С тобою о...

Я привожу себя в порядок, собираю в чемодан всё, чем уже не буду пользоваться и спускаюсь к ужину. Вижу Эдварда в каждом проходящем, чувствую затылком взгляд, который тоже не его. Не хочу крутить головой и высматривать, но — чувствую, набирая себе в тарелку ризотто, и всё-таки смотрю. Эдвард вдалеке, с ладонями в карманах, тоже ловит мой взгляд. А невыносимая пауза и задержка в действиях, выдает, что всё не так. Он словно не ожидал, наверное, уже уходил, но споткнулся, увидев. Я не могу улыбнуться и махнуть рукой, поприветствовать, позвать сесть рядом, и остаюсь стоять, набрав в рот воздуха, но не высказав ни слова. Он кусает нижнюю губу, задирает подбородок, становясь ещё недоступнее и дальше всей своей позой, своим выражением лица, взглядом. Каким-то гордым. Это не та гордость, равная высокомерию, а другая — как будто необходимая. Он не выглядит слишком радостным, потеряв сегодня меня. Словно во вчерашней просьбе заложен очень глубокий для него смысл. Что-то значимое настолько, что задевает самолюбие. Эдвард ведет плечами — жест неуловимый, но очень понятный и яркий, он вскидывает ладонь, стиснутую каймой кармана, для полного подтверждения: «Ты знаешь, где меня найти». Я отворачиваюсь от входа, когда сажусь. Ем мало, ковыряясь вилкой в ризотто. Не могу спокойно сидеть. Ещё парочка этих сорвавшихся «клацов» о дно тарелки, и я не выдерживаю, вставая. А у его двери словно намереваюсь пройти мимо, но поворачиваю голову, рассматривая заветную цифру в самом верху. Я ни разу у него не была. Только — мимо. — Рука не поднимается? — Эдвард подходит со спины. Я вздрагиваю. — Давай помогу. Он вставляет ключ, распахивает дверь. И у нас опять тянется длинная пауза бесконечной пустоты, потому что в мыслях ни одного слова. — Мне одному зайти или ты со мной? Наверное, моё замешательство для него очевидно. Я вижу проявившуюся улыбку — добродушную, мягкую, а недавняя холодность разбивается, как сосулька, свалившаяся с крыши где-то на севере. — С тобой… — меня словно хватают за шею и стискивают пальцами — подводит голос, вместо ответа выходит один хрип. Я прочищаю горло и повторяю: — С тобой. Мы входим и становимся друг напротив друга в закутке у двери, где тесно и темно. Солнце уже село, хотя время только семь. Огни с улицы укладывают по полу тени пальм, листья которых треплет ветер, а от работающего в номере кондиционера свежо и даже прохладно. Ворот футболки на уровне моих глаз. Чуть выше — шея. Ещё выше — подбородок, а я по ступеням. Вверх и вверх. До самых губ. С задержкой. А потом до глаз. И мне тяжело. И я выдыхаюсь. И этот судорожный вдох такой откровенный. Для него. Потому что говорит обо мне больше, чем я хотела бы показать. Говорит, но не побуждает к действию. Ненадолго я снова замечаю и колкость взгляда, и недоступность. Столько много невысказанного в его наклоне головы. Мне мерещится движение губ и шёпот: «Сама, сама…» А я вдруг понимаю, чего хочу больше всего. Ныряю с высоты. Иначе зачем поднималась? С головой. В тёплые объятья. Ладонями по бокам и на спину. Щекой к груди. Тону, теряя под ногами опору, потому что сносит плотину. А явственнее силы воды, только ответные руки — предплечьями на лопатках, пальцами, вжимающимися в плечи. Это кольцо — не петля на шею, а спасательный круг. В котором всё ещё страшно, потому что на глубине, всё ещё беспокойно, но… — Можно необычную просьбу? — спрашиваю в пропахшую сигаретами футболку. — Конечно, — звучит мне в макушку. — Вот, знаешь, раньше царям приводили девственниц, чтобы молодое тело согревало великого монарха. Они даже не имели близости, но почему-то нужна была именно девственница. Может потому, что молодая и горячая… — Я отстраняюсь и смотрю в заинтересованно-смеющиеся глаза, которые видно от накладывающихся полосок света. — Прости, начала говорить и поняла, что собираю какую-то чепуху… — Почему же? Я так понимаю, вопрос заключается в том, кто из нас будет молодой девственницей. — Я точно буду монархом, — не могу сдержать улыбку.

