Злосчастье

Заскрежетали, защёлкали ключи в дверном замке. Зацокали каблучки по прихожей. – Ванюша, ты дома? – послышался голос Насти. Звонкий, тёплый, родной. И как будто удивлённый слегка. – Здесь я, – откликнулся Иван, лихорадочно придумывая, как представить жене Егора, каким образом объяснить, что это за новый приятель юного возраста у её мужа появился и что он делает на их семейной кухне. В двух словах такого не расскажешь. Если же откинуть всю мистику, то... ничего из ряда вон выходящего не происходило. Подумаешь, встретил знакомого, пригласил в гости. Не с полуголой девицей жена его застукала, а... С парнем, да. С полуголым. Точнее, в его, Ваниной, футболке – очень интимное, если честно, и весьма провокационное зрелище. Нет, конечно, Настя ему доверяет, как и он ей, и ничего странного на пустом месте не заподозрит. Но... Ему самому-то как подобная мысль в голову залетела? Про интимность и провокацию. Егор ехидно прищурился и тихо хихикнул. Видимо, прочитал и эту затаённую мысль Ивана. Или угадал по его растерянному выражению лица. Ох, как бы незваный гость при Насте не ляпнул ничего лишнего! – А я думала, ты ещё из сада не вернулся, – впорхнув в кухню, проговорила Настя. – Мотоцикла во дворе нет. – В ремонте мотоцикл, – нахмурившись, доложил Тарабанов. Про аварию, как и про мини-пожар на участке, он решил жене пока не говорить, чтобы лишний раз её не тревожить. Никто ведь не пострадал и ущерба особого нет – значит, всё в порядке. Может быть, расскажет потом когда-нибудь, сам будучи уже в спокойном расположении духа, и они вместе посмеются над чередой дурацких неурядиц. – Посуды не слишком много для одного? – посмотрела на стол Настя и схватилась за тряпку – вытереть лужицу пролитого чая. – На одного? – удивился Иван. Действительно, Егора на кухне уже не было. Как и в прошлый раз, после аварии, парень ухитрился в самый напряжённый момент исчезнуть. А, может быть, и не было его вовсе, померещился? Иван просто чуть-чуть сошёл с ума, беседовал сам с собою и пил из двух кружек одновременно. Даже из трёх – ещё одна разбитая в мусорном ведре лежит. – А почему у тебя, Ванюша, такие щёки красные? – всё-таки заподозрила неладное Настя. Она привстала на цыпочки и дотянулась прохладными сухими губами до его лба. – Ого – температура! Иди-ка ты, голубчик, в кроватку, а я тебе чай с травками заварю. – Я уже пил, – слабо отмахнулся Иван. – Как раз с травками. – Не с теми. Ты успокоительный сбор пил, а я тебе другой сделаю, от простуды. Завтра ведь у тебя снова выходной? Ну, и хорошо. Отлежишься, подлечишься и будешь, как новенький. Может быть, и больничный брать не придётся. – Отлежусь, – пообещал Иван. – Не надо больничный. Пропусков рабочих дней, пусть и по уважительной причине, его начальник не одобрял. На тех, кто часто болел, смотрел косо. «Больничные придумали для слабаков», – ворчал он. Считал: если ты мужик, то ни от каких недомоганий в ущерб работе страдать не имеешь права. А то – ишь! – выдумают: у одного спину ломит, будто у дряхлого старика, у другого в горле скребёт, как у ребёнка, объевшегося мороженым. Нечего расслабляться! Закинулся горстью таблеток – и шуруй на работу. А если голова у тебя раскалывается, так это вдвойне подозрительнее. С похмелья, не иначе. Голова у Ивана и впрямь болела невыносимо, хотя до того, как Настя сказала о температуре, он этого даже не замечал. И нос оказался жутко заложенным, от этого было тяжело дышать. Если начальника послушать, такая проблема могла настигнуть только малыша из детского садика. Сопли, надо же! Тарабанов с трудом (голова трещала при каждом движении) высморкался в салфетку и улёгся в приготовленную Настей постель. Едва его голова коснулась подушки, он провалился в глубокий, но тревожный и суматошный сон. В мелькающих, как кадры перебиваемого рекламой фильма, очень далёких от реальности обрывках сновидений Иван снова и снова тушил пожары, мчался на мотоцикле, выполнял массу ещё каких-то беспорядочных действий. И во всех этих бредовых привидевшихся приключениях рядом с ним оказывался рыжеватый паренёк. Егор. Горе, которое пляшет и скачет вокруг него, смеётся над ним. Настя тоже присутствовала в этих снах, хотя находилась где-то далеко, в пределах смутной видимости, но на непреодолимом расстоянии. За прозрачной, но хрупкой стеной. Иван рвался к ней, а Егор цепко держал его за руку, не пускал. Наяву Настя была рядом. Поправляла подушку, укутывала вторым одеялом, утирала его потный лоб полотенцем, смоченным в воде с уксусом. Поила из кружки (точь-в-точь такой, как та, что разбилась, Иван даже не помнил, что у них было две одинаковых) чем-то тягучим, тёплым, знакомым. Запах напитка из-за заложенности носа Иван не чувствовал, но прозрачно-янтарный его цвет видел, как ему казалось, даже с закрытыми глазами. И вкус ощущал – нежный, волнующий, наполненный не сахарной, а какой-то иной сладостью. Медовой? Это был липовый чай, такой же в детстве при простуде заваривала для него мама. Может быть, и сейчас не Настя, а мама была рядом с ним? – Мамочка! – слабым голосом окликнул Ваня. – Тише-тише-тише, – зашептали над его ухом. – Спи, мой хороший. Мама жила в соседнем городке, старинном и уютном, словно с картинки из детской книжки со сказками. Добраться оттуда сюда было не сложней и не дольше, чем отсюда до садового участка. Около часа на автобусе, а на машине – и тогго меньше. Но маме было уже за семьдесят, и это не тот возраст, чтобы вскакивать посреди ночи и мчаться на такси к приболевшему сыну. Сын взрослый, он справится сам. Да и не стала бы Настя её беспокоить звонками. Значит, нежно заботится о нём, поит его липовым чаем, спасающим от простуды, всё-таки Настя. Сумела пробиться к нему сквозь колдовскую стену, выстроенную коварным Егором. Ох, нет! Это же всё во сне – и стена, и сам Егор. Не было ведь никакого Егора, верно? Был бред начинающейся болезни, вот и всё. А Настя – она наяву, Настя каждый день и каждую ночь с ним рядом. – Настенька, – хрипло простонал-позвал Иван. И проснулся. Голова почти не болела, лишь ужасно кружилась, стоило её приподнять от подушки. В окно светило бледненькое осеннее солнце. На кровати, у него в ногах, натянув на острые коленки подол той же, вчерашней, футболки сидел Егор.