ХИЩНИКИ

      Глава седьмая. «В Нью-Йорке закончились живые девушки?»       После побоища под Брайтонским мостом прошло несколько недель. В течение этого времени моё пребывание в башне «МакЭвон» было вполне сносным. На меня не жаловались, не мешали выполнять работу, а то, что косились и сплетничали за спиной, то к тому я был привычен. После суицида Простака Вайновски наше руководство трепетно относилось к увольнениям по возрасту, заранее рассылали уведомления, назначали беседу с мозгоправом, да и такие отчаянные, как Роджер, видимо перевелись.       Друзья вампиры всегда были мне рады, и, не считая неприступной Гвен, чьим сладким укусом я еще бредил, то можно сказать, что жизнь моя была спокойной. Но иногда мне снились странные сны, послевкусие от которых оставалось на весь день. Мне снилось то местечко под эстакадой, мутно-желтое пятно фонаря, запах тумана и танец белёсых теней. Прошло еще пару недель до того, как я понял, что меня неудержимо влечет туда, словно убийцу на место преступления.       И я пошел… Один. Немного трусил, спускаясь по служебной лестнице, потом, оглядываясь, дошел до приметной сваи и осмотрелся. С тех пор здесь ничего не изменилось, я постоял, прислушиваясь к еле уловимым звукам монорельса, но так и не дождался… А чего собственно ждал? Что снизойдет туман, и, обволакивая меня, втянет в сгусток гнетущей энергии? Вместо этого я услышал тихое:       — Привет…       Я покрутил головой по сторонам и увидел её.       — Ээ… здравствуйте, сударыня, — машинально произнес я.       «Сударыне» я научился у Росса, это действовало на женщин как магическое заклинание. Но это была не женщина… Спутанные волосы, полоса копоти на лице, странная одежда на девчонке-подростке лет семнадцати, и к тому же вампирше.       — Ищите? — задала она извечный вопрос жителя Брайтонского моста.       Меня приняли за Искателя. Действительно, что делать добропорядочному жителю космополиса в таком месте?       — Прогуливаюсь, — дал ответ я, сам удивляясь его глупости.       Девчонка на минуту онемела. Золотистые глаза её выразили интерес, и даже некоторое восхищение.       — Позвольте быть вашим гидом, — выдала она, и я засмеялся над выспренностью её предложения.       Внешность её была европейской: худенькое личико, большие глаза, полнота нижней губы восполняла слабый изгиб верхней, красивая улыбка. Волосы её просили мыла и гребня, одежда — замены или хотя бы хорошей чистки.       — Как зовут тебя?       — Лизлотта, можно Лиззи. Отец называл Лизхен…       — Датчанка? — предположил я.       — Я родилась в ГДР.       — Это же Германия?       — Восточная.       — Я, видите ли, тоже немец… в смысле предки мои оттуда. Зигфрид моё имя.       Она радостно улыбнулась, словно нашла родственную душу. Росс всегда убеждал меня не доверять вампирам, но сейчас во мне зарождалось какое-то хорошее чувство, и это не жалость, а желание оберегать.       — Голодна? — спросил я, хотя отлично видел: да! Не ромашки же она собирает под эстакадой, а высматривает Искателя.       — Немного, — поскромничала Лизхен.       — Могу угостить, — и я протянул руку, обнажив запястье.       Губы девчонки дрогнули, глаза стрельнули по сторонам.       — Не здесь. Я ночую в низине, — кивнула она в сторону, — пошли.       И мы пошли. Я знал, что вампиры приходят сюда за сверхдозой, но, чтобы жили под мостом как бродяги? Лизхен привела меня в свой угол, отгороженный досками и термопластиком, добытыми бог знает где и как. Матрас, укрытый флисовым пледом, да ящик с надписью «Кока-кола», который служил столиком, вот всё убранство её жилища.       — У тебя нет близких? — осторожно спросил я. — В городе жить проще и безопасней, что ли…       — Никого нет, — отрезала она, начиная снимать свои тряпки.       Вдруг я понял, зачем она это делает.       — Секс не нужен, — поспешил объявить я.       Она испуганно замерла.       — А что нужно?       — Расскажешь мне о себе. Только правду, — предупредил я и снова обнажил запястье.       