот раз, кажется, придётся обойтись без их внимания. С таким угрюмым раскладом обещание Сынмина то ли добивает, то ли, наоборот, доказывает, что не всем ещё чхать на него, хотя, чёрт его знает, что там в голове у Кима, но Феликс знает одно: видеть парня тридцать первого декабря и, в принципе, в своём поле зрения — не хочет. — Всё в порядке? Да, у Феликса точно всё в порядке. Он чувствует себя превосходно, игнорируя ком в горле и скребущих кошек на душе — лучше не бывало. — Да, просто утомился с подготовкой к химии. — Сынмин зовёт меня загород, шашлыки, девчонки — в его стиле, но не знаю, стоит ли ехать, — начинает Хёнджин, цепляясь за стеклянный взгляд напротив, — что скажешь? Феликс реагирует не сразу, ибо, витая в другой вселенной под названием «прошлое», не всегда можно уловить настоящее. Одна мысль о Сынмине сводила с ума. Страх определённо брал вверх над всеми остальными чувствами, с отрывом лидируя на первой строке. Он давно ничего не чувствует — разлюбил ровно в тот момент, когда понял, что вся эта «любовь» сведёт его в могилу, точнее, чуть не свела — подобное не очень впечатляет. Сейчас есть только страх, ненависть, боль и почему-то никуда не уходившая привязанность, несмотря на отчаянные попытки это прекратить. — Ты меня слушаешь? — А, да, — беглый взгляд и попытка уловить суть услышанного отчаянно выдают собственную невнимательность, но, кажется, Хёнджин не замечает этого или просто делает вид. — Что ты говорил? Слышится обречённый вздох, и если бы не учитель, приглашавший учеников в аудиторию, то Феликс правда не знал, как бы себя чувствовал. Вроде бы и неудобно как-то, а с другой стороны: кто такой Хёнджин, чтобы перед ним было «неудобно»? Первым билет тянет тёмно-русая девушка, что трясущимися руками перебегает с листочка к листочку, тем самым безумно раздражая Феликса. На самом-то деле, он никогда не был на пересдачах, но примерно догадывался, что здесь собираются все неудачники, верившие во всё что угодно, кроме силы знаний. Когда-то он был тем самым «заучкой», сдающим все экзамены на отлично и беспощадно высмеивающим неучей, чьи имена оказались в списке на пересдачу. Сейчас же он один из них, и, если быть честным, собственное достоинство или гордость это ничуть не трогает. Переболело как-то. Девушка наконец вытягивает бумажку, с обречённым вздохом читая содержимое билета, и расстроенная уходит в конец кабинета, садясь за последнюю парту. Негласная очередь продвигается, и стоит Феликсу вытянуть свой билет, как где-то сзади доносится еле слышное: «Удачи» голосом Хёнджина, что парень непроизвольно вздрагивает. Это до ужаса странно и непривычно. Так быть не должно, но Феликс, никак не отдавая отчёта своим действиям, оборачивается назад, ярко улыбаясь, подмигивает и шепчет искреннее: «Тебе тоже».

***

Солнце светило ярко: достаточно для того, чтобы вся наледь и выпавший снег начали обильно таять, превращая улицы города в ручейки. Феликс в тысячный раз обещает себе купить зимнюю обувь, потому что летние кроссовки, да ещё и в сеточку на носу, опять промокли насквозь, и сейчас ноги знатно подмерзали, а это было не есть хорошо — болеть в планах у него не было. Переступая с ноги на ногу, Феликс считает минуты ожидания, когда уже подъедет такси. Предвкушение тотального конца не дарит надежды на возможность дожить до конца этого дня. С момента, когда стоило Хёнджину упомянуть злосчастное имя, Феликс не мог перестать думать об этом, как бы не хотел это делать, а неожиданное сообщение: «Поговорим?» — выбило землю из-под ног, и почему-то написанное в ответ: «Когда?» — было слишком уверенным шагом с его стороны. Феликс убеждён в своём решении, однако тень сомнения не покидает его ни на секунду. В голове отчётливое: «Так нужно», «Так будет проще», но в душе: «Я не готов», «Это меня сломает», — и метания из одной стороны в другую когда-нибудь его погубят. Разговор с Сынмином будет иметь последствия, причём немалые. Этот парень всегда оказывал на него странный эффект, будто бы сначала погружая в мир фей, где главный атрибут — розовые очки, а после отправлял на поле боя без преждевременной подготовки. Это как бомба замедленного действия — не знаешь, в какой именно момент рванёт, но если это произойдет, то зацепит всё в округе. А Феликс не обладает навыками сапёра и навряд ли сможет обезвредить подобный механизм. Пути назад нет, по крайней мере он был, пока Феликс не сел в такси, не назвал нужный и такой до боли знакомый адрес — квартира Сынмина была