Stray Dog

Goodbye my friends

Goodbye to the money

Adieu to the fuckers that think that it's funny

I just want to turn the lights on in these volatile times

♫ IAMX — Volatile Times

      В первых числах октября пришло письмо от Билла, написанное размашистым лихорадочным почерком.

«Открывайте самое старое вино, что найдете в подвалах Блэков!

С Чашей покончено. Клянусь бородой Мерлина, я до сих пор не понимаю, как это произошло так буднично. Флёр вскользь упомянула за завтраком в присутствии своей бабушки, что ее алхимические изыскания с медальоном дали потрясающий результат, но ей не хватает свежего материала для окончательного подтверждения теории распада темных ядер. Она просто хотела пожаловаться на скуку!

Мадам Делакур лишь приподняла бровь, уточнила координаты Гринготтса и сказала, что не пристало внучке великого рода ждать милости от воров. Через четыре часа она вернулась из банка и в ее сумочке лежала Чаша Хаффлпафф. Рагнок отдал ее лично. Похоже, старый гоблин действительно что-то задолжал ей еще со времен оккупации Парижа, и этот долг был выплачен золотом Основателей.

Флёр была в экстазе. Последние три недели наш дом напоминал лабораторию Николаса Фламеля в лучшие годы. Она буквально распилила этот крестраж на атомы! От него остался только пепел!

Рагнок в ярости. Не на нас — на Пожирателей! Когда он понял, что именно хранилось в сейфе под видом вклада, он пришел в бешенство. Гоблины считают осквернение артефактов Основателей черной магией личным оскорблением своей профессии. Главный гоблин официально внес фамилии Лестрейндж и Малфой в черный список за порчу исторического имущества и создание угрозы персоналу. Теперь они официально нерукопожатные персоны в мире гоблинов, и их не пустят в сейфы, даже если сам Лорд придет туда с армией. Гоблины уперлись рогом: пока они не проведут полную дезинфекцию всех активов Пожирателей, ни один галлеон не сдвинется с места.

P.S. Тед, твои юридические блокировки стали для гоблинов идеальным щитом. Белла уже прокляла три входные двери в Косом переулке.

Б.У.»

      Сириус перечитал письмо трижды, прежде чем хрипло расхохотаться, откидываясь на спинку кресла — они только что вырвали у Лорда еще один кусок души, даже не выходя за порог.       Впрочем, за порогом война продолжалась, как и смерти.       Исчезновение профессора Маггловедения Чарити Бербидж пытались замять как внезапный отпуск, но потом обнаружили тело — точнее, то, что от него осталось. Снейп в своем кратком отчете подтвердил: «Она была подана на ужин».       Сару Абботт нашли мертвой в собственном доме — это было первое показательное убийство в рамках новой политики. Она была чистокровной, но ее муж симпатизировал маглам, и их семья отказалась платить налог на лояльность, который ввел Тикнесс.       Октавиус Пеппер, сотрудник Департамента магических игр и спорта, стал первой жертвой охотников за головами прямо в центре Лондона. Его обвинили в сокрытии маглорожденных коллег. Мундунгус принес весть, что Октавиуса видели в подвалах Министерства, где Яксли лично проводил допрос, и через два дня его тело, высушенное до состояния пергамента, подбросили к дверям «Дырявого котла».