Лизхен прильнула, остро взрезав вену. Я аж вздрогнул, это было болезненно, видно у неё нет достаточного опыта, и она из молодых вампиров. Когда девчонка насытилась и скрепила рану, то настал мой час задавать вопросы.       — Как ты стала вампиром? Кто был твоим создателем?       Лизхен уселась передо мной по-восточному скрестив ноги и начала говорить.       — Моя семья жила в Берлине. Мы знать не знали кто такие вампиры. Штази вело наблюдение за всеми жителями страны, а столичными особенно. Но когда рухнула Берлинская стена, то словно сорвало плотину… Никто не был к этому готов… Я стала вампиром в ту ночь — десятого ноября тысяча девятьсот восемьдесят девятого — когда шли празднества, и нация наконец-то объединилась. Меня не спрашивали, хочу ли я изменить свою жизнь, просто вручили бессмертие и бросили, не сказав, что делать дальше. Так что создателя я и не помню вовсе… В семью я вернуться не могла и скиталась по западной части, искала себе подобных. Потом открыли код молодости, это было что-то сродни падению стены, все снова обнимались и были счастливы… Я оказалась в Нью-Йорке, зарегистрировалась в Контактере, и тут поняла, что никому не нужна. Мало кто хотел связываться с соплячкой, да и пару среди своих я так и не нашла. В Германии я привыкла к скитаниям, вот и в Нью-Йорке выбрала себе место среди людей, пусть и бродяг.       Она шмыгнула носом, подняла на меня глаза, и я понял, что эту сказку она рассказывала бесчисленное количество раз.       — Слезливая история, — промолвил я, — но договаривались мы о правде.       Лизхен усмехнулась, вытащила из упаковки банку колы и щелчком открыла её.       — Хочешь? — предложила она. Я отказался и ждал, что она скажет дальше. — Чудные вы, люди…       — И?       — Правда такова: в Бруклине у меня целая сеть любителей девочки-бродяжки, ты не можешь себе представить, сколько извращенцев готовы платить кровью за этот антураж и мои вымыслы.       — Что же полиция? Преступления на почве обмена?       — Там тоже люди работают. Кому-то нужны деньги, а в основном тот же секс.       — Так вся предыдущая история ложь?       — Не вся, действительной была её берлинская часть.       Я был поражен, и продолжал расспрашивать Лизхен. Она призналась, что увидев незнакомца была сбита с толку, как истинная немка вампирша любила порядок в делах, но моё «прогуливаюсь» заинтересовало её, и она решила завербовать нового клиента. Тем более, что я охотно предложил ей угоститься моей кровью. Отказ от секса стал для неё сюрпризом, и, конечно же, после всех откровений она спросила: почему?       — Я не за этим сюда шел…       — А за чем? — с любопытством спросила она.       — Здесь я испытал невиданные ощущения… говорят, что это воздействие некротического поля… нечто мистическое и ужасное одновременно. С тобой такого не случалось?       — Зигфрид, я живой мертвец, такие чувства для человечества, не для нас. Но я знаю, что, когда умирают бродяги, их души забирают белые тени.       В тот вечер мы долго общались, было интересно, ведь мы такие разные личности. Потом я стал навещал Лизхен, предварительно сообщав о своем приходе.              В Нью-Йорк пришла зима. Яркие осенние краски Централ парка сменились голыми ветвями с редкими уцелевшими листьями цвета ржавчины. Город порядком устал от дождей, и лишь вампиры чувствовали себя в своей стихии: спортивные праздники и увеселительные прогулки, фестивали и просто светские тусовки. Меня начали узнавать, поскольку я был завсегдатаем вампирских сборищ. С началом снегопада в нарядный, словно невеста, космополис прибыла труппа вампирского балета с бессмертным спектаклем «Лебединое озеро». Я понимал, что мне не избежать премьеры — мои друзья только и говорили о прекрасной музыке и невероятном таланте танцовщиц.       В то время мои встречи с малышкой Лизхен стали настолько часты и приятны моему сердцу, что она прониклась ко мне доверием и я был допущен к тайнам скрытной немки. Оказывается, уголок под мостом был только завесой, на самом деле у бродяжки был впечатляющий коттедж на Лонг Айленде, правда не в Бруклине и даже не в Квинсе, а в добропорядочном и весьма зажиточном Нассо.       — Подальше от моих клиентов, — объяснила она мне, даже не успевшему задать вопрос.       Я понимающе кивал головой. Её преображение в красивую и уверенную в себе девушку сначала шокировало меня. Где эта робость, неуверенные движения, скромно опущенные глазки? Никто не узнал бы в этой гордой молодой женщине нечесаную и неумытую бродяжку. На мой вопрос не хотела бы она положить конец её жизни под мостом и вернуться в социум, она, смеясь отвечала:       — Зависеть от Контактера? О, нет! И не только потому, что под мостом я всегда сыта, там я чувствую себя актрисой в замысловатой пьесе с постоянным введением новых персонажей. Когда мне нужны перемены я прихожу сюда. Нет, Зиг, пару веков я еще поиграю в эту увлекательную игру.       — Рискуешь.       — Больше десяти лет не дадут. И у меня есть свои люди в особом отделе… И потом, я жила во времена «штази», а это ого-го какой опыт.       Вот тогда-то и пришла в мою голову идея… Осталось ждать подходящего момента. И он настал.       — Хочу пригласить тебя… на балет, — не слишком уверенно произнес я, зная нелюбовь Лизхен к толпе.       — Балет? — переспросила она, присев рядом со мной. Мы находились в её коттедже, под мостом я не смог бы даже вымолвить это слово.       — Чайковский. Лебединое озеро.       — Есть в твоем предложении какая-то подкладочка…       — То есть?       — Раньше одежду шили из основного материала и внутреннего — подкладочного, так вот в твоем предложении она есть.       — А ты прозорлива.       — Логика, я тебе для чего-то там нужна…       — Всё банально, Лизхен, мне надо вызвать ревность, — признался я и рассказал её о моей безответной любви к бессердечной Гвендолин.       — Угораздило же тебя, — сказала девушка, смешивая старинный коктейль Апероль Шпритц. — Откажись ты от этих затей…       — Ладно, забудь, — с обидой в голосе произнес я, и встал чтобы уйти.       — Ээ… — Лизхен бросила апельсины и мгновенно оказалась перед мной. — Какой вспыльчивый… Так и быть, помогу тебе. Только… чтобы достичь твоей цели надо быть упорным и может быть претерпеть многое, даже полное её безразличие.       — Я с ним близко знаком.       — Я не о твоих знаках внимания, а о её безразличии к твоей смерти.       — Смерти?       — Да. После этого ты точно бросишь грезить о ней.       — Надеюсь ты знаешь о чём говоришь.       — Доверься. Тем более, что деваться тебе некуда. По коктельчику?              Настал день премьеры. Я волновался словно юноша на первом свидании. Заранее мы с Лизхен договорились о её эффектном появлении в «Давид Кох Театре» Линкольн-центра, но такого фурора я не ожидал. Наша компания, состоявшая из моих друзей и графов Дьёрди, расположилась в ярусе В, партер был отпущен знаменитостям и политикам нашего города, а также их гостям, следом же лучшие места были именно в нашем ярусе немного выше сцены. Театр был роскошен: шторы из золотого бисера прошлого века и двухтонная люстра из граненных диадем поражали своим великолепием. И тем не менее самым блестящим явлением случился приезд моей подруги. Лизхен была принцессой в красивом платье из необархата: оно отливало всеми оттенками, начиная от серебристо-серого, и заканчивая глубоким черным. Россыпи бриллиантов в ожерелье на её тонкой, изящной шее отбрасывали блики на лицо, а глаза сияли и счастьем, и волнением, и любовью. Тут я по-настоящему оценил актерский талант моей подруги. Я представил её. Лизхен ослепительно улыбаясь подала руку мужчинам, и оставила традиционный поцелуй на щеке Гвен. Мои друзья были несколько удивлены подобным поворотом, особенно Росс.       — А Розалина? Ты её забыл? В глазах у вас — не в сердце страсти пыл! Из-за неё какие слез потоки на бледные твои струились щеки, — довольно точно процитировал мне на ушко Росс.       — Дружище, я искал способ развлечься, а образ несчастного любовника как нельзя лучше подходит моей страстной натуре.       — Русские говорят: из огня да в полымя. В Нью-Йорке закончились живые девушки?       — Она прекрасна. Умна. А какой секс… К тому же немка, у нас великолепный тандем.       — Поздравляю. Я рад за вас, хотя ты знаешь мое мнение о подобных парах. Она использует тебя. Как часто ты подставляешь свою шейку?       — Довольно интимный вопрос, — сказал я, поймав сердитый взгляд Гвен. — Твоя жена немного расстроена нашим оживленным разговором.       — Пустое, еще увертюра не началась, — проговорил Росс, садясь на предназначенные нам места, чем дал старт началу спектакля.       Дирижер поклонился публике и поднял вверх руки. Звуки музыки увлекли нас, и я в восторге сжал ладонь Лизхен в серой атласной перчатке. Она кротко мне улыбнулась, и прижалась плечом. Однако я заметил, что одной прекрасной вампирше было интереснее наше милое общение, чем грандиозный спектакль.              Конец второго действия был несколько смазан поспешным решением Лизхен: она сказала, что будет лучше, если она уедет. Я увязался провожать, посадил Лизхен в таксимобиль и остался дожидаться восхищенных спектаклем театралов.       — Я думал, что ты помогаешь своей даме снять платье, — воскликнул Росс, удивленный моим топтанием в вестибюле.       — И отказаться от вечернего стаканчика виски в любимой компании?       Гвен нахмурила брови: то ли была недовольна двусмысленной фразой мужа, то ли моей легкомысленностью. Графы, услышав о выпивке, приободрились, и наперебой предлагали посетить целый список модных ночных заведений.       Мы остановили свой выбор на вампирском «Гемоглобине» в Брайтон-Бич, всем удобно добираться до дома, да и мне здесь было уютней, чем в барах с карточкой «Only Human».       Гвендолин осталась с нами, и, хотя я жаждал её общества, она была вроде помехи, при ней Росс не мог расспрашивать меня о Лизхен. Он спросил лишь:       — У тебя это серьезно?       — Более чем, — ответил я, не моргнув.       — А ты упрям, и хочешь учиться на собственных ошибках, — грустно произнес мой друг. — Пожалуй, я расскажу тебе…       История седьмая «Кордебалет или Гранд батман для вампира»       = 1879 =       — В Мариинку! — крикнул молодой мужчина, и для верности ударил тростью в обитую атласом стенку кареты.       Кони тронулись, под колесами заскрипел молодой ноябрьский снег. Углей внутри не зажигали, и в стылом воздухе кареты из уст вырывался заметный пар. Но петербургский холод не заботил двух мужчин весьма довольных обществом друг друга.       — Увлекаешься танцорками? — спросил гость, скандинавского типа блондин, одетый с шиком лондонского щеголя.       — Видишь ли, Эрик, — ответил черноволосый, с благородными чертами лица, британец, — балетные не единственный вид доступных женщин в Санкт-Петербурге, но, черт возьми, они самые вкусные!       — Не пойму, чем они отличаются от актрис, Генри? На мой взгляд, балерины слишком жилисты.       — Друг мой, это Россия! — с видом знатока усмехнулся англичанин, поправив накрахмаленное жабо. — Здешние дамочки щедро приправляют свою трапезу чесноком и луком. Климат. А у балетных это строжайше запрещено. И потом… От бесконечных репетиций у них такая живая кровь! Почувствуешь сам, я угощу тебя.       — Тшш… Ты слишком беспечен, кучер может услышать…       — Английскую речь, сквозь метель и этот… малахай? Вряд ли, — с уверенностью заметил Генри. — В сравнении с дворянством народ российский жутко безграмотный. Языкам не обучен, верует истово, а девки с детства напуганы упырями. Дичь какая-то.       Рукой в лайковой перчатке он потер покрытое инеем стекло, и, всмотревшись в заоконный пейзаж, произнес:       — Невский.       Карету тряхнуло на колее, и пассажиры ухватились за подлокотники.       — Дороги здесь отвратительные, друг мой.       — Судя по твоим рассказам Россия скорее Азия, чем Европа, — криво улыбнулся Эрик.       — Кстати, дружище, как лондонский бомонд?       — Барышни зачитываются «Вампиром» Полидори, а по части соблазнения… после смерти лорда Байрона у нас нет конкурентов.       Экипаж остановился, кучер соскочил с облучка, распахнул дверь и откинул ступеньки.       — Приехали, ваше сиятельство.       