С тобою о...

Удивительно, как так выходит, что человек, смешанный с толпой и ничем не примечательный, становится одним-единственным из десяти похожих. Особенным. Индивидуальным. Со всеми своими достоинствами и недостатками. Как внешними, так и внутренними. Становится не просто: «О, какой красавчик», а: «Господи, как же скучаю». Между тем прошёл месяц, а слова словно пророческие — не забывается. И вряд ли забудется завтра — через месяц и один день. Вот только меркнет с каждым ушедшим днём всё сильнее, стирается. Помнится — от этих воспоминаний не убежишь, даже если захочешь, но уходит их значимость и чувственность. Ещё одно доказательство того, что не бывает отношений на расстоянии. Только если созваниваться каждый день, знать ради чего это делается и всё же стремиться к тому, чтобы сблизиться с километров до сантиметров, а не довольствоваться тем, что есть. И от рассматривания совместных фото не колет уже под грудью, не сводит под ложечкой. Да, не забыла. Но я говорила — месяц, это слишком много. Где уж тут два? Таких, как он я и правда не нахожу. Только отдалённо похожих. Им не хватает родинок. Глубокого взгляда — такого разного — доброго и проникновенного. Не хватает нелепости, строгости, худобы. А ты говорила: посредственный. Я усмехаюсь и облокачиваюсь локтями на подоконник, отставляя кружку с водой. Дата в дату. По сути же — лишь второй месяц зимы. Всего-то. Пустынные улицы после праздников. Тихие тягучие дни. Размеренные. И родительская годовщина. Сегодня. Я звоню, чтобы поздравить. Напоминаю, на какое время забронирован вип зал в кафешке. Улыбаюсь, щебечу пожелания, но убираю трубку от уха, потому что мне кажется, что я услышала стук в дверь. Аккуратный и повторившийся, такой, какой был только там, сковавший всё нутро, все внутренности, сжавший горло. — Подожди. Я прижимаю телефон к груди, подхожу стремительно. Поворачиваю замок. Нажимаю на ручку и толкаю. И от выглянувшего из-за двери лица слабеют ноги. И руки. — Прости, я, кажется, опоздал. Брови взметаются вверх, под шапку, хмурится лоб, пряча туда же складки морщинок. И эта тонкая жалобность во взгляде пробирается в самое сердце, где ёкает и обрывается висящая на ниточке взрощенная гармония. Я ловлю телефон, потому что он уже покатился по животу, прижимаю дрожащей рукой к уху. — Мам, пап, перезвоню… Господи Боже. Божечки… О, мой Бог… Эдвард нарочито медленно, словно отвечая на молчаливый вопрос, шарит в кармане, протягивая мне сложенный рисунок. — Всё в точности. Спасибо. Нашёл быстро. Я сначала торопею, принимая листок, и спохватываюсь. — Как ты… Господи. Заходи! Как ты добрался? Не замёрз? Боже! Умение эффектно появиться — это почти искусство. Разумеется, я ждала чуда. Но оно ограничивалось общим отпуском в какой-нибудь следующий… год? Когда в сердце истлеет последнее воспоминание! Я тянусь к нему. Обнимаю по стылой куртке. Прижимаюсь щекой к щеке, к носу. И после лета, получить его — зимнего, под своими руками, замёрзшего — на моей тёплой коже, — волшебно. — Какой же ты холодный!

***

Он не держит ладони на чашке, словно совсем не замёрз. Может, внутри ему и правда не холодно. Но от горящих морозом щёк, я до сих пор чувствую покалывание у себя на лице. Или это от небритости, поцарапавшей кожу. Когда Эдвард снимает белый объёмный свитер с горлом, по кухне разносится запах. И теперь я точно уверена, это «Эгоист», потому что его много — окутывающего, пронизывающего, эксклюзивного, единственного. У нас такой больше не найти. Шанель не поставляет. Я знаю. Я искала. Эдвард вешает вещь на спинку стула, а я вижу даже через футболку, что он стал крепче. По плечам, по груди. И руки. Браслет на левом запястье сменился браслетом часов. — Так не делается! Я же могла уйти! — У меня есть пути отхода, — он тепло улыбается. — Не переживай. Можно мне помыться? — Конечно. Я предлагаю всё необходимое. Что-то он достаёт из своей сумки. Слушая мерный звук воды, я чувствую, что и у меня по телу разливается какое-то тепло. А от картинки я всё ещё под впечатлением. Возможно, ему действительно немного не хватало мышечной массы, веса, но ощущения неоднозначные. Зато теперь есть компания, в которой я отправлюсь на встречу. И можно не переживать о нелепых вопросах о моей личной жизни, которая якобы не клеится. Сегодня будет склеено всё. Я рассматриваю оставленные на столе часы — красивые. Очень. Трогаю пальцем металл. Беру в руку. Тяжёлые. В повседневной жизни как-то и мне не до легкомысленных фенечек — отпуск другое дело. А теперь я хочу себе такие часы.

