must have been the wind

      Кофейный потолок, грязно-желтые обои и занавески цвета охры, плавно поднимающиеся и опускающиеся, словно волны утреннего бриза. Такие оттенки заставляют забыть о холоде и погрузиться в мысли. Но на фоне не должно быть тихо, поэтому на всю комнату из старого магнитофона льется так обожаемый хозяином «Танец рыцарей». Так называемый, царь сией обители стоит за мольбертом и резкими, казалось, нервными мазками наносит краску на холст. Мольберт потрескивает в такт мелодии, словно подпевая, а дрова в камине дополняют эту кокофонию. Сам художник весь покрыт багровой краской, которой он колдовал на картине алый клен своего двора. Далее в дело пошел синий, и вот тени легли на скамью, сопровождающую тропу к дереву. Темно-бирюзовые волосы, казалось, старались также поспеть в такт произведению, но в любом случае амплитуда их раскачивания не позволяла им этого. Янтарные глаза быстро бегали по холсту. Сколько всего можно в них увидеть? В них горел огонь летнего пожара, теплота материнских рук и лед, с треском ломающийся весной на реке.       Сяо босиком стоял посреди комнаты, освещаемый утренним солнцем, в белой длинной рубашке и штанах. На лице ни единой эмоции, но все можно прочитать в глазах. Он будто уже шел по этому саду, словно уже сидел под этим кленом, а его волосы обдувал легкий осенний ветер. Последний мазок вышел на ура, как и вся картина. Наконец, эта буря эмоций утихла, а в янтаре его глаз осталось лишь спокойствие. Сяо чем-то напоминал ветер, который сначала тихо колышет листочки березы, но вдруг резко рванет, сдувая на своем пути все, что мешает полету.       В комнату зашел мужчина. Его волосы цвета шоколада еще не были заплетены, как обычно, в длинный хвост, а потому в абсолютном беспорядке спускались с плеч водопадом. Такие же янтарные, только без блеска ярких эмоций при этом еще и понимающие спокойствие, глаза с любовью смотрели на юношу. — С днем рождения, мой птенчик.       Сяо обернулся, подошел и обнял отца. Тот обнял в ответ свое золото, аккуратно поглаживая по голове. — Господин Чжун Ли, — в комнату зашла прислуга. — Ваш завтрак. — девушка осеклась, увидев столь трогательную картину. — Хорошо, Ин Эр. Мы сейчас подойдем, — мягко ответил Чжун Ли и повернулся к Сяо: — Пойдем завтракать? Там твои любимые лакомства. Даже про миндальный тофу не забыли.       Юноша кивнул и, высвободившись из объятий отца, вышел в коридор. Из глаз Чжун Ли пропала радость — ее накрыла пелена грусти и сожаления. Он смотрел на картину. — Гуй Чжун, я так хочу еще хоть раз услышать прелестный голос нашего сына. Уже семнадцать лет я не могу этого сделать. Может, если бы была рядом, ты бы подсказала мне верный путь, любимая. Нам не хватает твоего тепла.       В этот день Сяо нарисовал множество шедевров, которые впоследствии продал за бесценок. Сам того не понимая, он набирал популярность у местных ценителей, при этом отвергал любые предложения мест работы. «Столь юный талант пропадает, его нужно в правильное русло направить» — ворчала учительница, нанимаемая господином Чжун Ли. «Молодой художник, прилежный ученик и чудесный юноша» — говорили соседи «Господин Совершенство, милый друг, готовый выслушать» — смеясь, описывала Гань Юй.       У Сяо не было цели, не было средств и желаний. Все, что было у Янтаря — поток вдохновения и желание жить, радуясь каждому моменту. Он видел лишь прекрасное, ему хотелось кричать от переполнявших его эмоций, но его бестолковый рот не мог выдавить ни звука. Иногда вечером служанки вздрагивали от резко нарушавшего покой звука разбитой вазы. Отец в этот момент стоял под дверью в комнату, тихо роняя редкие, но полные страдания и ненависти к миру, так несправедливо поступившему по отношению к его сыну, капли слез. Немая картина, озвучиваемая лишь биением чего-то керамического, глухими ударами о пол и стены, редкими всхлипами и рычанием — единственными звуками, которые мог воспроизводить Сяо. Выходил он из своей обители обычно с кровоточащими губами и рассеченными осколком руками. Глаза были его наполнены слезами, а волосы растрепаны. В янтарном взгляде читался немой вопрос: Почему?       На этот вопрос не мог никто ответить. Ни отец, все время старающийся быть рядом, ни врачи, так тчетно пытающиеся выдавить хоть звук, ни священник, к которому, потеряв надежду, Чжун Ли отвел Сяо.       Госпожа Нин Гуан и ее дочь Гань Юй часто навещали их семью, состоящую из двух человек. Сяо все также проводил с юной девой время, но все больше отдалялся от нее. Та же наоборот. Девушка, становясь старше, все больше чувствовала притяжение к нелюдимому художнику, мечтая быть рядом в любые моменты его жизни. Почему подруга детства стала видеть предмет обожания в своем друге? Ответ прост — годы вместе и горсточка романтизации сыграли свою роль. Но на признание юной леди Сяо не просто холодно покачал головой, но и резко встал из-за стола, устроенного в честь дня рождения девушки, и ретировался в тот же момент. Господин Чжун Ли, который не только не слышал, но и не видел того, что происходило между молодым поколением, взволнованный поведением отпрыска откланялся и отправился за ним. Найти его не удалось. Подняв на уши всех знакомых, отец и не надеялся на возвращение, но случилась приятная неожиданность — в одиннадцать часов вечера распахнулась дверь, на пороге стоял юноша в помятой одежде. Не сдержав эмоции, накопленные за четыре часа ожидания, Чжун Ли впервые так сильно кричал на сына. В какой-то момент, не в состоянии ответить на всплеск эмоций отца, Сяо опрокинул ближайшую вазу и что-то произнес одними губами. Чжун Ли стоял далеко, но эти слоги узнал: Мама       В этот вечер в комнате Сяо отправилось в полет все, что он был в силах поднять. Мольберт, краски, подушки. Через всю комнату пролетел телефон, разбившись взребезги о стену. Тетради с занятий с репетитором, готовые картины. Не позавидуешь холсту, что был истерзан и порван. Не говоря уже о вазе, что была запущена на другой конец помещения, а затем затоптана голыми ногами.       Хозяин сего хаоса был посреди комнаты, когда его нашла прислуга. Он молча стоял на остатках сдернутых штор, а по ткани цвета охры расплывалась лужа алой крови от ног. Руки были покожи на решето, но на лице сияла, освещаемая лишь блеклым светом луны улыбка.       С тех пор никто никогда не кричал в доме Ли.