***

      Кричер готовился к Самайну за две недели.       Начал он с прихожей — обмотал подставку для зонтов в виде ноги тролля плющом и сухими ветками калины, перенес в угол подальше от прохода, и поставил сверху небольшую тыкву с вырезанной улыбкой. Портрет Вальбурги он задрапировал бархатом, а на противоположной стене развесил колдографии старых Блэков — тех, кто, возможно, придет в гости. Темноту холла озаряло мерцание тысяч крошечных свечей, парящих под потолком — Кричер заговорил их, чтобы пламя горело фиолетовым и серебряным цветами. На вешалках теперь висели гирлянды из сушеной рябины и терновника, перевитые шелковыми лентами. По углам гостиной стояли огромные вазы с белыми лилиями, заколдованные так, что цветы казались сделанными из лунного света, а когда мимо кто-то проходил — издавали звон тонкого хрусталя.       На лестнице эльф разложил лепестки черных роз, светящихся в темноте тусклым алым сиянием, отчего ступеньки казались залитыми старой кровью. Все свечи заменил на черные и расставил по углам серебряные чаши с сушеной полынью, зверобоем и тысячелистником. Дым тянулся к потолку, и в нем проступали лица тех, кто когда-то жил в этом доме и кого Дора никогда не знала.       В кухне на столе стояли тыквенный суп с имбирем, запеченная утка с яблоками и пирог с ежевикой. Также Кричер приготовил традиционный хлеб мертвых с семенами мака и диким медом, а в центре поставил огромную чашу с пуншем. В углу у камина застыли два пустых кресла и две тарелки с лучшими яствами; одно место предназначалось для Регулуса, а второе — для тех, чьи имена Сириус вычеркивал из списков весь месяц.       На волосах Тонкс ярко краснел венок из дубовых листьев и сушеных ягод. Многослойный подол ее платья из темно-зеленого шифона напоминал озерную тину и лесной мох — она превратилась в опасную нимфу из кельтских преданий.       Гестия красовалась в венце из серебристого морозника и веток омелы, в который Кричер вплел несколько вороньих перьев. Ее длинный облегающий наряд из плотного атласа цвета индиго отливал сталью на свету, а мантия мерцала кристаллами, напоминающими искры костра в ночи.       Венок Одри состоял из золотистых пшеничных колосьев пшеницы, засушенных цветов подсолнечника, веточек шалфея и янтарных бусин, которые ловили отблески свечей, создавая вокруг ее лица золотистый ореол. В платье из золотисто-бежевого бархата она напоминала солнечное божество и была единственным теплым пятном в холодной фиолетовой ночи.       Голову Андромеды венчала настоящая корона из веток железного дерева, черных каллов и полураскрытых бутонов ночного жасмина. Ее наряд из черного шелкового дамаска украшал тканый узор в виде созвездий и туманностей, глубокое декольте было оторочено черным мехом, а на груди сияло ожерелье из черного жемчуга.       Мужчины на их фоне выглядели гвардией, вышедшей из старинных легенд о Дикой Охоте. Поверх сюртука Сириус небрежно набросил тяжелый плащ из волчьей шкуры, заколотый брошью в виде оскаленной собачьей головы, в пасти которой, словно зажатая добыча, мерцал черный опал, ограненный в форме нимфеи. Тед казался истинным Магистром Закона в камзоле цвета ночного леса; его шейный платок скрепляла булавка из белого золота в виде сияющей семиконечной звезды. Кингсли в золотисто-коричневой мантии был совсем как древний король-воин, и тоже подчеркнул в образе свою леди — на его золотой цепи сияла подвеска из красного золота в форме стилизованного факела. Ремус надел плащ цвета осенней листвы, и только Аластор проигнорировал праздничные изыски, оставив единственным украшением магический глаз.       — Пир во время чумы, — ровно проговорила Андромеда, окинув стол придирчивым взглядом. — Мне нравится.       — Мерлин, Меда… — хрипло усмехнулся Сириус, кивая в сторону зашторенного портрета Вальбурги. — Сейчас ты сказала это в точности как она. У меня на секунду возникло дикое желание спрятать руки за спину и проверить, не испачкал ли я мантию чернилами.       В гостиной внезапно стало холоднее, и запах полыни от чаш Кричера перекрыл аромат запеченной утки. Пламя свечи на потемневшем от времени серебряном канделябре синхронно вытянулось вверх, превращаясь из фиолетового в мертвенно-белое. Пальцы Меды, отражающиеся в полированной поверхности стола, показались когтями.       — Я думала, что больше похожа на Друэллу, — Андромеда вскинула бровь. — Разве нет?       — В обычные дни — да, — тихо проговорил Сириус, качнув бокалом. — В обычные дни в тебе больше от Друэллы. Та же безупречная осанка, та же манера смотреть на людей как на досадную пыль под каблуком… Французская кровь Розье всегда делала тебя изящнее остальных.       — А я? — тут же вмешалась Дора. — Я на них похожа?       Фиолетовое и серебряное пламя свечей вспыхнуло ярче, окрашивая гостиную в оттенки заката. Запах полыни и зверобоя сменился невозможным в октябре ароматом цветущего жасмина. Над головой Доры затанцевали крошечные золотистые искорки, старый паркет под ее ногами стал мягким, как лесной мох, и по нему, словно повинуясь ее воле, пробежал зеленый блик.       Сириус перевел взгляд на ее огненный венок из дубовых листьев, на платье, струящееся, как ночная река, и на лицо, которое менялось каждое мгновение, отражая целую гамму чувств — от озорства до искреннего любопытства, и в его глазах вспыхнуло почти благоговейное обожание. Серебряный пес хищно блеснул в свете фиолетовых свечей.       — О, Дора… — он осторожно коснулся пальцами ягоды в ее венке, словно проверяя, не рассыплется ли это видение. — Ты похожа на них гораздо больше, чем думаешь. И в то же время — ни капли.       Дора склонила голову набок, глядя на свое отражение в его зрачках.       — От Друэллы тебе досталась эта невыносимая тяга к эстетике и жизни, которую невозможно подавить никакими запретами. А от Вальбурги… — Сириус секунду помолчал, любуясь тем, как опал-кувшинка на его груди отбрасывает блики на ее скулы. — От нее тебе достался этот огонь. Эта бешеная убежденность в том, что ты имеешь право быть собой, даже если весь мир вокруг твердит обратное. Ты — это они, если бы им хватило смелости любить жизнь больше, чем чистоту крови. Ты — их лучшая версия. Та самая искра, ради которой этот старый дом вообще стоит на фундаменте. Так что да, ты на них похожа… как лесной пожар похож на зажженную свечу.       Дора просияла, и ее волосы вспыхнули красным оттенком, идеально совпадающим с цветом ягод в венке.       — А если я сейчас превращусь в Вальбургу и начну на всех орать, ты все равно будешь меня любить?       — Если ты начнешь на всех орать, — Сириус притянул ее к себе за талию, — я принесу тебе подставку, чтобы было удобнее возвышаться над толпой, потому что даже в ярости Блэки должны выглядеть эффектно.       — Особенно в ярости, — уточнила Андромеда. — Знаете… Сигнус предпочитал свои книги и французские вина любым семейным скандалам, но…       Сириус замер. Упоминание дяди Сигнуса всегда вызывало у него странное чувство — этот человек был единственным, кто в его детстве не источал яд при каждом удобном случае.       Дом тоже отозвался — тени на потолке начали складываться в причудливые узоры. Над камином в дыму полыни соткались очертания белых лебедей — птицы медленно взмахнули крыльями, рассыпаясь мириадами серебряных звезд, и звезды закружились в медленном вальсе, отражая созвездие Лебедя.       — Помню, мне было двенадцать, — продолжила Андромеда. — Какой-то министерский чиновник, кажется, из комитета по связям с гоблинами, решил, что может вести себя по-панибратски в нашем доме и допустил какую-то вульгарную шутку в адрес мамы. Мы с сестрами думали, что она испепелит его на месте… но вмешался отец. Он разнес этого беднягу в щепки одними словами, возвышаясь над ним так, будто в нем было три метра роста. Мама тогда смотрела на него с таким восхищением, какого я не видела больше никогда.       — Сигнус умел держать фасон, — подтвердил Сириус. — Даже выставил меня из дома с таким достоинством, будто подписывал указ о награждении. Мой отец был другим. Он смотрел на тех, кто ему не нравился, так, будто они уже мертвы, но еще не успели это осознать. В нем всегда была эта… замороженная торжественность. Он даже накладывал на этот дом слои защитных чар с таким лицом, словно строил фамильный склеп.       Потолок гостиной прояснился, являя истинное небо, прорезанное ледяным блеском созвездия Ориона. По стенам прошел шорох, похожий на шелест старинных пергаментов или движение невидимых стражей в доспехах.       Тонкс стало немного стыдно за то, что когда-то в другой жизни она использовала имя Ориона для чего-то настолько приземленного, как анонимный секс в баре — но она же не знала, так что тут же отмахнулась от чувства вины, как от назойливой мухи. За время существования рядом с Ремусом это получалось все лучше и лучше.       