***

— Что мне лучше надеть? — Футболочку какую-нибудь. Там не сильно официально. — Поло или обычную? — Чёрненькую. — Они обе чёрные. — Тогда поло. И не рубашка, и как будто немного рубашка. — Ладно. Я ставлю гладильную доску, включаю утюг в розетку и оборачиваюсь. Невольно меряю его взглядом: как он склоняется к спортивной сумке, кинув на кровать кофту, и без футболки держит у живота другую — чёрную. — Ты подкачался, — всё-таки озвучиваю. — Тебе не нравится? — Эдвард бросает на меня короткий взгляд, кладёт приготовленную футболку на кровать, берёт часы. — С чего ты решил? — На лице написано. — Щелчок на запястье сверху. — Мне себя не видно. — Мне видно! — щелчок снизу. Эдвард делает шаг ко мне, напирает. Заставляет всколыхнуться внутренние струны, потому что — хорош. Весь такой — до умопомрачения. С гладковыбритыми щеками. Но как будто чужой, совсем не тот, что в нашем общем лете. — Ты говори или: «вау, ты подкачался!», или я что-то не понял. — Утюг нагрелся. Сам справишься? — Разумеется, я справлюсь, — в глазах почти упрёк, что я могла усомниться в его состоятельности, и оттого, что не купилась на красоту, но — милый, немного лукавый. — Вот и хорошо. Я расцепляю руки, скрещенные на груди, и выхожу из спальни.

***

— Только одно предупреждение: у меня не курят, — отрезаю я сразу, как вижу выложенную на стол пачку. — И ты при этом умудряешься качаться? — чувствую, как по мне разливается негодование. — Я выброшу. Серьёзно. — Давай на спор. Я брошу, если ты её выкуришь. — У меня с пальцев тогда покапает! И ещё откуда-нибудь! Куда ты будешь ходить? Балкон не дам, оттуда всё в квартиру несёт. На площадке тоже нельзя. — Кури со мной. Тогда не заметишь, что несёт. — Нет. — Серьёзно говорю: выкуришь хотя бы одну, я тут же от пачки избавлюсь. — Нет! — Затяжку. — Нет. — Ты просто не пробовала. — Пробовала! И не хмурь лоб! — я без задней мысли прикладываю палец между бровей и веду вверх, чтобы разгладить каждую складочку, и от неожиданности выдыхаю. Воздух выходит из груди сам от короткого испуга и резкого движения, перехваченного запястья. Я едва подавляю возглас и, притянутая, неловко приземляюсь на его колени, стукаясь о ножку стола. — Придётся тебя снова научить. — Ну конечно. — Конечно. — Прекрати, пожалуйста, так говорить! Чай или кофе? — А можно тебя? — Вот, значит, как на тебя влияет собственная неотразимость. Раз подкачался, то всё можно? — Естественно. Я всё-таки встаю, освобождаясь. — Я только шучу, не более, — слышу в спину. — Извини, если перегнул. «Шучу, не более». Это даже обижает. Я ставлю чайник, уже, наверное, третий с его прихода, и оборачиваюсь. — Ты замечательно выглядишь. Но так выглядят все красавчики. Мне кажется, твоя индивидуальность немного померкла. Ты теперь такой стандартный… Стандартный красавчик, прям вот полностью. До этого как-то не так, а теперь совсем. На тебя каждая посмотрит и скажет: «вау». — Каждая, но не ты. — Ну я же не каждая, — должно было прозвучать кокетливо, но чувствую, что дорожка скользкая и реакция больше походит на оборону. — Нет, всё супер… Просто ты немного другой. — Всё тот же. — Пока что я тебя не узнаю. — Мне стоит опасаться, что придётся ехать в гостиницу? — он опять приподнимает брови, и я опять хочу разгладить его лоб, но не приближаюсь, реагируя на закипевший чайник. — Нет, ну что ты. Я теперь без тебя никак.