не самым приятным воспоминанием, — пока не вышел из такси и не набрал на домофоне нужный номер квартиры. Последний раз Феликса так трясло года так полтора назад, когда в обмен на всю его любовь он получил грубое прощание и ноль объяснений. Будто бы не было тех двух лет отношений — всё обесценилось в один миг. Он снова здесь, в этом подъезде, с ничуть не забытыми воспоминаниями в голове, болью под сердцем, покалеченной душой и когда-то любимым Сынмином блондинистым оттенком волос. Дрожащей рукой Феликс нажимает кнопку вызова лифта и отчаянно борется со всеми всплывающими моментами в этом коридоре. Как они ругались прямо здесь, не беспокоясь о причинении неудобства жителям этого дома. Как Феликс украдкой воровал поцелуи, пока Сынмин, вымотанный и уставший, неохотно отвечал, через раз отвергая. Как Ли дулся на парня, отказываясь ехать с ним в одном лифте, а тот смеялся над его детским поведением и силой затаскивал в эту грёбаную кабинку. Феликса корёжит, трясёт и немного тянет блевать. Каждый момент отдаётся болью в сердце и жалостью к себе. И почему же он раньше не понял, насколько же Сынмин конченный придурок? Нет, он знал это, но ни за что не хотел принимать подобные факты, а стоило бы. Лифт приезжает, оповещая это противным пиликаньем, от которого голова ещё сильнее начинает раскалываться. Феликс шёл ни за ответами, ни с надеждой на что-либо светлое — единственное, чем он оправдывал свой поход: просьба отстать от него раз и навсегда. Послать Ким Сынмина раз и навсегда, но, чёрт, даже с завышенной уверенностью в собственной удаче, всё это звучит так же нереально. В голове полный кавардак, чем-то напоминающий заброшенный чердак в доме, на который выносят только старые вещи и никому не нужные вещи. Вполне себе было бы логично вынести парочку вещей на мусорку, провести уборку в помещении и, быть может, даже сделать его жилым, но проще оставить всё как есть. Лифт останавливается на нужном этаже, и сердце точно замирает, потому что в глаза моментально бросается знакомая, специально приоткрытая дверь, из которой льётся тёплый приглушённый свет. Почему-то Феликс никогда не думал, что вновь окажется в этом месте, переступит порог и, захлопнув дверь, будет рассматривать окрашенные в серый стены, стягивая с себя куртку. — А я думал, что ты в последний момент соскочишь и не придёшь. Феликс на секунду тушуется, слыша этот непринуждённый тон и добрый посыл. Сынмин слегка сонный, хмельной и растрёпанный в растянутой домашней футболке и шортах — слишком непривычно, но при этом так по-родному. — У меня был выбор не прийти? — Ты вполне имеешь на это право. — Ты бы не отстал. — Ты прав, — и едкая ухмылка, которую Феликс слишком сильно ненавидит. Короткое подзывание рукой, мол, иди за мной, и Сынмин скрывается во второй по счёту в коридоре двери, ведущей в просторный зал с панорамными окнами, открывающими вид на ночной Сеул. — Выглядишь не добродушно. — А я должен был зайти с распростёртыми объятиями и говорить: «Сколько лет, сколько зим!»? — держать самообладание было не самой лёгкой задачей, но целей не устроить скандал Феликс себе не устанавливал. — Говори, зачем звал, и я уйду. — Пожалуй, зайду издалека. Знаешь, в этой жизни я, конечно же, не специально делал кому-то больно или лгал, — в руках Сынмина появляется открытая бутылка красного вина, которую он предлагает Феликсу, но, получив отказ, пожимает плечами и делает глоток, продолжая. — Извиняться за это, естественно, нет смысла, но! Но стоит обратить внимание на то, что я искренне сожалею. Каждый раз, слушая бессмысленные и лживые оправдания, если парень вообще удосуживался их придумать, Феликс, пусть и не всегда верил, но прощал. Из раза в раз проглатывал всю свою обиду и боль и просто, сука, прощал с улыбкой на глазах. Сейчас он слышит дешёвые, которые хуже цветов, купленных в переходе, отвратные и лживые, никому не нужные оправдания и сожаления, сказанные вовсе не к месту, и сгорает. Где-то в глубине души ему навсегда четырнадцать, почти что пятнадцать, он впервые видит слишком выбивающегося из толпы своей излишней привлекательностью и харизмой старшеклассника и почему-то не может оторвать взгляда. Где-то в глубине сознания он корит себя, что тогда решил поднять свой взгляд, случайно зацепившись за высокую фигуру и придав этому излишней романтизации в силу возраста. Это была точка невозврата, глобальная ошибка. Ошибка, после которой он попал в ад, пропустив все круги ада, оказавшись сразу в пекле событий — у чёртового дьявола, забравшего его душу. — Та блондинка тоже была «не специально»? О той самой ночи за городом тоже сожалеешь? Или, может, ты солгал, когда сказал, что усердно готовился к экзаменам, а сам был с, кажется, Митч? Та подружка из Америки, верно? — Феликс не кричит, не рушит всё, что попадается под руку, — он даже бровью не повёл, заговаривая о всех тех моментах, после которых он чувствовал себя, будто его перемололи в блендере на максимальном режиме. Ни один мускул не дёргается, когда Ли присаживается на огромный пушистый белоснежный диван и не разрывает зрительного контакта с Кимом, что с напряжением впивался в бутылку с алкоголем, явно давая себе время на подумать. — По-моему, тебе пора лечиться, если ты вдруг думал, что после твоего пьяного порыва поговорить и несвязных оправданий я кинусь к тебе в объятья, позабыв обо всем. — Уже нашёл кого-то другого, кому зализывать раны? — Ты только не плачь, можешь набрать тех шлюх, которых ты с огромным сожалением трахал, может, они скрасят твоё горе и одиночество? Когда-то Феликс поклялся себе, кажется, в тот день, когда этот человек впервые растоптал его сердце и благополучно вытер об него ноги, что не прольёт ни слезинки по этому уроду, но если бы подушку можно было выжимать, то хватило бы на солидный залив. Сейчас Феликс клянётся себе миллионный по счёту раз, что больше никогда не проронит и слезинки из-за этого подонка, и почему-то отчаянно верит себе, ибо с какой решительностью он смотрит в глаза Киму и произносит эти слова — поражает. — Я изменился. Истерический смех осколками отскакивает от стен, разносясь по помещению. Феликсу до ужаса смешно: это правда похоже на какой-то дешёвый цирк. Подобный бред можно было бы списать на циркулирующий в организме алкоголь, но, к сожалению, Ли слишком хорошо знает Сынмина, чтобы поверить в подобную теорию. — Это тебе твой психиатр сказал? — Ты думаешь, «измениться» — это только вычеркнуть тебя из своей жизни? — Да, — Феликс отвечает, не задумавшись, и мгновенно сожалеет, ловя на себе стеклянный взгляд. — Ты как был глуп, так и остался. Хоть бы раз постарался хорошенько подумать. — А какой вообще смысл от этого разговора? Ты ждёшь, что после пары оскорблений и фразы «я изменился» я брошусь тебе в колени и прощу за все грехи?! — Разве нет? Кажется, Феликс окончательно потерял надежду на адекватное развитие данного диалога. В его представлениях их беседа будет длиться не больше, чем десять минут, без криков и ссор — они тихо разойдутся, сойдясь на том, что Сынмину нужно оставить его. — Единственный, кто здесь по-настоящему глуп — ты. — Феликс, не перегибай. Я хочу всё вернуть, поэтому не усложняй. — Что, прости? Ты правда свято веришь в то, что могу тебя простить? Знаешь, если бы ты со мной нормально поговорил, объяснил причину, почему нам стоит разойтись, а не просто сказал «я тебя бросаю, ты мне больше не нужен» без всяких пояснений после двух лет отношений, то тогда я хотя бы адекватно воспринимал эту ситуацию, — Феликса окончательно разрывает от злости. Где-то в груди затаилась обида и мнимая горечь: и где же раньше было это желание всё вернуть? Ещё бы год назад Ли и правда упал бы в колени к Киму с бесконечными мольбами. Время идёт, раны затягиваются, оставляя лишь памятный шрам, люди меняются, а самые яркие чувства сгорают подобно Фениксу, оставляя после себя лишь пепел. Феликс не простит, не позволит в очередной раз вытереть об себя ноги. У него есть чувство гордости, пусть и мнимое. — Тебе нужно успокоиться, — командует Сынмин, тем самым только распыляя Феликса. Везде нужно видеть черту, грань, через которую нельзя переступать. Порой нужно вовремя остановиться, чтобы после не сожалеть обо всём, что могло быть сказано на эмоциях. Феликс мысленно говорит себе «стоп» и старается успокоиться. Этот разговор ни к чему не приведёт — они так же останутся порознь, являясь друг для друга незабываемым прошлым, но сожалений и ненависти к себе будет уйма, если прямо сейчас не уйти. — Успокоиться здесь нужно только тебе, — выплёвывает едко в ответ Феликс и, кажется, принимает лучшее решение, разворачиваясь и направляясь в сторону выхода, на бессмысленные возмущения Сынмина отвечая сухим «да пошёл ты», напоследок громко хлопнув дверью. На дисплее телефона с исходящим звонком высвечивается знакомый контакт «Хван», и спустя несколько долгих раздражающих гудков в трубке слышится долгожданное сонное: «Слушаю», и именно в этот момент Феликс ни о чём не жалеет.