Вдруг поверхность старинного серебряного зеркала затянуло ледяной дымкой, и с обратной стороны зеркального стекла донесся призрачный мотив клавесинного вальса.       Это было уже не воспоминанием дома — это было нечто чужое.       Андромеда развернулась к зеркалу так резко, словно за ее спиной появился враг. Аластор мгновенно вскинул палочку. Гестия, только что смеющаяся над какой-то шуткой Кингсли, в следующую секунду оказалась в боевой стойке чуть левее зеркала, перекрывая сектор возможного обстрела. Кингсли плавно выставил вперед левую руку, ладонью к зеркалу, словно сдерживая невидимую волну, а правой перехватил палочку, блокируя выход из гостиной.       По стенам поползли зыбкие тени высоких стрельчатых окон, превращаясь в призрачные силуэты белых павлинов. Сквозь туман в зеркале начал проступать блеск золота. Запахло пронзительным ароматом дорогого французского парфюма — смесью белого мускуса, редких орхидей и старого коньяка. По гостиной разнесся отчетливый шепот ветра:       — Sanctimonia… vincet… semper…       — А… — почти небрежно протянула Меда, успокаиваясь. — Все в порядке. Это Люциус. Похоже, нам снова принесли голову Темного Лорда. Работаем, как с Цисси?       — Да, — отрывисто бросил Муди. — Работаем по старой схеме. Никто не покидает позиций. Впускаем его, но только на коленях.       Повинуясь взмаху его палочки, в гостиной один за другим начали гаснуть лишние светильники. Фиолетовое пламя в камине припало к углям, погружая комнату в полумрак, в котором отчетливо сияли только обсидианы в короне Андромеды и синий зрачок Аластора. Кингсли тенью скользнул к левому краю зеркала, держа палочку нацеленной в центр амальгамы. Гестия заняла позицию справа.       Тед, не дожидаясь команды, крепко обхватил Дору за плечи и почти силой увлек в нишу за портьерой. Дора сначала заартачилась, но встретив серьезный предостерегающий взгляд отца, затихла, сливаясь с темнотой. Ремус заслонил собой Одри, уводя ее за шкаф. В центре гостиной остались только Сириус и Андромеда.       — Меда, — прохрипел Муди, замирая в тени за их спинами. — Твой выход. Вскрывай.       — Ālīesan, — мелодично проговорила она.       Тут же серебряная поверхность зеркала вскипела, как ртуть, и из ледяной дымки почти выпал Люциус Малфой, тяжело опираясь ладонью о край рамы. Обычно безупречные платиновые волосы были спутаны и выбились из хвоста, лицо побледнело и осунулось, глаза лихорадочно блестели; он судорожно сжимал трость с набалдашником в виде головы змеи, но палочку не поднимал.       Как только его сапог коснулся ковра, Аластор вскинул оружие, и черная полоса магической ткани мгновенно обмотала глаза Люциуса, лишая зрения и ориентации. В ту же секунду палочки Кингсли и Гестии замерли в дюйме от его горла с двух сторон.       — Не двигаться! — отчеканила Андромеда. — Руки за спину. Сейчас же.       Люциус замер, тяжело сглатывая. Медленно и подчеркнуто осторожно разжал пальцы, роняя трость на пол, и завел руки за спину. Кингсли молниеносно выхватил палочку Малфоя из скрытых ножен на его запястье и отступил на шаг, не опуская своей.       — Я пришел… к главе рода Блэк, — хрипло проговорил Люциус.       Сириус уже открыл рот, чтобы ответить едкой колкостью, но Андромеда лишь слегка повернула голову, и одного ее ледяного взгляда хватило, чтобы он замолчал.       — Как ты прошел? — спросила она. — Кто дал тебе ключ к этому дому?       Люциус дернул подбородком, словно пытаясь сбросить повязку.       — Зеркало… Старое сопряжение Розье. Я использовал остаточный след магии Друэллы. Это выжгло мои резервы на неделю вперед, но зеркало узнало… своих.       — Второе, — Андромеда проигнорировала его жалобу на истощение. — Нарцисса. Знает ли она, что ты здесь? И если да — почему она не с тобой?       Губы Малфоя дрогнули.       — Она спит. Я подлил ей сонное зелье в вино. Она не должна… не должна быть причастна к этому, если я провалюсь. Если Лорд узнает, она скажет, что ничего не знала.       — Третье. Кто шел за тобой? — Андромеда подалась вперед. — Если ты привел сюда ищейку или Беллатрикс…       Кингсли и Гестия синхронно сделали шаг ближе.       — Никого… — почти простонал Люциус. — Я дезинфицировал каждый дюйм своей одежды перед перемещением. Я использовал кровную завесу, чтобы скрыть всплеск. Я один. Клянусь… клянусь жизнью сына, я один.       Андромеда обернулась к Муди — тот не сводил волшебного глаза с Малфоя, сканируя его ауру на предмет скрытых закладок. На вопросительный взгляд Меды он коротко кивнул: чист.       — Хорошо, — Меда снова повернулась к Люциусу. — Теперь говори, зачем ты осквернил этот дом своим присутствием.       — Драко… — имя сына он произнес так, словно это обжигало ему горло. — Лорд отдал ему приказ. Убить Альбуса Дамблдора. Мальчишке… В одиночку. Без плана, без поддержки… с угрозой стереть наш род с лица земли, если он провалится.       Меда промолчала.       — Говорят, у тебя остались… выходы, — кадык Люциуса дернулся. — Что ты знаешь тех, кто прячется в тени. Орден Феникса. Если они существуют, если они действительно так жаждут защитить своего драгоценного директора — передай им! Дай им знать, что угроза внутри школы. Пусть они перехватят Драко. Пусть они остановят его раньше, чем он коснется Дамблдора!       — И почему я должна рисковать своей безопасностью ради спасения твоего наследника? — холодно осведомилась Андромеда, слегка склонив голову. — Ты предлагаешь мне рисковать, выискивая контакты с крысами Дамблдора? Ты забываешься, Люциус.       Малфой рванулся вперед, чуть не напоровшись на заклинание Гестии.       — Я заплачу! — выкрикнул он. — Я отдам тебе все! Еще больше, чем уже забрал твой муж! Доступ к моим скрытым счетам в Швейцарии, ключи от тайников в мэноре, информацию о каждом Пожирателе, который входит в ближний круг! Я сдам тебе логистику их снабжения, я назову имена тех, кто в Министерстве сидит у меня в кармане!       — Приступай, — разрешила Андромеда.       — Пока Драко мечется по коридорам с ожерельями и ядом, в «Борджин и Берк» уже стоит вторая половина Исчезательного шкафа. Его пара — в Выручай-комнате замка, — быстро заговорил Люциус. — Беллатрикс и Грейбек планируют прорыв на весну, как только Драко починит проход. Они не будут ждать, пока он убьет старика, они войдут туда целой армией, чтобы вырезать лоялистов прямо в спальнях.       Сириус сжал кулаки, но промолчал.       — И ты серьезно думаешь, что Лорд до сих пор живет на мои пожертвования? — Люциус горько усмехнулся. — Он нашел канал в обход Гринготтса. Через заброшенные гоблинские туннели под Бристолем они переправляют золото из албанских и немецких ячеек. Если Орден обрушит эти туннели до декабря, у Пожирателей не останется денег даже на новые мантии, не то что на подкуп судей.       Андромеда заинтересованно вскинула бровь. Малфой облизнул пересохшие губы.       — В подземельях Мэнора держат Олливандера. Лорд пытает его каждую ночь — выбивает из него секрет палочек-близнецов и того, как победить палочку Поттера. И самое важное… — голос Люциуса перешел в свистящий шепот, — сейчас Лорд уехал. Его нет в Британии. Он отправился в Нурменгард. Он ищет встречи с Гриндевальдом. Он уверен, что старик знает, где спрятана Бузинная палочка. Если он ее найдет, Дамблдор не продержится и десяти секунд.       Аластор заткнул себе рот ладонью, сдерживая то ли восхищенный возглас, то ли ругательство, то ли восхищенное ругательство.       Люциус на мгновение замер, словно прислушиваясь к эху собственных слов, а затем его губы криво изогнулись в болезненной, почти презрительной усмешке.       — И еще одно, — добавил Малфой. — Пресса. Ксенофилиус Лавгуд со своим «Придирой» стал слишком громким. Его статьи читают те, кто не верит «Пророку», а таких становится все больше, и Лорд отдал приказ забрать его дочь. Луну. Прямо с Хогвартс-экспресса, когда дети поедут на рождественские каникулы. Лавгуд будет писать то, что ему прикажут, или девочка станет кормом для Грейбека. Если Орден перехватит ее раньше Пожирателей — сохранит единственный независимый голос в Британии. Если нет — к январю в Лондоне не останется ни одной газеты, которая не славила бы новый режим.       — Хорошо, — проговорила Андромеда. — Ты купил жизнь своего сына… на сегодня. А теперь уходи. Возвращайся в свой мэнор, ложись в постель и молись, чтобы Нарцисса не проснулась раньше времени. Я попробую связаться с нужными людьми. Но если ты хотя бы словом обмолвишься о том, где был…       — Я не самоубийца, Андромеда, — перебил ее Люциус — даже под повязкой было видно, как он зажмурился от облегчения. — Я просто не хочу хоронить своего единственного сына.       — Поворот, — скомандовала Меда, и он развернулся к зеркалу.       Туман внутри серебра снова закрутился воронкой, и Малфой шагнул в ртутную поверхность, исчезая так же внезапно, как и появился. Клавесинный вальс оборвался на высокой тревожной ноте.