***

Кафе сияет от светомузыки: синей, красной, жёлтой. В уши громко заливаются песни. После недолгих раскланиваний, объяснений, кто он и откуда, пожимания рук, букета цветов от Эдварда, потому что он «не может так», интерес родителей и друзей к нему становится лишь второстепенным. Когда сидим за столом, я склоняюсь к Эдварду, чтобы он слышал. — Это мамина подруга с первого класса. Слева. Справа мужик с отцовской работы. Если честно, не знаю, зачем он здесь, потому что начнётся вакханалия с этим алкоголем. Маме тоже не нравится, но отца разве переубедишь: «годовщина ж, маленько можно», только это «маленько» оборачивается на утро больной головой и опохмелом. Он ещё с праздников не отошёл. — Ясно. — Эдвард прокручивает вилку и откладывает на тарелку зубцами вниз. — Как тебе здешняя кухня? — Вполне. — Извини, если я тоже перегнула. Разумеется, я не трону твои сигареты. Сходи, если хочешь. — Если ты пойдёшь со мной. — Да, душновато. Мы поднимаемся с диванчиков, прокладывая себе дорогу и заставляя подняться других. Эдвард опережает меня с курткой, расправляя передо мной, и остаётся только продеть руки. Я накидываю капюшон, а он выходит за мной следом. Закуривает, хлопает ресницами, уворачиваясь от дыма, и протягивает мне. — Нет, меня унесёт сразу же. Я выпила. — Не бойся, я придержу. Меня окунает в одно из первых воспоминаний, связанных с ним. Я внимательно всматриваюсь в глаза, чтобы увериться, что увидела что-то знакомое — его. Но наваждение невесомое и меркнет почти сразу. — И чему ты меня ещё научишь, bad boy? — Абсолютно всему, красотка. Он играет. Но выглядит именно таким — плохим парнем. До одури очаровательным. С прищуром глаз, со своей сигаретой. Затягивается, не сводит взгляда сквозь дым, и я удивляюсь, почему всё ещё стою рядом, как пассивный курильщик. Лучше уж и правда закурить самой. — Сегодня на меня не подействует, — отвечаю я на его взгляд. — Хорошим девочкам должны нравиться плохие мальчики. Его ладонь с сигаретой открывается снова, я выдерживаю паузу и понимаю, что внутренне согласилась. Возможно, третий бокал вина довёл до кондиции, раскрепостил, снял запреты. — На спор, — говорю. — Я затягиваюсь, ты бросаешь. — Конечно. — Независимо от наших с тобой отношений. — Независимо. Я не беру в руку — прямо так — с пальцев. Борюсь с желанием закашлять, чтобы не выглядеть как новичок, и вцепляюсь в его куртку. Кажется, она была коричнево-горчичной или болотно-зелёной. У меня меркнет свет, и спустя несколько секунд после того, как перестает рябить, и пространство возвращается на своё место, я чувствую руки, обхватывающие за пояс. А я у груди — в распахе, где тепло. Поднимаю глаза. — Чувак… — я даже ощущаю какое-то внутреннее восхищение. — Ты реально знаешь, как поразить девушку, чтобы она не устояла! Эдвард не отвечает мне чего-то остроумного. Не отвечает совсем. Вижу только улыбку. Смущённую. С оголенными зубами. С выдохом и улетевшим паром — не дымом. Со вскинутой ненадолго вверх головой. И со взглядом на мне. Выходит отец, осматривая нас, вставляет в зубы сигарету и жестом предлагает Эдварду. — Нет, спасибо. Бросил. И мне не нужно даже переводить, отец пожимает плечами. — Не хотите — какать хотите, — шутит он. В дверях мы разминаемся с другом отца, выходящим следом, потом с остальными курящими. И хотя я не стану повторять, но долго чувствую на губах сигаретный поцелуй (потому что через общий фильтр) и вкус никотина, вскруживший голову, который не хочется забывать.

***

— Ты уже хочешь меня избежать? Я отстраняюсь от его плеча, когда мы танцуем, и не сразу понимаю что услышала. Прыжок с одного языка на другой ненадолго переворачивает сознание. Эдвард спрашивает по-русски и путает. Очевидно имеет ввиду: хочу ли я начать его избегать. А из-за такой постановки вопроса у меня вырывается логичный ответ и тоже на русском: — Как лавины? Я улыбаюсь, потому что он не понимает, следит за губами, считывая в них текст, но не уточняет, словно скрывая свою неосведомлённость. — Как лавины, — поясняю. — Избежать лавины. Игра слов. Понимаешь? Он мычит и кивает. Я рассматриваю его ресницы. Вглядываюсь в глаза глубже. И где-то там за стеной напускного очарования, нахожу отголоски прошлого Эдварда. Они внутри, возможно, не так глубоко, как мне подумалось поначалу. Мы делаем ещё один оборот в танце вокруг себя, и я говорю: — Я не хочу тебя избежать. Я хочу, чтобы меня накрыло.

***

Мы возвращаемся домой пешком, хрустя снегом. Идём где-то с час, но не мёрзнем — разгорячённые, выветриваем алкоголь. Я держусь за Эдварда всю дорогу. А он рассказывает, что приехал на неделю. Рассказывает, что нужно было оформить визу — это время, пусть всего десять дней, но немного там, немного там, и уже нет половины месяца. Рассказывает, что второй отпуск не выбить, поэтому — без содержания. Если бы у него было побольше времени, то он лучше бы подготовился. Выучил побольше фраз, помимо: «здравствуйте, до свидания» и «сдачи не надо». — И ещё больше раскачался, я бы тебя вообще не узнала! Я слушаю его, улыбаясь, изредка комментируя, раздумывая, как интересно, что сегодня болтает он. А ещё о том, что этой ночью у нас снова будет одна постель на двоих.