***

— Никогда не подумал бы, что буду сидеть с тобой на берегу реки и есть пиццу. — Не радуйся, это разовая акция. Мерзлая трава, покрытая мелким слоем подтаявшего снега, ничуть не задавала атмосферы, скорее, наоборот, заставляла ноги, как и зубы, трястись ещё сильнее от пробирающего до кончиков пальцев холода. Весна — для горячо влюблённых сердец, что только нашли друг друга; лето — для отчаянных смельчаков, живущих моментом мимолётных интрижек и незабываемых эмоций; осень — для любви, прошедшей огонь и воду, которая была собрана по крупицам и воссоединилась в кружащем танце пожелтевших листьев деревьев; а зима — для бессовестно разбитого на куски сердца, умерших надежд и последних куч сгнивших листьев, запрятанных под леденящим слоем снега. — Выглядишь подавленным, что-то произошло? — Беседа с некогда забытым или не забытым уродом-бывшим сойдёт на причину моего плохого настроения? — Для такого нужно было брать бутылочку вина, а не пиццу. — Скажи спасибо, что пицца не с ананасами, — попытка разрядить обстановку выходит почти что успешной, учитывая едва проскользнувшую улыбку на губах Хёнджина. Феликс не горит желанием особо сильно зацикливаться на данной теме, предпочитая — Хочешь врежу этому уроду-бывшему? Вылечу с ним один на один, по-пацански. В начале Феликс немного теряется, но после, чуть не подавившись куском пиццы, заливается смехом, заставляя глаза напротив сиять. Солнце уходило за горизонт, погружая улицы в блеклый свет луны и уличных фонарей, и совсем бессовестно предоставляя Хёнджину совершить такую маленькую, но так берущую за сердце пакость: немного-понемногу, пока Феликс увлечённо с зияющими глазами наблюдал за закатом, пододвигаться всё ближе и ближе, оставляя между ними непозволительное маленькое расстояние для их не самых близких отношений, если не брать во внимание факт того, что Хван плакал у него в объятиях — это не подлежит объяснению, ибо слишком интимно, и в тот момент он был слишком пьян. — И почему я раньше не замечал, насколько ты «такой». Хёнджин не смотрит, не безбожно пялится, как последний псих — искренне любуется и мысленно пытается убить бабочек в животе. Кажется, это работает в обратном порядке, потому что убивает он себя, причём медленно и искусно, режась взглядом о чёткую линию челюсти и неповинно хлопающие пушистые ресницы. Хёнджин медленно умирает, закрывая глаза, и воскрешается вновь, стоит лишь вновь взглянуть на богоподобный профиль, ибо Феликс явно в прошлой жизни нежился под лучами солнца, гордо нося имя «Аполлон». — Какой «такой»? — До ужаса неизвестный, но слишком манящий. — Говоришь, как мой бывший, но в более культурной формулировке. — Предложение подловить его в тёмном переулке всё ещё в силе. — Готов покуситься на жизнь своего старого друга? И почему-то Феликс мгновенно сожалеет о сказанном, видя, как быстро меняется в лице Хёнджин. — Думаю, — Хван пододвигается непозволительно, заставляя парня рядом непроизвольно отодвинуться назад, — ради тебя я могу забыть об этом статусе, — и подмигивает, совершенно глупо улыбаясь, вызывая у Феликса совершенно неправильную реакцию — самый искренний, что он только слышал, смех, перебивающийся периодическими фразочками по типу: «Хван, ты правда идиот». …И Хёнджин умирает во второй раз без шанса на спасение. — Прошу, отработай свои бойцовские способности где-нибудь в легализованном месте, а не в тёмном переулке, — простит Феликс сквозь смех, до сих пор не переставая проигрывать глупую улыбку Хвана у себя перед глазами, раз за разом заражаясь смехом ещё больше. — Ты слишком настоящий, когда смеёшься. И Феликс резко замолкает, а улыбка с лица незаметно сползает, сменяясь на смятение. Ему слишком редко, если быть точнее — единожды, говорили подобное, и, слыша это из чужих уст в свой адрес, Ли заметно теряется, не зная, что сказать