***

— Если честно, я думала, что у нас будет бурный секс на прощание. — Я тоже так думал. — Думал, и поэтому мы лежим, как две целомудренные монашки и пялимся в потолок. Слышу его усмешку. — Кто-то кого-то провоцирует? Ещё не поздно переиграть и всё устроить. — Ну конечно. — Конечно. Эдвард шуршит кроватью и за секунду оказывается сверху. Сегодня на нём джинсы и ремень. Футболка с неизменной чёрной сменилась на светло-серую. Рыжий тигрёнок на кармашке справа придаёт какой-то игривости и несерьёзности, словно детской наивности, спрятанной в Эдварде глубоко. Но он серьёзен. Я трогаю его по груди косточкой согнутого пальца, слежу за своим касанием и говорю без подначки: — А кто-то очень быстро провоцируется. — Просто не думаю, что это хорошая идея. — Я тоже. Не думаю. — Сморю в глаза прямо, без желания спрятаться и неловко заморгать. — Сегодня у меня иммунитет. Ты меня не смутишь. — Я тебя смущаю? — Эдвард отстраняется и отсаживается выше к спинке кровати. А я приподнимаюсь на локте и подпираю голову ладонью. Наверное, он не ждёт ответа, только смотрит бесконечно долго, заправляет мне выбившуюся прядь волос за ухо — так запросто и как-то обыденно. А глаза — добрые-добрые. — Я хочу, но к моим потребностям и желаниям такого рода приплетается глубокое чувство привязанности. Ясно, что никто не говорит о любви, но мне очень легко вплестись в кого-то корнями, а выдирая их, можно всё себе повредить. — Согласен. — А потом даст о себе знать сожаление и горький вопрос: «для чего?» — У меня он был бы не слишком горьким. — Естественно. — Почему это должно быть естественно? — Потому что ты парень. — Для парней несвойственно чувство горечи? — Ты мне скажи. — Всякое бывает. — Всякое бывает, однако в данном контексте: «у меня он был бы не слишком горьким». — Не в данном контексте, а вообще. — Потому я и сказала: естественно. — И мысленно покрыла ругательствами каждого парня. — Ну, прости. — Не такие уж мы и плохие. — Всякое бывает. Мне один раз так сказали: «вот видишь, позвонил, я же обещал, что не забуду», но из этого тоже ничего хорошего не вышло. Потому что не забыл, чтобы потешить собственное эго: «вот какой я хороший!» И все эти препирательства такие глупые. Просто девочки всегда верят в сказку. Сначала отдаются своим желаниям, а потом не понимают почему перестают нравиться мальчикам. Бывает и такое, что переспали в первый же день знакомства и вместе навеки. И попробуй пойми от чего зависит. — Зависит от человека. Есть те, кому действительно хочется сломать нос за отношение к девушкам. Я так сказал, потому что если что-то сделано, то только на пользу. Поэтому без горечи. Зачем о хорошем жалеть? — Хм… Какой позитивный настрой. И при этом: «не думаю, что это хорошая идея». — Ты к словам придираешься? — Прости. Мне сегодня, видимо, духота в голову ударила. Я в четырёх стенах весь день просидела… — Ты сама ответила на свой вопрос. Это мужское и женское. Мужское — только на пользу. Женское — повреждённая душа. Мне не нужно, чтобы после меня кто-то оставался с осколками в сердце. Я смотрю не моргая. Опять — серьёзный. — Какой же ты удивительный! — У меня затекло запястье от моей позы, но прежде, чем её поменять, я говорю: — Я тебя сейчас поцелую. — Угрожаешь? — Предупреждаю. И приподнимаюсь. Наверное, у меня никогда не было той безудержной страсти, с которой часто целуются в фильмах. Вот так вот — раз, и обмусолены все губы. Намного больше пробирает от аккуратности, намеренного замедления и коротких касаний. От твёрдого, но не чересчур, прикосновения к талии. — Если серьёзно, я очень хорошо провела с тобой время. — Да, я тоже. Я отстраняюсь и ложусь на плечо, обнимаю за живот и глубоко вдыхаю запах. Чувствую его явственнее и ярче, чем в любой другой день. Такой неуловимый сквозь курево, но знакомый и дурманящий. Цитрусово-древесный. Очень похожий на Шанель — Egoiste Platinum. Такой парфюм не забывается. Когда-то я была с ним знакома и мне немного стыдно за то, что усомнилась и не могу сказать: «О, ты пахнешь Эгоистом». Поэтому оставляю свои догадки при себе. Идея же любить друг друга телами в эту ночь даже для моего женского перестаёт казаться такой уж плохой. Но Эдвард прав. — Удивительно наблюдать, что солнце заходит здесь так рано. У нас обычно только зимой так. А летом светло до одиннадцати. И