Stray Dog

All you have is your fire

And the place you need to reach

Don't you ever tame your demons

But always keep 'em on a leash

♫ Hozier — Arsonist’s Lullabye

      На кухне было пусто и тихо. Горела только одна свеча. На столе лежал тяжелый фолиант «Генеалогии», раскрытый на странице с золотым тиснением, и стояли два стакана.       Сириус подошел к плите и, не пользуясь палочкой, снял с огня кофейник.       — Садись, хозяйка, — он кивнул на стул, который обычно занимал Ремус.       Тонкс опустилась на край стула, не снимая мантии, и молча смотрела, как он наливает кофе. Пар поднимался к потолку, смешиваясь с тенями.       То есть, он просто делает вид, что все в порядке? Ничего не было? Для него это нормально? Или это какая-то ловушка? Но какой смысл выстраивать для нее ловушки — сейчас? Если бы Сириус по-настоящему злился, он бы накричал на нее еще в прихожей. Значит, не злился.       Еще пять минут назад она боялась скандала, но теперь внутри заворочалось предательское желание этот самый скандал устроить. Она две чертовых недели торчала в чертовом архиве, боясь высунуть нос и даже заглянуть сюда, чтобы не смотреть ему в глаза, а он серьезно делает ей кофе?       — Сириус, — угрожающим тоном спросила Тонкс, — ты вообще нормальный?       Сириус долил чашку до краев, поставил на конфорку и только тогда обернулся. В уголках губ заиграла самая кривая надломленная усмешка.       — Я провел двенадцать лет в компании дементоров, питаясь крысами. Я живу в доме, который ненавидит меня так же сильно, как я его. Моя племянница спит со мной в маггловских притонах, притворяясь другой женщиной, а потом две недели прячется в архивах под юбкой у Грозного Глаза. Как ты думаешь, я нормальный?       — Вот именно! — уцепилась Тонкс за аргумент. — Я притворялась! Тебя это что, не смущает?       Он сделал шаг к ней, небрежно вытирая руки о темные брюки, и вдруг оказался так близко, что она ощутила исходящий от него жар. Наклонился, опираясь руками о стол и нависая сверху. Совершенно не к месту Дора подумала, что он до невозможности красивый.       — Посмотри вокруг, — Сириус дернул подбородком в сторону. — Мы в доме, где по стенам развешаны головы домовиков. Моя мать орет из-за штор каждый раз, когда кто-то громко чихнет. Моя дражайшая старшая кузина регулирует численность населения с помощью пыточных заклятий. Ты серьезно думаешь, что после двенадцати лет Азкабана меня может смутить то, что симпатичная девчонка сменила лицо и имя, чтобы выжить в этом безумии?       Тонкс невольно издала нервный смешок — в этом он был прав. Как-то глупо было читать лекции о морали там, где украшениями служили скальпы домовых эльфов, а портрет и Кричер называли всех грязнокровками, пока снаружи Белла, возможно, потрошила какую-то маггловскую семью, ее волосы пылали красным, а сверху спал единственный выживший после прямого попадания Убивающего, которого совсем недавно собирались исключить из школы через суд за заклинание Патронуса в целях самообороны.       — Но тебе же не может быть все равно! — несмотря на это, Дора не успокоилась.       — Конечно, мне не все равно! — рявкнул Сириус так, что посуда в шкафу мелко зазвенела, и резко подался вперед, схватив ее за края мантии и притягивая к себе.       Вот оно. Началось. У Тонкс закололо в кончиках пальцев. Красные волосы на кончиках стали багровыми — давай. Кричи. Ругайся. Тогда она скажет, что он виноват не меньше, что мог догадаться — или догадался, но молчал! — что настолько поехал крышей, чтобы все это продолжать, что даже мысли не допустил, что она могла его использовать или сам ее использовал.       — Мне не все равно, что ты считаешь это — нас, ту ночь, тот джаз — чем-то, за что нужно извиняться! — зашептал Сириус ей в губы. — В этом баре ты была живой, и я был жив впервые с той ночи в Годриковой Впадине. И ты хочешь, чтобы я осудил тебя за то, что ты дала мне повод не лезть в петлю в этом склепе? За то, что единственная увидела во мне меня, а не узника номер тридцать два сорок пять?       — Я просто хотела расслабиться, ясно? — зло зашипела Дора. — Расслабиться! Отвлечься! Это был… адреналин! Больше ничего!       — Ты врешь так же плохо, как Ремус пытается быть счастливым!       Резкий выпад — и Сириус уперся руками в стол по обе стороны от ее бедер, фактически запирая в клетку из своих рук. Глаза Тонкс тоже полыхнули красным в цвет волосам.       — Если бы тебе нужен был адреналин, ты бы пошла в рейд на гнездо оборотней. Ты бы прыгнула с метлы без страховки. Ты бы нахамила Муди в лицо. Но ты пошла в маггловский бар, надела кожу и искала меня, — отчеканил он, и снова — прямо ей в губы. — Когда ты целовала меня так, будто завтра не наступит — это был адреналин? А две недели назад? Здесь. На этой самой кухне. Когда твоя мать сидела напротив и рассуждала о чистоте крови, а ты… — он понизил голос до хриплого шепота, — ты вела ногой по моей голени. Ты чувствовала, как я напрягся? Ты видела, как я чуть не раздавил эту чертову вилку?       Красный цвет ее волос стал почти неоновым, освещая лицо яростным заревом.       — Ты сама искала этого огня, — продолжил Сириус. — Ты провоцировала меня прямо под носом у Андромеды, и тебе это нравилось. Тебе нравилось, что я сжал твое колено так, что у тебя волосы стали цвета ядерного взрыва — потому что ты сама не нормальная. Тебе мало просто жить, тебе нужно гореть, и ты выбрала меня своим факелом.       — Заткнись, — сказала Тонкс, но прозвучало это совершенно не уверенно.       Жар от тела Сириуса окутывал ее, словно мантия-невидимка, разогретая до температуры солнца. Все логические цепочки сгорели в огненно-красном мареве ее собственных волос. Он был прав; это бесило — но он был прав. Она не была нормальной, она хотела пожара и ей это нравилось. Ей до сих пор это нравилось.       — Не затыкай меня, — низко прорычал он. — Ты сама открыла эту клетку. Ты сама приручила пса, который разучился доверять людям. И теперь ты хочешь, чтобы я просто…       Договорить он не успел — Тонкс подалась вперед, почти столкнувшись с ним губами. Вскинула руки вверх, запутала пальцы в слишком длинных волосах, притягивая ближе — тут было слишком много призраков. Сириус ответил с отчаянной жадностью, обхватил лицо шершавыми ладонями, вынуждая приподнять голову.       Кухня Гриммо перестала существовать. Исчезли портреты, исчез Кричер за дверью, исчез страх перед Андромедой — остался только вкус виски на его губах и неистовая магия: пламя свечи на столе вытянулось, окрашиваясь в фиолетовый.       — Скажи это, — вдруг Сириус отстранился, ловя ее взгляд. — Скажи, что это не адреналин. Скажи, что ты здесь, потому что ты — моя, а я — твой, и к черту все остальное.       Тонкс шире распахнула глаза, видя свое лицо в его зрачках. Сказать, что это неправильно? Прозвучало бы просто издевательски. Столько раз в том проклятом баре было правильно, а сейчас вдруг нет? Она хотела его прямо сейчас на этом столе, но в то же время все еще хотела сбежать. В Австралию. В Антарктиду. В какие-то джунгли. Куда угодно.       …собственно, какого черта она должна сбегать? Это теперь ее дом. За дверью где-то шуршал ее эльф. Она делала ошибки, но это были ее ошибки, и никто не имел права зажимать ее в угол и требовать каких-то подтверждений!       Волосы из кроваво-алых вспыхнули, становясь белыми — ослепляюще-яркими, как настоящий взрыв. Тонкс резко уперлась ладонями в его грудь, отталкивая с такой силой, что Сириус отшатнулся на шаг, чуть не задев кофейник.       — Ты… ты самовлюбленный придурок! — вскрикнула она, вскакивая со стула и хватая его за воротник. — Что за цитаты из дешевых романов? Это Кричер читает по ночам Вальбурге?! Ты сумасшедший преступник, который двенадцать лет жрал крыс! — на каждом слове она его встряхивала. — А я — лучший аврор курса! И если ты еще раз посмеешь… вот так меня загонять… я превращу твой нос в свиной пятачок и заставлю хрюкать перед портретом матери! Ясно тебе?!       Наконец Сириус медленно перехватил ее запястья.       