в ответ. Съязвить? Отмахнуться банальным «спасибо»? Сказать что-то приятное в ответ? Просто промолчать? Феликс не знает, как поступить лучше, потому что впервые задумывается о последствиях собственной реакции, казалось бы, на такой банальный комплимент. — Не ломай себе голову. Это всего лишь искренние слова, не нуждающиеся в обратной связи, — успокаивает Хёнджин, ловя на себе стеклянный взгляд, и нежно улыбается. — У меня есть мечта, но ты, наверное, будешь смеяться. — Я более чем серьёзен и слушаю. — Хочу пить пиво с друзьями по вечерам пятницы и загорать на пляже «Санто-Моника», смеяться со всяких глупостей и не бояться жить. — Хочешь быть просто человеком? — Похоже, что да, — на полном серьёзе произносит Феликс, кутаясь в свою куртку сильнее и вновь проклиная себя за то, что всё ещё не купил зимнюю обувь. — Это не запрещено законом — быть счастливым. — Если бы всё было так легко, — с грустью выдыхает Феликс, переводя взгляд с горящего заливисто-алого заката в бок и мило усмехаясь: — Тебе холодно? Ты так отчаянно двигаешься всё ближе и ближе. — Тебе кажется. И почему-то в этот момент Хёнджин выглядит максимально глупо, бегая взглядом по разным сторонам и гордо задирая подбородок вверх, делая вид, будто понятия не имеет, о чём речь. Иногда, совсем редко, а если быть уж совсем точным, то впервые Феликс умиляется с парня напротив, позволяя себе пододвинуться в ответ, не оставляя ни единого промежутка между ними. В голове этот поступок оправдывается как банальный способ согреться, а мнимая улыбка, что сумела ускользнуть — к счастью — от взора Хёнджина, — лишь секундное помутнение. Пицца давно остыла и почти что затвердела, перестав быть вкусной и, в принципе, пригодной для употребления, поэтому единственное, что остаётся — переключить своё внимание на два стакана кофе, что Феликс любезно заказал, но даже он при почтичто минусовой температуре остыл. И последнее, что могло спасти обоих парней от обморожения: вызов такси и путь до дома, где ждёт тёплая постель с горячим чаем, либо же, в их случае, учитывая слишком большое нежелание Хёнджина оказываться в стенах дома, а Феликса — в одиночестве, они могут сидеть здесь, на берегу реки, почти что затянувшейся льдом, и совсем забыть о каких-либо личных границах — это последнее, о чём хотелось бы помнить в данный момент. — Отец хочет помириться. В начале недели вернулся домой с вещами, извинился, поплакал, очень много плакал, после ушёл спать, а на утро приготовил завтрак. — Ты поэтому не писал? Хёнджин смотрит куда-то вдаль, а Феликс смотрит прямо, предварительно повернув голову на девяносто градусов вправо: губы Хвана дрожат, возможно, от холода, а может быть, от накатывающей истерики. — Хотел, но не стал. Я был либо пьян, либо истерил — ни то, ни другое не пришлось бы тебе по вкусу. — В следующий раз попробуй просто набрать мой номер. — Иногда мне тошно от того, насколько ты хороший, — честно признаётся Хёнджин, слыша усмешку где-то у себя под ухом — Феликс сидел слишком-слишком предательски близко, чтобы не заставить его сердце не совершать кульбит. — Не думал заняться благотворительностью? — Я себе-то помочь не могу, а ты говоришь о помощи другим. — А что насчёт благотворительного бала в школе? — Что, прости? — Феликс пытался найти в глазах намёк на ложь, но парень выглядел слишком спокойным для такой, как казалось Ли, беспардонной лжи. — Надеюсь, ты шутишь. Для Феликса тема благотворительных вечеров была особенной, а если копнуть чуть глубже к сути, то он её просто ненавидел. Лет так с восьми его, без каких-либо опасений и предостережений в силу возраста, таскали по подобным мероприятиям, и если мама с улыбкой на лице и гордостью во взгляде рассказывала о достижениях сына знакомым, то отец, стоя в сторонке с бокалом шампанского, всячески встревал и говорил что-то вроде: «Да что он вообще может?», из-за чего по пути домой в машине было крайне шумно от двух ругающихся, казалось бы, взрослых людей. После развода родителей восхваления превратились в беспардонную ложь со стороны отца, в которую так свято верили все подходящие, умиляющиеся ангельской внешности Феликса и совсем не понимающие пустого и надменного взгляда. — Откуда ты взял эту информацию? — Отец рассказал. — Если в одном помещении встретятся моя мать, отец и Нари, то это будет равносильно атомной войне, — подытоживает Феликс, доставая телефон из кармана и быстро печатая сообщение контакту «Мама» с красным сердечком на конце. Хороший настрой вполне имел шансы улетучиться в неизвестность, и Ли не мог позволить этому случиться — слишком уж ему нравится быть «счастливым». — Не хочешь напиться? — Обещал отцу, как приличный мальчик, явиться домой ровно в девять, но мысль провести этот вечер с тобой звучит куда заманчивее. — Звучит слишком. — Ничего, привыкнешь.

***

»…»

Феликс чувствует себя неудачником. Законченным неудачником, не имеющим и гроша за спиной. Всё, что у него есть, так это гребанные проблемы, заработанные собственным непосильным трудом. На тяготу бытия жаловаться не совсем приемлемо, но он, собственно, и не очень горит желанием. Чан, как никогда, цветёт. По истине сильный человек, который сумел проглотить всё дерьмо, что с ним произошло, и продолжить жить дальше с ещё большим воодушевлением. — Ты думаешь, это хорошая идея? — Какая из? — В принципе, перейти на герыч с иглами — звучит слишком по-наркомански. Ещё не испорченную трезвую часть сознания подобные высказывания цепляют и даже заставляют засомневаться. Феликс не идиот и, тем более, не законченный наркоман. Когда-то, может, и был, но сейчас точно нет. Он просто хочет попробовать — абсолютно нормальная практика, когда ЛСД не берёт, а травка курится, как обыкновенные сигареты. — Ты какой-то слишком сентиментальный для барыги. — Просто переживаю за тебя. — Нервы побереги лучше. Где-то за дверью, в глубине квартиры, отсыпается пьяный Хёнджин, и Феликса немного колит совесть промышлять подобным, отчасти, у него под носом: так бессовестно и немного боязно. Почему-то разочаровывать Хвана хочется меньше всего. Чан дежурно пересчитывает деньги, пока Феликс, ещё не до конца отойдя от вчерашнего портвейна, облокачивается об стену, прикрывая глаза. Голова болит ужасно, и никакой аспирин с минеральной водой не поможет — он уже пробовал. — Здесь не хватает. Феликс с тяжестью выдыхает, совсем не понимая, как он мог обсчитаться и отдать сумму меньше, чем положено. Бумажник лежит там же, где сонно развалился Хёнджин, видевший чуть ли не десятый сон, однако шанс разбудить его крайне высок, ибо, как выяснил Ли, парень спит крайне чутко, особенно в последнее время. — Могу отдать позже? Сейчас вообще неудобно. — Если ты до этого «следующего раза» доживёшь. В глазах Чана грусть, перемешенная со смирением, у Феликса — пустота и мелкие чёртики накатывающей ломки, вселенская усталость, горесть бытия и прочая ересь. У Чана после череды неудач наступает самая что ни на есть белая полоса, и вовсе не та, которую он толкает Феликсу. У Феликса же просто белая полоса без каких-либо метафор и прикрас. — Увидимся. — Надеюсь. Краткое прощание, без каких-либо чувственных слов — Феликс от этого устал до такого, что ни грамма чего-то доброго и душевного из себя не может вытянуть, будто бы язык отсох. И, казалось, Чан уловил его настрой, как минимум, по потухшим глазам и холодной речи — обычно он не такой. С кем угодно, но только не с ним. Однако невербальные сигналы и ментальная связь ни капли не спасли данную ситуацию, потому что схвативший за рукав толстовки парень смотрел с большим предостережением. — Феликс, кто бы там ни был: мимолётная интрижка, никак не забытый бывший, лучшая