Парадный подъезд театра сиял светом газовых фонарей, на заснеженном бульваре от подъезжающих карет образовалась небольшая неразбериха, и входные двери почти не закрывались, впуская вместе со зрителями петербургскую непогоду.       — Премьера? — спросил Эрик, возбужденно оглядывая роскошный вестибюль, и сверкающих драгоценностями дам.       — Что ты! На премьерах просто смертоубийство, — ответил Генри, поправив примятую цилиндром тёмную прядь. — Когда давали «Баядерку» казалось весь Петербург съехался, публика чуть с балконов не валилась.       Приятели скинули накидки на руки ливрейным, и стали подниматься вверх по мраморной лестнице.       — Русская аристократия привыкла коротать зимние вечера развлекая себя зрелищами, — продолжил он, обращаясь к другу: — Собственные ложа, собственные театры…       — Должно быть дорогое удовольствие. Это правда, что русские относятся к деньгам по-особенному?       — Мне трудно судить, скажу только, что содержание мое в Европе стоило гораздо дешевле, чем здесь: особняк, карета, приемы. Чтобы войти в высший свет, надо быть принятым в первых петербургских домах, куда абы кого не приглашают. Но как только тебя признали — ты король. Высшая каста дает много привилегий, одно из них — доступность к милым моему сердцу барышням.       — А ты… — перешел на шепот Эрик, — …никогда не использовал наш дар?       — Очарование? Стараюсь без нужды не злоупотреблять. Надоедает назойливое обожание и бессмысленный взор. Пользуюсь лишь в случае «револьверной жертвы».       — Вот как? Это опасно. Револьверный метод хорош, если только жертва под твоим полным влиянием.       — Будь уверен. В этом деле я крайне осторожен, хотя мог бы перерезать всю подтанцовку, как кур… но не хочу лишаться лакомства, все же императорский театр, а не крестьянский двор.       Друзья расположились в ложе княгини Вяземской, приветствуя знакомых и лорнируя дам. Дирижер постучал палочкой по стойке для партитуры, потом вскинул руки. Послышались первые ноты увертюры, и звуки зала начали стихать. Тяжелый бархат занавеса будто нехотя открыл сцену с шикарной итальянской декорацией.              Доктор Штольц был озадачен странной эпидемией, косившей танцовщиц кордебалета, а ведь каждая балерина — жемчужина, которую взращивают с раннего детства, принуждая по двенадцать часов в сутки проводить у станка и в танцевальных залах. Уже послан нарочный в Москву, в Большой, с просьбой, или скорее приказом, прислать в распоряжение мсье Петипа свежую партию выпускниц. Что же делать? Если дальше так пойдет, то управляющему придется снять с репертуара пару спектаклей за неимением полного кордебалета… ибо мрут девицы, как мухи. Уже и слух пошел, что балетных голодом морят, все покойницы как одна — бескровные. Спросит Штольца Императорское величество: куда смотрел, почему допустил? А дальше крах. Потеря места. Еще и в Фатерлянд вышлют. И пришла доктору Штольцу мысль о срочных мерах, первой из коих был обязательный осмотр всего балетного состава. Управляющему деваться было некуда, об одном просил: с примой не торопить, он сам объяснит ей причины сего действа. Доктор согласился и принялся за работу. Когда с осмотром было покончено, Отто Йоганович Штольц доложил, что в целом картина благоприятная, однако у одной из танцовщиц были замечены укусы, и как следствие некоторая анемичность.       — Что вы имеете в виду, говоря «как следствие»?       — Потерю крови, то есть девица подверглась укусу кровососущего существа.       — Помилуйте, батюшка, это вы о клопах что ли? В пансионе клопов отродясь не бывало…       — Нет, это не насекомое. Или у него приличные клыки.       — Отто Йоганович, голубчик, поясните, уж не знаю, что и думать!       — Вампир, — вздохнул немец, и печально посмотрел на управляющего.       — Откуда здесь вампир?! — взревел тот. — Книжек начитались, доктор Штольц?       