Stray Dog

Just because you caught me,

Does that make it a sin?

Yeah, just because you caught me,

Does that make it a sin?

♫ The Dead Weather — Will There Be Enough Water?

      Молли резала лук, и стук ножа звучал как пулеметная очередь. Андромеда медленно помешивала чай с таким аристократическим спокойствием, которое могло бы заморозить Темзу. Рядом с ней Тед строчил зашифрованные депеши на полях утреннего выпуска «Пророка». Гестия кромсала тост с такой энергией, будто это была шея Люциуса.       — Стерджис любил этот джем, — бросила она, и это прозвучало как обвинение.       Кингсли накрыл ее ладонь своей, останавливая резню тоста, и Гестия бросила на него какой-то отчаянный взгляд.       Аластор пил из своей фляги, вращая магическим глазом. Мундунгус попытался незаметно запихнуть в карман серебряную солонку, но под ледяным взглядом Андромеды его рука судорожно дернулась и замерла. Артур рассматривал трещину на столешнице с таким лицом, словно пытался найти в ней ответ на вопрос: «Как мы до этого дошли?».       Ремус уже выглядел прилично, помылся и надел чистую рубашку; теперь он сидел по правую руку от Теда и от него буквально фонило: «я выжил, пока Стерджиса ели, и теперь буду страдать так громко, чтобы вы все это почувствовали».       Сириус не притрагивался к еде, глядя только на Тонкс. Та забилась в угол скамьи, опустив голову так низко, что тускло-пепельные волосы почти касались тарелки с нетронутой овсянкой.       Среди присутствующих не хватало только одного человека.       — Альбуса все еще нет, — констатировал Артур, нарушая тишину. — Это странно. Он обещал быть на рассвете.       — Альбус занят, — подал голос Сириус. — У него нет времени на завтраки.       Тонкс смотрела в тарелку и думала, что хочет просто уйти отсюда. Ни с кем не разговаривать, не есть пирог с почками или что там приготовит Молли — просто уйти. Спрятаться. Залезть под одеяло с головой и не показывать нос, и к черту всю эту войну. Стерджис не был ей так близок, как Марго, она не видела его смерть, как Марго, но она его знала, и знала, что с ним случилось, и… это могло случиться с каждым. Эта мысль не давала ей покоя, выгрызая изнутри.       — Странно это все, — вдруг произнес Люпин. — Сидеть здесь. В тепле. Завтракать.       Тонкс осторожно подняла на него глаза. Он сидел, уставившись в пространство между сахарницей и вазой с увядшими цветами.       — В Хайперионском лесу, — продолжил Ремус, словно разговаривая сам с собой, — по утрам такой туман, что не видишь собственной руки. Холодно до костей. И единственное, о чем думаешь — это как бы не хрустнуть веткой. А здесь… здесь все такое… настоящее.       — К чему ты клонишь? — резко спросил Сириус. — Тебе не нравится завтрак Молли? Или тебе не хватает сырости под ребрами?       Люпин перевел на него измученный взгляд.       — Стерджис… он ведь тоже любил такие утра. Помнишь октябрь в семьдесят девятом? Мы сидели в «Трех метлах», и он все сокрушался, что забыл дома свой любимый шарф, а потом купил всем по кружке сливочного пива, потому что жизнь слишком коротка, чтобы мерзнуть в одиночку.       — Ремус, не превращай Стерджиса в святого из рождественской открытки, — вспыхнула Гестия. — Он купил всем пива не потому, что жизнь коротка, а потому, что проспорил мне пять галеонов, утверждая, что я не смогу разоружить Хвоста с завязанными глазами. И шарф он забыл не из-за рассеянности, а потому что Аластор заставил нас аппарировать прямо из постелей в три часа утра на тренировку по захвату.       Кингсли утвердительно кивнул.       — Он был занудой, — жестко продолжила Гестия. — Он заставлял меня переписывать отчеты по три раза, если я путала запятые в кодексах Аврората. Он ненавидел сырость и всегда ворчал, что в министерских подвалах пахнет мокрой псиной и старыми сапогами… и меньше всего ему бы понравилось, что его смерть используют как приправу к овсянке, чтобы всем стало еще тошнее.       — Ты права, — бесцветно произнес Люпин. — Он был солдатом и умер как солдат. А я… я ведь тоже должен был остаться там. Когда Скантор спустил молодняк, я подумал, что это было бы… справедливо. Я бы просто перестал быть обузой для Ордена. Перестал бы занимать место за этим столом, тратить восстанавливающие зелья, которые сейчас нужнее в госпиталях…       Сириус почувствовал, как у него дернулось веко. Это было классическое бинго Люпина: выставить свое выживание как досадную ошибку мироздания, за которую всем присутствующим должно стать неловко.       — Но Кингсли прав, — Ремус горько усмехнулся, глядя в свою чашку. — Я слишком много места занимаю даже в виде гербария. Пришлось выжить. Пришлось приползти сюда, чтобы вы тратили на меня время, нервы и запасы укрепляющего для гиппогрифов… Прости, Дора.       Тонкс вздрогнула, вскинув на него взгляд.       — Я знаю, тебе и так тяжело в этом затворничестве, — продолжил Люпин. — А тут еще я… живое напоминание о том, что некоторые надежды умирают в лесу, так и не встретив взаимности… Наверное, было бы легче, если бы вместо меня в ту ночь в лесу оказался кто-то… более счастливый. Кто-то, чье общество не вызывало бы у тебя желания спрятать глаза, и кому ты могла бы улыбнуться без этой печальной вежливости, которой теперь меня одариваешь.       Андромеда сузила глаза. Тонкс закусила губу; она прекрасно слышала подтекст: «Ты меня оттолкнула, ты выбрала комфорт и Сириуса, пока я гнил в канаве, и теперь каждая секунда моей жизни — это напоминание о твоей жестокости».       — Ремус, — Сириус подался вперед. — Если ты сейчас же не прекратишь играть в мученика на костре, я лично помогу тебе найти ту ветку в лесу, об которую ты так мечтал споткнуться. Молли потратила утро на этот пирог не для того, чтобы ты фаршировал его соплями.       — Сириус! — вскрикнула Молли, но без особой уверенности.       — Нет, Молли, он прав, — Ремус тяжело поднялся, придерживаясь за край стола. — Мне действительно не стоит здесь находиться. Мое присутствие здесь… неуместно. Я мешаю всеобщему празднику жизни.       Напоследок он бросил на Тонкс долгий взгляд побитой собаки.       Дора закрыла лицо руками. Она не была виновата, не была, не была… но, черт, она правда сыграла на его чувствах и теперь за это расплачивалась. И что делать? Извиниться? Как извиниться? Она уже пыталась. Это не то, что легко прощают.       Вдруг ее виска коснулись чьи-то горячие губы.       — Это не твоя вина, — уверенно сказал Сириус. — И не его. Это просто… утро.       Тонкс отняла ладони от лица и заметила, как Андромеда чуть склонила голову, будто соглашаясь с чем-то или благословляя на что-то.       Развернувшись, Сириус вышел из кухни с грацией дуэлянта, поправляя манжеты на ходу.       Ремус замер у подножия лестницы. Эта сутулая спина, эта подчеркнуто тяжелая рука на перилах — его всегда мутило от этой театральщины. Кулаки сжались сами собой и он сократил расстояние между ними в три широких шага.       — Достаточно, — прорычал Сириус. — Спектакль окончен. Оставь свои репетиции для Альбуса, он любит драмы. Здесь зрителей больше нет.       — Ты не понимаешь, Сириус, — прошелестел Люпин. — Тебе легко говорить. Ты здесь хозяин. Ты… сильный. А я просто принес ей вести о смерти друга, в которой виноват сам.       — Ты принес ей яд! — Сириус схватил его за лацканы старой куртки, рывком притягивая к себе. — Ты видел ее глаза? Она сейчас плачет не из-за Стерджиса, она плачет из-за того, что ты заставляешь ее чувствовать себя виноватой за то, что она жива! За то, что она со мной!       