подруга, пере-дружба-недо-отношения, «творческая личность» или «ранимая тварь» — береги себя и не доводи себя до края, — хватка на рукаве становилась крепче, как и сталь в голосе, с которой говорил Чан, чувствуя, как знатно напрягся блондин напротив. — В этой жизни можно верить в Бога, Будду, чудо, вторую жизнь или человека, который по одному звонку готов примчаться, но всё это не спасёт тебя, когда ты снова окажешься на краю. Один раз тебе повезло, но второго такого шанса может не быть. Феликс прекрасно понимал, о чём речь. Затуманенный разум, разбитое сердце, бездумные поступки, толстый кошелёк, отсутствие должного контроля от родителей — погубленная молодость в море алкоголя и запрещённых веществ. «Следующего раза может и не быть» — Феликс солжёт, если скажет, что эта фраза ни разу не всплывала в его голове, когда он стоял в душном туалете клуба, пока в соседней кабинке кто-то очень активно познавал все прелести половой жизни. — «Долой физическое насилие, я убил себя морально» — напиши что-то в этом духе на моём надгробие, когда найдешь меня подохшего от передоза в роскошных хоромах и атласном красненьком халате, — и по-блядски подмигивает, позволяя себе шутить в данной ситуации. — Спасение равно подчинению, да? Поэтому каждый раз попрекаешь меня этим? Но знаешь что? Если бы ты по истине волновался обо мне, то перестал бы толкать мне эту хрень, от которой я однажды чуть не двинул коней. — Дважды, — поправляет Чан, ловя на себе удивлённый взгляд, и незамедлительно поясняет, тщательно пытаясь скрыть разочарование в голосе: — Пересекся с Наби на этой неделе, и мы душевно поболтали. Сказала: «Нет сил моих больше вытягивать эту гниду из постоянного дерьма», и я с ней согласен: лучше не стараться тянуть тебя из болота, потому что это бессмысленно. Феликс, с тобой бесполезно бороться. Почему-то очень больно. Удар ниже пояса. Ещё три часа назад, под покровом уходящей ночи и приближающегося морозного рассвета, Феликс укладывал зарёванного и пьяного Хёнджина спать, впервые чувствуя себя более-менее, на шестёрочку из десяти — это огромный прогресс, — и думал, что именно сейчас тот этап, когда он наконец сумел склеить себя по частям и имеет право на хоть немного адекватную жизнь. Сейчас же, смотря в темно-карие глаза напротив, хотелось расшибиться об стену, стереть себе память и больше никогда не вспоминать этот диалог. Чан никогда не был ангелом, но конкретно Феликсу ничего плохого не делал, даже и не думал. Да, избивал, да, был полнейшим моральным уродом, и, чёрт возьми, да, в школьные года был заклятым лучшим другом Сынмина, с которым они на пару творили ужасные вещи, но Чан никогда не желал Феликсу зла, и даже сейчас, стоя напротив с наполненными отчаянием глазами, он понимал, что всё произнесённое несколько секунд назад было исключительно из добрых побуждений и попыток хоть как-то вразумить парня, однако всё это пусть и оправдывало, больно Феликсу неимоверно, особенно где-то в области груди. Он слышал это далеко не в первый раз. Наби безбожно нервировала его чем-то похожим, но Феликсу каждый раз удавалось отмахнуться от ее слов, как от назойливой мухи. В глубине квартиры всё ещё спящее тело Хёнджина. В телефонной книжке всё ещё есть несколько номеров, обозначенные как «контакт на случай ЧП». Он всё ещё нужен кому-то. Наверное. — Я приму твои слова к сведению, но если вдруг пересечёмся ещё раз, то сделаем вид, что этого разговора не было? — Феликс говорит крайне спокойно, со сверкающими глазами, дрожащими руками в карманах и ни капли не выдающей его безмятежной улыбкой на лице. — Рад был повидаться. Больно не будет — Феликс уверен на двести процентов из ста. Это самый точный прогноз из всех, что существует: будет холодно, одиноко, совестно, но не больно — больше чувствовать такого он себе не позволит — слишком дорогая роскошь.