Отто Йоганович поник головой. Как тут объяснить, что едва он увидел укус, то мысли другой не было: разумный кровососущий, да еще и девицу обработал так, что не помнит ничего. А помнить-то было что… Как можно позабыть, что у тебя в срамных местах гость был? Балерины, известное дело, танцуют не в тулупах — плечики обнажены, декольте… эх, да что там говорить, одно сплошное декольте! Да юбочки газовые, прозрачные, да трико. И вот придумала эта тварь высасывать кровь из ложбинки между пахом и бедром, и всё — шито-крыто, как говорят русские.       — Иван Сергеевич, а давайте мадемуазель ээ… — доктор заглянул в свои записки, — да, мадемуазель Карманову пригласим, всё сами и увидите-с.       Управляющий поправил пенсне, достал носовой платок и протер им вспотевшую шею.       — Знаете, доктор, я не скажу, что вам верю, но проверю обязательно. И девицу Карманову, и покойницу нашу последнюю.       — Эксгумацию запросите? — вопросительно вскинул брови Штольц.       — И запрошу, — подтвердил тот. — Не провинциальный, чай, театришко. Но первым делом введу строжайший контроль, и чтоб к девицам никаких посетителей. Если надо, то вокруг пансиона ров выкопаю.       — Иван Сергеевич, всё, что зависит от меня лично…       — Знаю, доктор. Вы уж простите, что вспылил. Нервы, дорогой мой, нервы. Вечером спектакль, вот и посмотрим, кто к нашим лебёдушкам захаживает.              Пыль от кулисного бархата лениво плавала в свете огней авансцены. Генри нашел девушку за занавесью, в кавардаке декораций, приготовленных для уборки. Вместе с другими балеринами она разминалась для выхода. Уже были сняты с ног теплые гетры, и репетиционные балетки заменены свежими, с блестящими атласными лентами.       — Полина…       — Граф Блэквуд, сэр, — как-то испуганно произнесла она, не ожидая увидеть его в антракте.       Генри залюбовался её грацией, тонким станом, изящностью кисти, которую он захватил для поцелуя.       — Высочайшим приказом Его Императорского Величества посторонним запрещено находиться в служебных помещениях театра! — как гром небесный прозвучал голос офицера стражи, направлявшегося к ним. — Попрошу покинуть.       Генри едва сдержал раздражение. Как они смеют? Ему, лорду, графу Блэквуду! Но совладев с собой и слушаясь голоса разума, поспешил уйти, суетливо поцеловав балерину и прошептал на прощанье:       — Услышишь знак, открой окно. Вечером буду у тебя, любимая.       Полина опустила ресницы, а когда подняла глаза, то графа уже и след простыл. Зато на помощника сцены посыпался град оплеух и обвинений. Управляющий, велев страже сообщать о каждом нарушении, сейчас был необыкновенно зол.       — Как же сиятельного не пустить? — оправдывался помощник, увертываясь от увесистых шлепков. — Он к княгине Вяземской, как к родной тетке наезжает…       — Да пусть он к княгине хоть в будуар, а за кулисы ни ногой! — медведем ревел Иван Сергеевич.       А в остальном спектакль прошел без сучка и задоринки, никто к актрисам больше не заглядывал.       — Шалопай этот граф, — подумал Иван Сергеевич, и об инциденте решил позабыть. — Сиятельный всё же…              Стук в окно был лёгким, но тревожным, словно птица билась крылом. Полина приоткрыла фрамугу, потом поспешно отошла от окна, и повернулась к стене, туда, где раньше стояла икона. Полка была пуста, лишь тёмное пятно невыгоревшего на солнце дерева напоминало о лике Казанской божьей матери, упрятанной в кладовую. Святые мешали графу, и еще он требовал, чтобы Полина не видела, каким образом он попадает в её комнату.       Тотчас девушка почувствовала дуновение холодного ветра, хлопот мягких крыльев, и в комнате снова настала тишина. Она знала, что теперь можно обернуться, и сделала поворот на пальцах, колыхнув широкой юбкой. Граф был не один. Господин, сопровождавший лорда Блэквуда, был его ровесником, во всяком случае, Полине так показалось. Он с интересом оглядел девушку в простеньком платье из голубого муслина. Белый отложной воротничок делал её похожей на гимназистку. Тонкая шейка, на бледном лице большие серые глаза, цвет муслина делал их почти синими. Чуткий нос Эрика уловил слабый запах кёльнской воды. Обычная с виду, она вдруг стала очень привлекательной, когда заскользила по комнате, предлагая гостям присесть. Создавалось впечатление, что она летит над полом, или под длинной юбкой платья её ножки обуты в коньки, модные нынче в Лондоне. Она двигалась плавно, и каждое движение было полно очаровательной пластики. Гость не сводил с неё глаз, и его восхищение вызвало самодовольную улыбку Блэквуда. Мебели в комнатке было мало: платяной шкаф, напоминающий гроб, поставленный на попа, круглый стол и пара венских стульев, узкая койка, накрытая вышитым ришелье покрывалом.       