Мученическое выражение лица Люпина исчезло. Глаза блеснули желтым огнем.       — С тобой? — повторил он шепотом. — Как удобно. Как… своевременно. Двенадцать лет в Азкабане, и вот ты выходишь, чистый, оправданный, с фамильным золотом в кармане, и решаешь, что тебе положен приз.       — Ты назвал ее призом?!       Он рванул Люпина на себя с такой силой, что пуговицы на старой куртке жалобно звякнули, и впечатал в стену. Глухой удар костей о дерево отозвался во всем коридоре.       — Да, — выплюнул Ремус, подавшись вперед. — Приз! Посмотри на себя! Твои друзья мертвы или предатели, твой мотоцикл сгнил, твое имя — ругательство… и тут ты видишь ее. Живую. Яркую. Смешливую. И ты вцепился в нее, потому что боишься, что без нее ты — просто пустая оболочка в дорогом камзоле! Ты присвоил ее, как фамильное серебро, и запер в этом склепе!       — Потому что только в этом склепе она не рискует получить в спину Убивающее! — рыкнул Сириус. — Потому что в этом самом склепе ее отец прямо сейчас потрошит финансы Малфоев!       — А ее отец знает? — перебил его Люпин. — Он знает, что ты с ней вытворяешь? Ты предаешь его доверие! Ты берешь то, что тебе не принадлежит, просто потому, что тебе скучно и страшно быть одному!       — Закрой… рот, — прохрипел Сириус. — Мы взрослые люди. И Дора… она сама решает.       — Она не решает! — выкрикнул Ремус. — Она в ужасе! В таком состоянии люди идут к первому, кто предложит тепло, и этим первым оказался ты, со своим аристократическим лоском и азкабанским надрывом!       — Ты просто хотел быть этим первым сам! — зарычал Сириус так, что портреты на стенах испуганно прижались к рамам. — Но у тебя не вышло и теперь ты захлебываешься желчью!       — Да! — Люпин выпрямился, стряхивая его руки со своей куртки. — Хотел! И что с того? У меня хватило совести понять, что я ей предлагаю! А ты? Тебе под сорок, и половину жизни ты провел в Азкабане! Она твоя племянница! Ты пользуешься тем, что она выросла без тебя, что для нее ты — трагический герой, а на деле ты просто старик, который застрял в возрасте двадцати одного года и пытается доиграть свою юность, используя ее как декорацию!       Сириус побледнел.       — Ты прикрываешься защитой, — ядовито зашептал Люпин. — Но ты просто боишься, что если она выйдет из этого дома и увидит настоящих мужчин — молодых, несломленных, которым не нужно искупать двенадцать лет предательства и одиночества — она обернется и не узнает тебя. Ты боишься, что ты для нее — просто старый больной пес, которого она подобрала из жалости.       Взгляд Сириуса остекленел.       От удара наотмашь голова Люпина мотнулась в сторону, и он едва удержался на ногах, вцепившись в перила. Сириус рванулся вперед, прижимая его к стене, схватил его за горло одной рукой, а другой вцепился в волосы на затылке, заставляя смотреть себе прямо в глаза.       — Ты думаешь, Азкабан сделал меня слабым? Ты думаешь, я забыл, как кусаться?       От короткого удара в челюсть Ремус дернулся назад, ударившись о портрет прадеда Финеаса так, что треснула рама.       — Я не старик, — прошипел Сириус. — Это ты труп, который ходит и воняет своей святостью! Ты завидуешь, что у меня хватило яиц забрать ее себе, пока ты жевал сопли!       Он замахнулся для третьего удара, но осознал, что Ремус даже не защищается — просто смотрит на него.       — Бей, — прохрипел Люпин, сплевывая кровь на его ботинок. — Докажи, что я прав. Докажи ей, что ты — просто цепная псина.       Сириус замер. В ушах стоял гул дементорского плача.       — Что ты можешь ей дать, кроме этого гнилого дома и своих призраков? — Ремус почти торжествующе усмехнулся. — Ты свободен, ты богат — и что с того? Ты прячешься с ней по углам, воруя поцелуи в пустых коридорах! Ты никогда…       — Я на ней женюсь! — рявкнул Сириус.       Люпин оцепенел.       — Я сделаю ее леди Блэк, — продолжил он. — У нее будет все! Мое имя, мое золото, статус, который заставит каждого министерского крысенка кланяться ей в пояс! Она будет стоять рядом со мной на вершине этой пищевой цепочки, и ни один чистокровный ублюдок не посмеет пикнуть против нее, потому что за ее спиной буду стоять я!       — Ты… ты безумен, — в ужасе проговорил Ремус, вытирая рот рукавом. — Ты хочешь купить ее жизнь своим золотом и титулом? Ты…       — Он хочет дать ей будущее.       Андромеда стояла у высокой напольной вазы, сложив руки на груди.       Сириус сжал кулаки. На Люпина он мог кричать, мог драться, но против гнева кузины был бессилен — хотя… она не выглядела разгневанной.       — Сириус действительно хочет ее присвоить, — заговорила Меда, приближаясь к кузену. — Он хочет обнести ее стеной из золота Гринготтса и запечатать ее имя своим.       Люпин горько усмехнулся:       — Вот видишь, Сириус, даже ее мать…       — В мире, где идет война, свобода без защиты — это просто право сдохнуть в канаве, — перебила его Андромеда. — И если Сириус готов признать ее перед магией, выставить свою грудь и статус против всего Министерства и всех Пожирателей сразу… я сама надену на нее фамильные изумруды.       Сириус замер. Он ожидал пощечины за драку, крика о родстве, требования оставить Дору в покое… Но Меда остановилась рядом с ним и опустила тонкую руку ему на плечо.       — Магия крови заждалась достойного повода, чтобы вернуться в этот дом, — гордо проговорила она.       На верхней площадке лестницы скрипнула половица. В тишине коридора эхом отозвались шаги, и из полумрака вышел Тед, спускаясь на пару ступеней и останавливаясь так, чтобы видеть всех троих: избитого Люпина, взвинченного Сириуса и свою жену, замершую в позе античной статуи.       — Ты слышал? — вскинул голову к нему Ремус. — Ты слышал, что он собирается сделать с твоей дочерью? Он хочет… он хочет превратить ее в одну из них.       Тед долго молчал, рассматривая разбитую губу Ремуса. Потом перевел взгляд на Сириуса — тот не отвел глаз.       — Я слышал все, — наконец негромко произнес Тед. — И я слышал, как ты назвал мою дочь призом.       Люпин дернулся, словно от удара.       — Я не… я имел в виду…       — Я знаю, что ты имел в виду, — Тед спустился еще на ступень, подошел к Сириусу и положил руку ему на предплечье. — Но мир сошел с ума, и если для того, чтобы Дора выжила, ей нужно стать леди Блэк, надеть на палец кольцо с защитой тринадцати поколений и получить право выжечь любого, кто тронет ее хоть пальцем… я дам на это свое благословение.       — Ты… ты тоже? — Ремус попятился, глядя на них как на сумасшедших. — Ты, маглорожденный, соглашаешься на этот средневековый бред только из-за титула?       — Нет, — Тед посмотрел на него с бесконечной жалостью. — Не из-за титула. Из-за нее. Пока ты рассуждал о морали, Сириус предложил ей жизнь, а я всегда выбираю жизнь своей дочери. Иди умойся.       Люпин не шевелился.       — Ты так печешься о благе Нимфадоры, — протянула Меда, смакуя каждое слово. — Столько слов о морали, о возрасте, о крови… Но ты не подумал, что… что она влюблена в Сириуса? По-настоящему. Это заметно любому, у кого глаза не застланы самолюбованием собственной трагедии.       Ремус пошатнулся, словно она его ударила.       — Свободен, — бросила ему Андромеда, отворачиваясь к мужу. — Тед, дорогой, у нас еще много работы с бумагами. Сириус, а ты приведи себя в порядок. Тебе не идет кровь на манжетах.