В кухне повисла звенящая тишина.       — Знаешь, — тихо произнес он, — я ведь вырос с твоей матерью. И знаешь, как она говорила своему будущему мужу, что он ей дорог? Она называла Теда несносным маггловским недоразумением и обещала превратить в садового гнома, если он еще раз опоздает на свидание.       Тонкс изумленно на него уставилась.       — Ты сейчас звучишь точь-в-точь как она, — по-настоящему нежно сказал Сириус. — Это было самое громкое и честное признание в любви, которое я слышал за последние тридцать лет. «Сумасшедший преступник», «самовлюбленный придурок», «заставлю хрюкать»… — повторил он, смакуя каждое ее оскорбление. — На языке Блэков это означает: «Я схожу по тебе с ума и готова убить любого, кто встанет между нами, включая тебя самого».       Дора замерла. Сириус накрыл ладонями ее пылающие щеки.       — Ну же, аврор Тонкс, скажи мне еще какую-нибудь гадость. Пообещай мне Азкабан. Назови последним подонком. У тебя это получается так красиво, что у меня внутри наконец-то перестает болеть.       — Ты чертов манипулятор, — пробормотала Тонкс.       — Вот это уже ближе к истине, — прошептал он, склоняясь к ее губам. — Еще?       — Тебе мало? — Тонкс вцепилась в лацканы его рубашки, снова дергая — так сильно, что послышался подозрительный треск ниток. — Хорошо! Ладно! Ты мерзавец! Ты высокомерный, потасканный, невозможный мерзавец! Ты портишь мне нервы и карьеру! Я тебя ненавижу, ясно?! Терпеть не могу! Из-за тебя я две недели торчала в том гребаном архиве, а теперь ты делаешь мне комплименты?! Я клянусь… я тебя просто уничтожу! Прямо здесь, на глазах у твоей дохлой мамаши!       — Уничтожай, — рывком Сириус прижал ее к себе так, что между ними не осталось места даже для тени. — Давай, Дора. Сделай это.       Тонкс рванула его на себя, затыкая поцелуем. Тут же он подхватил ее под бедра, рывком усаживая на край стола. «Генеалогия» с глухим стуком отлетела в сторону — плевать на предков. На все плевать. Пуговицы на рубашке — к черту, просто разорвать. Сириус сорвал с нее куртку, отбрасывая куда-то в темноту. Потянул вниз короткую юбку, осыпал поцелуями открытую шею, ключицы, грудь — щетина обжигала нежную кожу, оставляя розовые следы.       Она уже знала его тело — как он пахнет, как движутся его руки, как он целует. Все шрамы: от дементоров (длинные, тонкие, похожие на следы когтей, которые он получил, когда бился в агонии о стены камеры); от битв (рваные, неровные, некоторые светились тусклым серебром от темной магии); от материнской линейки (старые и почти белые, пересекающие лопатки). Знала, как звучит его голос, когда он теряет контроль, как он срывается на стон и как произносит ее имя, и это звучит так, будто он молится.       Знала — и узнавала заново.       — Дора…       Просто сорвать все, чтобы не осталось даже кожи. Ничего. Сириус лихорадочно дернул ремень: одежда летела на пол, пряжка звякнула о ножку стула, Тонкс застонала, кусая его за шею, и время остановилось. И она горела, и он горел, и это было безумно, и это было правильно.       — Ты… ты просто… — Дора закинула голову назад, впиваясь ногтями в его плечи. — Я тебя…       Он вошел в нее одним резким уверенным движением, заставляя замолчать на полуслове. Ногти полоснули по спине, оставляя алые полосы. Тонкс обхватила ногами его пояс, прижалась всем телом к груди, и старый стол протестующе скрипнул.       — Дора…       Теперь можно было это сказать, теперь можно, она всегда была Дорой… Ее волосы переливались так ярко и стремительно, что Сириусу казалось — он держит в руках радугу. Красный-золотой-белый-сиреневый и обратно. Яркий свет… звездный свет. Она пахла чем-то невыносимо сладким, ругалась через стоны и даже сейчас двигалась грациозно; у нее было идеальное тело, созданное для скорости, для удара, для прыжка — и для того, чтобы изгибаться под ним.       Тонкс зажмурилась, растворяясь в этом невозможном чувстве — на секунду.       — Смотри на меня, — приказал Сириус, резко перехватив ее лицо ладонями. — Не закрывай глаза.       