Господа присесть не пожелали, и не то, чтобы торопились, но как-то нервно вели себя, прислушиваясь к звукам пансиона.       — Что случилось, Полина? — осторожно спросил граф. — Мне пришлось подобно вору красть твой поцелуй в кулисах… В пансионе чуть ли не армия квартирует, на обоих этажах посты выставлены.       — Нам не сообщают, — подняв на Генри глаза, сказала она, — для меня ничего не изменилось: репетиции, спектакль, сон.       — Любимая моя, должно быть невесело в столь цветущем возрасте обходиться без развлечений… — голос графа приобрел странные нотки, и звучал скорее монотонно, чем с сочувствием.       — Я привыкла, — отстраненно ответила девушка, и Генри быстро бросил взгляд на своего приятеля. Тот кивнул, и Полина вдруг оказалась между двумя мужчинами.       — Мы поможем тебе расслабиться, — пообещал граф, увлекая девушку к кровати.       Полина не возражала, следуя за ними как сомнамбула, широко раскрыв глаза и смотря в одну точку. Блэквуд уложил её на постель, по-хозяйски откинул наверх юбку, открыв Эрику совершенные ножки в хлопковых чулочках. Ленты подвязки сходились под коленом, оставляя обнаженным часть бедра до кружевных панталончиков. Генри провел рукой по стопе, пальцами очерчивая нежные изгибы.       — Посмотри, Эрик, какой великолепный подъем. Я впервые встречаю такую красоту. Она божественна.       Взгляд Эрика пробежался по волнующим формам, и вдруг остановился на белоснежных кружевах: в разрезе панталончиков розовела плоть. Горло сжало как капканом, десны выворачивало от выпирающих резцов, желание было настолько осязаемым, словно оно сгустилось в воздухе… Всё вокруг было пропитано им.       Насладиться прелестями юной красавицы помешал громкий стук в дверь.       — Мадемуазель Карманова, сейчас же откройте! — кричали в коридоре пансиона.       Пару секунд мужчины были в замешательстве: неподвижная девушка с открытыми глазами, изменившиеся от резцов лица, и непереносимый голод…       — Крови хочу, — не разжимая челюстей, произнес Блэквуд, и молниеносно оказавшись у двери, распахнул её.              Расследование кровавого преступления в пансионе балетного училища породило в Санкт-Петербурге невероятные слухи. Поговаривали, что под фронтоном Мариинского театра свила гнездо целая стая летучих мышей, и некоторые из них небывалых гигантских размеров. Нашлись и свидетели, которые видели, как после убийства из комнаты одной выпускницы вылетели пресловутые летающие твари. Куда подевалась сама девица Карманова, никто не знал. Решили — сбежала со страху. Распутная особа была, как оказалось, а в комнату к ней стали ломиться, лишь потому, что нанятые управляющим полицейские, разместившиеся в квартире дома напротив, увидели в окне Кармановой двух странного вида мужчин. Газеты писали о внезапном отъезде на родину лорда Блэквуда, графа Кентского, дамы о нём сожалели, завидный был жених.               = 1979 =              Жаркое выдалось лето. Москвичи налегали на ленинградское эскимо, пили газировку из автоматов, облюбованных осами, слетающихся на сироп «крем-сода». В сквере у фонтана Большого театра яблоку негде было упасть.       — Советский балет один из лучших классических балетов современности, — как веером, обмахиваясь билетами на спектакль, рапортовала экскурсовод. — Мы находимся на площади имени Свердлова. Позади меня знаменитый Большой театр, слева Малый драматический театр. Сегодня вечером мы будем смотреть балет Петра Ильича Чайковского «Лебединое озеро». Не все знают, что сам Петр Ильич считал его одной из своих неудач, и после провальной московской премьеры в тысяча восемьсот семьдесят седьмом году поставил крест на сценической жизни своего первого балета. Петипа и брат композитора Модест переработали либретто, изменили структуру музыкальных номеров и в итоге «Лебединое озеро» до сегодняшнего дня остается самым известным русским балетом. Петипа…       Отрепетированную годами речь экскурсовода прервал молодой человек, одетый в расклешенные джинсы и клетчатую ковбойскую рубашку.       — Товарищ, — не совсем учтиво на русском обратился он к тут же замолчавшей женщине, — мы тут сами всё посмотрим. Ага? Вкусим, так сказать…       Его спутница, худенькая русоволосая девушка, глядела на колонны Большого театра и улыбалась чему-то своему.       — Вы хорошо говорите по-русски, — подозрительно глядя на иностранца, сказала экскурсовод, — мистер…       — Блэквуд. Генри Блэквуд. Я женат на русской, — с гордостью сказал он, неотрывно глядя на супругу и любуясь её идеальной осанкой.       — На эмигрантке? — расширив глаза от ужаса, спросила экскурсовод.       — Первой волны, товарищ.       В его голосе слышалась тонкая издевка, и ей это было неприятно, но придраться вроде и не к чему.       — Посмотреть хорошо, но вот исторические моменты… — она попыталась вернуть интуристов на путь истинный, но насмешливый англичанин и тут оборвал её:       — Моя жена знаток истории балета. Спасибо вам, отдохните вечерок, расслабьтесь, а мы тут сами управимся, — попросил он, но речь его звучала скорей монотонно, чем обещающе.       «И что это я, в самом деле… — подумала женщина. — Не хотят и не надо. Заскочу в «Елисеевский», там сегодня сырокопченую выбрасывали, авось повезет…»       Когда экскурсовод ходко направилась в сторону улицы Горького, молодой человек обнял жену за плечи, и нежно поцеловал в висок.       — В Большой? — спросила Полина.       — В Большой! — подтвердил он, сорвав ромашку в цветнике у памятника.       Сто шестидесяти тонный Карл Маркс на трибуне из серого гранита грозно смотрел им вслед.              Росс закончил рассказ и поднял бокал, сопровождая его тостом:       — За русский балет и его прекрасных танцовщиц!       — И я хочу испытывать глубокое чувство, вечную любовь… — восторженно сказал я, оглядывая притихшую компанию.       — Несмотря на хэппи-энд этой истории, герой всё же создал балерину подобной себе, увы, по-другому не бывает, — сказал Росс.       — Быть вампиром? — спросил меня Золтан.       — Я… не… хотя, да! — уверенно заявил я. — Если быть с любимой означает стать вампиром, то я готов.       — Ты заблуждаешься, — тихо произнесла, доселе молчавшая Гвен. — Никто из нас не пожелает тебе подобной участи.       Я понял, что произошел прорыв, и что произнеси подобную речь годом ранее, то в тот же час остался бы без компании, но теперь мы не просто пара вампиров и прибившийся к ним чудак — мы близкие.       — Твоя подруга…       — Любимая, — поправил я Росса.       — Ну пусть так. Для неё время течет по-другому: ты решил, что пары месяцев достаточно для проверки чувств, а она лишь позавтракала тобой. Это я к примеру.       — Она не такая. Мне есть с чем сравнивать, — ответил я, бросив косой взгляд на Гвен.       — Ты о Розалине?       — О ком? — прищурив желтые глаза спросила Гвендолин.       — Не знаю имени той, кем еще недавно грезил наш Ромео, и по всему выходит, что жестокосердая всего лишь прихоть. «Былая страсть поглощена могилой — страсть новая её наследства ждет, и та померкла пред Джульеттой милой…»       — Я помню пьесу.       — Никогда не понимал этих любовных терзаний, — вставил Тодор, — но страсть придает крови необыкновенный вкус. Химия.       — Вот трезвый взгляд вампира, — подытожил Росс.       — Париж стоит мессы, — не сдался я, повторив слова короля-гугенота.       «Кровавый» дизайн вампирского клуба «Гемоглобин» придал моим словам смысл. Кто я? Человек. Кто рядом со мной? Вампиры. Почему я в их логове, а не в милом сердцу пьяницы и пахнущем бургерами «Локо»? Вот и ответ: моё место по эту сторону, и я по праву займу его.