***

      Выдержать этот завтрак Нимфадора не смогла — извинилась перед Молли и почти убежала, спрятавшись в узкой неприметной нише за гобеленом на втором этаже. Там была маленькая проходная комната без окон, которая когда-то служила либо исповедальней, либо местом для тайных расправ, и, как только ткань за спиной опустилась, дом отрезал ее от мира. Даже звуки собственных всхлипов утонули в ватном безмолвии.       Дора сползла по стене, обхватив колени руками. В ушах все еще звенел голос Ремуса: «Напоминание о том, кто не вернулся… Тот, кто не заставляет тебя плакать над овсянкой…»       — Заткнись, — прошептала она в темноту, зарываясь лицом в ладони. — Просто замолчи.       Волосы хаотично меняли цвет, переходя от болезненно-серого к грязно-бурому, пока не застыли в цвете мокрого асфальта. Она чувствовала себя выпотрошенной: весь этот дом, вся эта война превратились в одну бесконечную пытку виной. Виной перед Стерджисом, который погиб, пока она пила чай, и перед Ремусом, который смотрел на нее как на святой Грааль и этим взглядом медленно выжигал изнутри.       Да, она была неправа, и что теперь? Ей застрелиться?       Тонкс прижалась лбом к коленям. Дом безмолвствовал. Стены сочувственно сгущали тени.       Может, за стенами кто-то снова умирал, а она была надежно спрятана здесь… одна из лучших авроров, протеже Аластора, она могла пригодиться там, но пока Тед уничтожал Пожирателей финансово — была заперта… Розовый Призрак. Разыскиваемая почти-преступница ценой в десять тысяч галеонов.       Она прислонилась затылком к ледяной стене. Хотелось просто аппарировать куда-нибудь в дождливый Лондон, зайти в паб и выпить пива с кем-то, кто не знает ее фамилии… и если этот кто-то спросил бы, как ее зовут — она бы сказала «Миранда».       Миранда не меняла цвет волос в такт своим истерикам и не спотыкалась о собственные ноги, когда волновалась. Миранда была обычной девушкой в джинсах и поношенной косухе, которая могла просто идти по Грей-инн-роуд, слушать шум машин и не проверять каждые пять секунд, не следит ли за ней сова с меткой на лапе.       Вдруг стена, к которой Дора прижималась затылком, стала отдавать теплом, будто где-то глубоко в кладке проснулся камин. Тень в углу качнулась и из пыльного воздуха соткалось нечто, похожее на призрачного котенка; котенок потерся о ее щиколотку бесплотным боком и растаял, оставив мимолетное ощущение щекотки.       Дом ее… утешал?       На гладкой панели перед ее глазами проступили узоры, стекаясь в очертания того самого паба в дождливом Лондоне. Капли дождя на нарисованном стекле казались настоящими и медленно ползли вниз по древесным волокнам. Внутри паба зажглись золотистые огоньки — отблески воображаемых свечей. За стойкой проявился силуэт бармена и свободный табурет в углу.       Старые щепки и клочки паутины у ее ног закружились в крохотном вихре, выкладывая слово:       «М И Р А Н Д А»       Буквы продержались секунду, прежде чем рассыпаться в прах.       Тонкс протянула руку и коснулась пальцами деревянного дождя на панели.       — Ты меня слышишь? — зачем-то спросила она. Будто дом мог ответить.       Панель пошла рябью, как поверхность пруда, и из стены в ее ладонь выпала старая зажигалка. На боку грубо было выцарапано одно-единственное слово:       «П О Й»       — Петь? — прошептала Тонкс, изумленно вскинув брови. — Ты хочешь, чтобы я пела? И ты… будешь меня слушать?       Это было ужасно глупо — сидеть в этой каморке и… петь. Плакать и то было глупо, но это было хотя бы понятно, а пение?       