воспринимать, что здесь так круглый год, а тут круглый год лето — просто невероятно. — Чудо природы. — Эдвард обнимает меня в ответ. — Да… — Какой у тебя обычно распорядок дня? Чем ты занимаешься? — Ну, работа до шести. — Кем ты работаешь? — Агент по красоте, — я добавляю в голос кокетливости. — Прически, расчёски, кисточки и всё такое. Гуляю. Готовлю. Ем. Сплю. — Домашние животные? — Нет. Он недолго молчит, перебирая мне волосы, и спрашивает: — Можно необычную просьбу? — Давай. — Не забывай меня сразу. Сохрани хотя бы месяца на два. — Это нерационально. — Почему? — Мы знакомы десять дней. Я должна тебя забыть на третий, — я тяну губы в улыбке. — Точно, я вспомнил. Ты же беспощадная леди. — Ладно. Ты достоин того, чтобы я тебя помнила месяц уж точно. А дальше — извини, как пойдёт, — я пожимаю плечами и выгибаю шею, чтобы посмотреть на него. Мы недолго улыбаемся. Чувствую, как Эдвард накрывает ладонь и сплетает пальцы. Своей левой мою правую, на которых у нас браслеты, и я нахожу в этом какой-то особенный смысл и понимаю, что так не делал ещё никто. Смотрю на руки и хочу предложить: давай будем созваниваться, общаться по видеосвязи. Эти слова как туча сгущаются прямо над головой, вот здесь… Едва не срываются вслух. Но он не говорит тоже. Только поглаживает большим пальцем. Мне приходится проглотить это невысказанное. Я даже не напишу ему в соц сетях, не поставлю лайк. Может быть, молча пошарюсь по странице, если найду. Потом мы скатываемся ниже. Гасим на стене бра. С каждой секундой и минутой я расслабляюсь сильнее. А мерный звук кондиционера убаюкивает. Эдвард засыпает, и я тоже закрываю глаза, чтобы уснуть. Мне сложнее, но дрёма находит. Наш сон очень чуткий. Эдвард просыпается, если просыпаюсь я. Не могу перестать трогать его лицо, словно проверяю мираж ли передо мной. Он поворачивается со спины на бок и при каждом пробуждении стискивает меня крепче, где от жара под всеми соприкосновениями потеет кожа, доказывая, что реальнее его самого только мои внутренние реакции и желания. Кажется, что мне нужно это даже сильнее, чем ему. А польза была бы соразмерна потраченным эмоциям. И даже больше. Я бегаю в туалет и, возвращаясь, каждый раз встречаю раскрывающиеся для меня объятья. Наверное, ему неудобно так — в джинсах, потому что даже мои шорты комкаются и сворачиваются. Неудобно всё: лежать на руке, быть зажатой, неудобно от духоты. Но я не променяла бы эту постель на мою — просторную и удобную. Одинокую. Утром мы снова завтракаем вместе. Чаще молчим, сидим напротив друг друга, и ни один длинный взгляд не оканчивается побегом моих глаз в поисках эфемерной опоры — лишь улыбкой. Что-то произошло ещё вчера, и не только со мной. Его глаза и впрямь стали добрее, и отыскивать в них своё отражение — удивительный процесс, который стал смущать его до скромных и потерянных улыбок. А ладонь вернулась к волосам, чтобы приглаживать и поправлять. Мы уезжаем разными автобусами, но находим друг друга в аэропорту. Мне даже не грустно. А почему-то хорошо. Он просто мое солнышко. Сияющее создание — ослепительное. И он меня согрел, как пресловутая девственница пресловутого монарха. Пусть с небольшими ожогами, но оно того стоило. Я думала, что будет гораздо хуже. Намного красноречивее стоять так, словно мы давно любим. Улыбаться. Обниматься. Без клятвенных обещаний и пышных фраз. Без желания избегать и прятаться, если бы не было вчерашней ночи. Собирать и накапливать каждое мгновение, каждый жест, каждый взгляд. Я бы очень жалела, если бы не пришла. — Когда твой рейс? — спрашиваю. — Позже, чем твой. Я осматриваюсь, потому что пора на посадку, и выдыхаю, стискивая его торс в кольце рук. — Два месяца, помнишь? — Месяц, красавчик. Через два я заполню пустоту. — И кем же, интересно мне знать? — Кем-то очень похожим на тебя. — А такие есть? — Нет. Я знаю. Только не пиши мне и не говори: «вот видишь, я тебя не забыл». — Не напишу. И не скажу. И звонить не стану тоже. — Вот и хорошо. Пока. — Я недалеко отхожу и оборачиваюсь, перехватывая чемодан другой рукой. — Но когда найду, то смирюсь с тем, что будет, — говорю громко. — Потому что лучше — разве будет? Он прячет глаза, выдыхая смущённую усмешку. Я делаю прощальный жест рукой, и улыбка еще долго припечатывается к моим губам. Все пять часов полёта при каждом воспоминании.