Она вздрогнула и распахнула веки. Зрачки вдруг стали вертикально-кошачьими, радужка сверкнула фиолетовым. Его серые глаза горели таким стальным огнем, что Тонкс показалось, будто она смотрит в жерло вулкана. Она видела каждую морщинку в уголках этих глаз, оставленную двенадцатью годами пыток.       — Смотри… на… меня… Дора… — каждое слово — толчок. Медленно, на грани танца — и снова быстрее, раскаленным воском по позвоночнику, иголками в кончиках пальцев, яркими вспышками на горизонте.       Смотри на меня.       Здесь, сейчас, смотри.       Мир погас.       Тонкс вскрикнула, теряясь в накрывшей волне, и ее волосы вспыхнули таким ярким светом, что исчезли все тени — и стены кухни ожили. Вырезанные в камне защитные старые руны налились фиолетовым сиянием. Свет пополз по стыкам плит, очерчивая контуры кухни и поднимаясь к потолку, как кровь, возвращающаяся в иссохшее тело.       — Что это? — ахнула Тонкс, цепляясь за его плечи.       Сириус обернулся.       Свет обтекал их сплетенные тела, создавая вокруг защитный кокон: магия дома, магия крови, магия самой ночи ставила на них клеймо. Они были двумя половинами одного целого.       — К-какого?.. — изумленно протянула Дора.       Его все еще трясло, и вместо ответа он крепче сжал ее бедра. По венам тек горячий свинец. До этого момента он был тенью, узником Азкабана и призраком собственного прошлого, и переезд на площадь Гриммо, 12, не принес облегчения — он просто сменил одну камеру на другую, а сейчас… именно сейчас — он чувствовал каждую клетку своего тела по-настоящему.       Впервые за двенадцать лет Сириус Орион Блэк был действительно, мать его, жив.

***

      Первым, что почувствовала Тонкс, возвращаясь из беззаботного сна, было тепло. Пошевелившись, услышала шелест постельного белья из египетского хлопка, и открыла глаза. Комнату озарял мягкий серый свет — тяжелые бархатные шторы делали утро похожим на затянувшиеся сумерки.       Нимфадора моргнула, приходя в себя. Она лежала, уткнувшись носом в подушку, пахнущую табаком и мускусом. Воспоминания о вчерашнем возвращались медленными вспышками: собрание Ордена… пустой дом… никакого собрания, ей соврали и она самым идиотским образом повелась… Сириус…       Сириус.       По всем правилам Тонкс полагалось мгновенно раскаяться и обо всем пожалеть. Ненавидеть его и себя, накричать, заявить, что ноги ее больше не будет в этом доме… но с чего вдруг?       Это ее дом. Почему она должна прятаться? Она что, кого-то убила? Что-то украла? Кому какое дело, чем она занимается за закрытой дверью?       Приподнявшись на локте, Нимфадора осмотрела комнату. На стенах висело столько плакатов и картинок, что серебристо-серых шелковых обоев под ними почти не было видно. Судя по тому, что здесь было несколько потускневших знамен Гриффиндора и много фотографий маггловских мотоциклов — спальня принадлежала Сириусу. На стуле у окна сиротливой кучкой лежала ее одежда.       Тонкс сладко потянулась, чувствуя приятную ленивую ломоту во всем теле. Повертела в пальцах прядь волос цвета утренней зари. Простыня рядом еще хранила его тепло. С первого этажа доносился звон посуды — Кричер готовил завтрак.       Дверь спальни тихо скрипнула, и в комнату скользнул Сириус. Всклокоченный, в одной рубашке, расстегнутой на три пуговицы, с двумя чашками дымящегося кофе.       — Доброе утро, хозяйка, — тихо сказал он, протягивая ей чашку. — Кричер приготовил это специально для мисс Нимфадоры, которая вернула дому тепло. Я серьезно. Он так и сказал.       Тонкс хихикнула, принимая чашку. Звучание собственного имени, как ни странно, не взбесило — обычно это был почти рефлекс, она огрызалась, не задумываясь: не называйте меня так! — но… почему-то было без разницы. Нимфадора так Нимфадора.       — Никогда не думала, что Кричер такой романтик. Но если еще раз назовешь меня так — наложу Петрификус.       Сириус опустился на край кровати, нащупывая ее ногу под одеялом.       — А я думал, это будет свиной пятачок.       — О, ты еще не в курсе, сколько я знаю проклятий, — довольно протянула Дора. — Часть от мамы, часть от Аластора… а самые страшные — от отца. В его опыте колдомедика было столько всего, что Белла лопнула бы от зависти. Кстати, об этом — какого черта вчера светилось на кухне?       Сириус перестал чертить пальцами узоры на ее колене и поднял взгляд на балдахин.       — Это была магия Блэков. Древняя, как этот проклятый город.       — Магия?..       В его глазах мелькнул отблеск того фиолетового свечения.       — Видишь ли, этот дом… живой, и питается эмоциями тех, кто в нем заперт. Годами он жрал ненависть моей матери, разочарование отца, ворчание Кричера… Он заплесневел от этого холода. А вчера… — Сириус криво усмехнулся и подался ближе. — Вчера ты устроила здесь такой пожар, что у него просто не было шансов остаться в стороне. Твоя магия — чистая, стихийная, живая — встретилась с магией рода, и случился резонанс. Те руны на кухне не светились с тех пор, как моя мать была молода и, возможно, еще умела любить.       — Стоп, — Тонкс подняла руку. — Ты хочешь сказать, что это… ну ты понимаешь — запустило резонанс и оживило дом?       — Именно это я и говорю, — Сириус подался еще ближе, так что его колено прижалось к ее бедру. — Магия Блэков — это не только проклятия и чистота крови. Это про страсть. Про одержимость. Про ту самую искру, которая либо сжигает все дотла, либо… заставляет камни петь.       — И камни… запели?       Он перехватил ее поднятую руку, переплетая пальцы.       — Ну да. А ты думала, это просто перепих на столе? Дом так не считает. Магия рода плевать хотела на то, что написано в твоем свидетельстве о рождении или в уставах Министерства. Она почувствовала свое, — Сириус поднес ее ладонь к губам, но не поцеловал, просто замер, глядя в глаза.       — Там была «Генеалогия», — вспомнила Тонкс. — И там это написано? Что это… правильно?       — Да, — просто сказал Сириус. — И то, что вчера светилось фиолетовым — это было признание. Легитимизация, если хочешь. Старая кровь узнала новую и… пришла в восторг. Гриммо дал нам свое благословение самым беспардонным и ярким способом, на который только способен этот склеп.       — Ничего себе, — восхищенно протянула Дора. — И это значит…       Сириус потянулся к прикроватной тумбе и достал ту самую «Генеалогию», которую успел подобрать с пола кухни, пока она спала. Том глухо лег на одеяло между ними.       — Смотри, — он перелистнул несколько пожелтевших страниц, исписанных вязью на латыни и староанглийском. — Магия Блэков всегда была… специфической. Она не признает законов и не знает слова «приличие». Она признает только силу и резонанс.       Одна из подсохших рун внизу страницы слабо мерцала тем самым фиолетовым светом, вторя волосам Тонкс.       — Это значит, что по законам крови и камня нам теперь можно все, — продолжил Сириус. — По крайней мере, здесь. Дом открыл нам свои самые глубокие закрома. Тот подвал, куда не мог войти даже Грозный Глаз, теперь твой. Те проклятые книги в библиотеке, которые кусали пальцы Гермионе, будут мурлыкать под твоими руками. Магия считает наш союз не ошибкой, а восстановлением баланса. Она стерла все табу.       — То есть… — Дора нервно хихикнула, и ее волосы вспыхнули ярким неоновым пламенем. — Магия буквально говорит нам: «Продолжайте, детишки, вы все делаете правильно»?       — Именно, — Сириус захлопнул книгу. — И если ты думала, что вчерашнее на кухонном столе было пределом… то ты сильно недооцениваешь аппетиты этого дома. Он двенадцать лет голодал по такой искре и теперь сделает все, чтобы мы не останавливались.       Значит… все было можно? Она зря страдала и кисла в архивах, потому что это было не чем-то запретным и греховным, а священным законом?       — Ты чертов манипулятор, Блэк, — пробормотала она, потянув его к себе за воротник рубашки. — Ты подговорил даже камни, чтобы они играли на твоей стороне.       — Я просто умею слушать то, что они шепчут, — ответил он, прежде чем снова накрыть ее губы своими.