Дора чиркнула колесиком. С первой попытки вырвался лишь сноп искр, но со второй вверх взметнулось живое пламя.       — У меня ужасный голос, — сказала она, хотя это была ложь — метаморфизм мог менять голосовые связки, настраивая так, что она могла звучать даже как оперная певица.       Дом принял вызов: старые деревянные панели отозвались одобрительным треском, по стенам пробежала золотистая искра, и внезапно акустика в тесном пространстве изменилась. Стены стали резонировать, превращая маленькую исповедальню в идеальную музыкальную шкатулку. Пламя зажигалки вытянулось, став ровным и ярким, как свеча на алтаре. Тени на стенах начали плавно раскачиваться в такт какому-то внутреннему ритму самого здания.       Тонкс усмехнулась и начала.       — Мне кажется, я в беде…       Глухо и надтреснуто, на низкой рокочущей частоте, а потом — в альт, заполняя все пространство комнаты.       — Что я скажу, проснувшись после тридцатилетнего сна?       Прозрачно и почти невесомо, но с металлическим блеском. Пламя зажигалки качнулось, плавно танцуя под неслышимую музыку.       — Собаки — это последние ангелы из тех, что остались с нами… — Тонкс закрыла глаза. Голос взлетел выше. — Я не могу… Я ничего не знаю… Ты смотришь глазами лайки…       Времени здесь словно не существовало. Где-то ее ждали, где-то за стенами остались смерть и любовь, но все это было там. Тут — только ее голос и дом, ловящий каждое слово, и, выпевая ноты, Дора постепенно успокаивалась.       — Собаки — это последние души из тех, кому мы нужны…       Эхо ее голоса поплыло по комнате, словно с ней пел целый хор невидимых призраков. Из теней выплыли маленькие искры и закружились вокруг, как светлячки, постепенно оседая на волосах. Пыльный ковер под ней стал невероятно мягким — почти пуховым, и стена теперь ощущалась как теплое плечо. Дом буквально баюкал ее.       — Так бог целует своих детей — самых красивых, самых печальных… — прошептала Дора. — Теплой рукой утирает слезы, размазав следы от угольной пыли… Стирает линии на ладонях…       На панели проступили новые контуры — вместо паба там теперь была девушка, идущая по берегу бескрайнего моря. Рядом с ней бежал огромный черный пес.       — На то, как идет цунами по коже твоей Атлантики…       Зажигалка погасла. Вместо пыли в каморке запахло ароматом озона и морской соли.       — Спасибо, — сказала Тонкс, погладив ладонью половицы так, как гладила бы любимого пса. — Правда… спасибо.

***

      Наконец Тонкс выплакалась, напелась и решила выйти на свет. Дом услужливо скрипнул панелью в углу каморки, где за слоем пыльной парчи скрывался узкий проход, ведущий на техническую лестницу для домовиков. Она скользнула в темноту, и, спустившись на полпролета, оказалась на небольшом балконе-галерее, нависшем над старой библиотекой.       Внизу в тени книжных стеллажей стояли двое.       Тонкс застыла.       Кингсли склонился к Гестии, закрывая собой от всего мира и держа ее лицо в ладонях так бережно, словно она была самым хрупким артефактом в этом проклятом доме. Гестия прижималась к нему, запустив пальцы в ворот его мантии.       И они целовались.       Так вот почему они так разговаривают. Они не были просто соратниками. Они не были друзьями. Они просто любили друг друга так, что могли позволить себе шутить о самой страшной смерти.       Дора медленно отступила назад в тень, стараясь не выдать себя.       Кингсли оторвался от губ Гестии, прижимаясь лбом к ее лбу. Она снова требовательно потянула его к себе за воротник.       Отступив на шаг назад, Тонкс исчезла в исповедальне.