Злосчастье

И нельзя ведь было сказать, что день с утра не задался. Нет – поначалу всё шло неплохо. Отработав накануне две двенадцатичасовые смены, Иван радовался выходным – двум подряд. Да, его свободные дни снова не совпали с Настиными – супруга работала бухгалтером на муниципальном предприятии, где чётко соблюдался график «пять на два», и если не было авралов, то отдыхала по субботам и воскресеньям. Зато среда, вопреки прогнозам синоптиков из интернета, предвещавшим затяжные дожди, неожиданно встретила распахнувшего в шесть утра глаза Таранова пробившимися сквозь молочную пелену облаков солнечными лучами. – Насть, я сгоняю в сад, сожгу ветки сухие от старой яблони, что спилил на той неделе, – сообщил Иван жене, собиравшейся на работу. – Отлично! – обрадовалась она. – Ещё удобрение захвати, которое мама привезла. Надо его под кустами поразбрасывать. – Прямо сухое, горстями? – усомнился Тарабанов. – Может, я его лучше в воде разболтаю и полью смородину? – А воду из дома привезёшь в багажнике? Отключило садоводство на зиму водопровод. – Точно! – хлопнул себя по лбу Иван. – Ничего, я с ведром к реке схожу. – Валяй, если не лень. Не лень было. Делами садово-огородными Тарабанов занимался охотно: сначала на шести сотках Настиных родителей, а потом и на том участке, что приобрели они для себя, чтобы сажать не одни и те же из года в год картошку синеглазку и свёклу цилиндру с морковкой нантской под диктовку тёщи, а то, что нравится, пробовать новые сорта. Половину земли заняли теплицы, в которых произрастали пупырчатые зелёные огурцы, разноцветные помидоры и перцы, тёмно-лиловые баклажаны. Доходов огород не приносил, растили для себя, и даже если случались излишки урожая, Тарабановы не продавали, а раздавали знакомым налитые соком томаты и переросшие, похожие на бледных поросят кабачки. Времени (да и денег на те же семена и удобрения!) уходило немерено. Знакомые Ване с Настей не раз намекали, что незачем упахиваться до умопомрачения, овощи можно и на рынке купить, а шашлыки пожарить на берегу реки, выбравшись, как в давней юности, с палатками. (От дарёных кабачков и приглашений отметить Первомай и дни рождения, правда, не отказывались!) Тарабановы отмахивались от советчиков пучком морковной ботвы и жили по-своему. В конце концов, может же быть у людей любое дурацкое хобби. Некоторые вот... вообще пивные банки коллекционируют или другие весёлые вещи. ...Раздумывая обо всём, Иван умылся, побрился, собрался в дорогу, кинув в рюкзак подаренное тёщей удобрение, а в карман куртки положив обёрнутые в фольгу куски бородинского хлеба, присыпанные мелко нарубленным чесноком и проложенные тонкими до прозрачности ломтиками сала – любимые бутерброды. Термос с чаем также не забыл прихватить. Для розжига костра взял газету с рекламой, которую каждую неделю кто-то настойчиво пихал в почтовый ящик. Поискал на кухне спички, не нашёл. Зато вспомнил о приобретённой у Царя зажигалке. Вот и пригодилась! Машину Тарабанов решил оставить в гараже. «Тойота» – транспорт для семейных выездов, а ему одному вполне хватит мотоцикла. Разогнавшись на дороге, можно вспомнить молодость и даже вообразить, что на заднем сиденье – обнимающая его со спины Настя. Супруга давно уже не решалась прокатиться с ним, как в прежние времена, романтике она предпочитала комфорт. Забросив рюкзак за плечи и оседлав «железного коня», Иван довольно быстро добрался до садового участка – дорога оказалась на удивление пустой, можно было мчать с любой желанной скоростью. Конечно, он не раз обещал Насте не гонять, как сумасшедший, тем более, если дорога мокрая и скользкая, но... разогнался и забыл, получив истинное удовольствие. И ничего плохого не случилось! Прибыв в сад, он тут же приступил к делу. Сходил к реке, зачерпнул два ведра воды. В одно высыпал и перемешал сухой веткой удобрение. Затем занялся костром: сложил распиленные крупные и поломанные мелкие ветки в железную бочку, кинул туда же скомканную газету, поднёс к бумаге звонко щёлкнувшую Zippo... Полыхнуло с такой силой, как будто в бочке был бензин. Хорошо – не взрывчатка, иначе всё оказалось бы ещё более плачевно. Хотя... откуда ей, взрывчатке, тут взяться? ...А бензину в пустой бочке – откуда?.. Глаза Иван зажмурил сразу же, поэтому они не пострадали – уже хорошо. Почувствовал, как опалило брови. Потянулся к воде, ополоснул лицо. Глаза резко защипало: перепутал вёдра, сунулся в то, что с удобрением. Схватился за второе, умыться кое-как сумел, но сделал неудачное движение и перевернул оба. Растянулся в грязи, всё ещё сжимая в правом кулаке злополучную зажигалку. Умыться-то он пытался левой рукой, потому и вышло так неловко. Иван услышал заливистый смех. Или это вёдра раскатившиеся зазвенели? А, может, в ушах у него – от этакой встряски? Некому тут хохотать, пусто в садах поздней осенью в будний день. Протерев глаза, Тарабанов разглядел весельчака. Тот сидел на крыльце садового домика, скрестив ноги, будто на йоговской гимнастике, которой занималась Настя. Это был молодой парень, тощенький, остроносый, бледнокожий, с гладкими рыжеватыми волосами до плеч. Откуда он тут взялся? Не было же никого, и не слышно было, чтобы какая-то машина подъезжала. Пешком пришёл? Далековато, даже если не из города шагать, а из ближайшей деревни. Да и не похож, как подумалось Ване, незваный гость на деревенского. Дачник разве что... Осознав, что ничего непоправимого не произошло (только смородина без подкормки осталась, а сам он без бровей, так отрастут ведь), Иван, глядя на смеющегося парня, рассмеялся тоже. Встал, подобрал вёдра, сполоснул остатком воды измазанные в грязи руки. Спросил «дачника»: – Чего ржёшь? Грубовато вышло. Может быть, и обидно для него. Без всякого «здрасте», сразу с неприятным вопросом. Ну, да тот сам начал. Мог бы и первым поздороваться. А то пришёл на чужой участок и радуется. Впрочем, размышлял Иван обо всём этом совсем беззлобно. – Смешной ты, – дачник смотрел на него в упор, кривил в ухмылке тонкие губы, щурил глаза – тоже, как и волосы, какие-то бледно-рыжие. – Иван, – решил представиться Тарабанов и, обтерев руку о штаны, протянул для приветствия. – Знаю, – хмыкнул парень. Поднялся на тонкие и длинные, как у кузнечика, обтянутые драной джинсой ноги. Цапнул его руку своей – невесомой, почти прозрачной, холодной, как лягушачья лапка. – А я – Горе. – Это как? – не понял Иван. – Егор, что ли? Или кликуха такая? – Называть меня можешь, как нравится, хотя бы и Егором, – не стал перечить парнишка. – А Горе я не по имени, а по сути. Обычное. Твоё.