***

Дело шло ближе к вечеру, когда солнце спускалось за горизонт, хлопья снега лениво падали на асфальт, тут же тая, пока тысячи фонарей один за другим загорались, освещая темные улицы города. Хёнджин всё еще тихо сопел, завернувшись в огромное одеяло, а сам Феликс, не особо желая его будить, взял первую попавшуюся книгу с полки, решая впервые за долгое время окунуться в некогда любимое хобби. Утрированно, но «случайной» книгой оказалась «Божественная комедия — Ад» Данте — знак вселенной или обречение на века? Черт, и если сейчас это ад, то когда чистилище и рай? Кажется, Феликс никогда не выберется из своего ада, в отличие от Данте и Вергилия. Теплый пушистый плед окутывал тело, но из-за него было слишком душно. До невозможного мягкие подушки дивана не расслабляли, а наоборот, заставляли ещё больше ерзать в поиске более удобного положения для сидения. Гудки машин, доносящиеся из окна, медленно и верно капали на нервы, заставляя всё чаще и чаще трясти ногой. Глаза то и дело сбивались со строк текста, из-за чего одно и то же предложение приходилось перечитывать по нескольку раз. В голове творилась полнейшая несуразица, сквозь которую Феликс вовсе не понимал, о чём был текст и на какой странице он находился, несмотря на то, что данная книга была исчитана им вдоль и поперёк. Ведь любовь к Данте подкупает с первых секунд, но только не сейчас. Последней каплей формирования огромного нервного комка, который вскоре явно в один момент взорвется, разлетаясь на части, стал разрывающийся телефон от неизвестного номера, когда блондин только-только устроился более-менее удобно, машины за окном перестали гудеть, а смысл строк в книге наконец обрел ясность. Конечно, громко сказано, что кто-то отчаянно названивал ему — гаджет стоял на вибрационном режиме и оповестил о звонке максимально тихо и безвредно, но Феликсу так не казалось: его вот-вот обретённый покой был нарушен, и кто бы то ни был по ту сторону телефонной трубки, парень за себя не ручается, ибо орать он будет безбожно много и громко. Принимая вызов, Ли уже было готов начать диалог с какой-то достаточно агрессивной фразы, ибо нервы были на пределе, а диван вновь казался слишком неудобным, как вдруг слышит тихое: — Феликс? Алло. Это Чонин. Все гнусные слова вмиг испаряются, и на смену им приходит удивлённое молчание. Первая мысль, проскакивающая в голове, парень звонит ему спросить, не знает ли, где Хёнджин, потому что ещё рано утром Ли поставил его телефон на беззвучный, потому что, как оказалось, Хвану слишком часто и много как пишут, так и звонят. — Что тебе? — Нужно встретиться, поговорить. Это важно. Все теории о том, что Чонин искал своего лучшего друга, мигом отлетают. Поговорить? О чём им разговаривать? Феликса подобная просьба вводит в ступор, а в голове крутится слишком много вопросов. — Зачем? — единственное, что удается выдавить из себя, потому что, мать его, да, Ян Чонин не каждый день звонит ему с просьбой поговорить, и от этого чувство тревоги, нарастающей в геометрической прогрессии, не покидает его. — Надо. Это касается нас двоих. Сейчас скину тебе адрес, приезжай как только сможешь, я уже тут. В динамике слышится три коротких гудка, вызов завершён. Следом приходит одно сообщение, незнакомый ему адрес, и, если верить картам, это чёрт знает где, но за пределами города так точно. Вопреки всему — своей ненависти, кипящей в нем годами, как в адском котле, своим принципам, уважению к себе, которое хоть немного, да есть, — Феликс поднимается с дивана, подходя к барной стойке, и на стикере пишет фломастером записку Хёнджину, если тот вдруг проснётся, попутно вызывает такси на указанный Чонином адрес и по-быстрому одевается, накидывая первую попавшуюся куртку. В голове бесконечно крутится вопрос «Зачем?». Если бы он сам знал «зачем», но пока что только прыгает в бездну с обрыва, не зная, спасение это или верная смерть.

»…»

И если бы он только знал, что это не прыжок в бездну, а выстрел в сердце, единственный, но четкий и на поражение, то ни за чтобы не пошёл, остался бы дома, не принял бы этот проклятый звонок, и никогда бы не погружал себя в настоящий ад.