***

      В ноябре дом на площади Гриммо из бастиона Сопротивления превратился в подпольный пункт приема капитуляций — или, точнее, информационный хаб, куда стекались доносы, переданные через десятые руки. Пожиратели ловили Флетчера в подворотнях, прижимали к стене и вместо того, чтобы убить, совали ему в руки кошельки и свитки.       Каждый вечер на столе теперь кроме изысканных закусок высились горы пергамента; Сириус и Андромеда разбирали этот улов, пока Муди и Кингсли проверяли данные на вшивость.       Яксли и Селвин передали через Аберфорта детальные планы патрулирования Министерства: Лорд ввел налог на лояльность, и у Селвина конфисковали поместье в пользу нужд армии егерей. «Если у меня нет дома, зачем мне этот Лорд?» — цитировал его трактирщик.       Долохов через Флетчера сдал график перемещения передвижных штабов Пожирателей; он был профессионалом и видел, что снабжение рушится. Роули и Эйвери торговались за свои жизни, присылая списки тех, кто находится под Империусом в Визенгамоте. «Мы просто исполняли приказы, — писали они в записках, пахнущих дешевым элем из «Кабаньей головы». — Мы дадим вам коды от антиаппарационных барьеров мэнора, только не дайте Лорду скормить нас Нагини за плохие отчеты».       — Ты посмотри на это, Меда, — Сириус взмахнул свитком. — Гойл сдает расположение складов с черной магией в обмен на… ты не поверишь… на гарантию, что его счет в швейцарском банке гномов не будет аннулирован финансовым отделом Тонкса.       — Они сыплются, — констатировала Меда, перебирая бумаги. — Идеологи умерли вместе с Регулусом, остались только лавочники в масках, которые хотят просто вкусно есть и не бояться за свою шкуру.       — Экономика — это самая сильная магия. Когда у Пожирателя нет денег, его вера в чистоту крови испаряется быстрее, чем летучий порох, — усмехнулся Тед, отпивая чай. — Они ищут Наземникуса, потому что думают, что он единственный, кто купит их предательство.       — А мы покупаем, — хохотнул Муди. — Мы берем все. Каждое имя и каждый адрес. К декабрю Лорд обнаружит, что его верная армия — это сборище банкротов, которые уже продали его планы нам за миску чечевичной похлебки и сохранение заначки в Гринготтсе.       Кричер, проходя мимо, брезгливо подобрал упавший свиток с гербом Эйвери.       — Грязные подстилки… — проворчал он. — Раньше Блэки предавали ради власти, а теперь Малфои и прочие предают ради золотых монет. Кричеру противно прикасаться к этим письмам.       К началу зимы единственным человеком, который сохранил верность Темному Лорду, была Беллатрикс, и та еще не знала, что ее муж уже оценил голову ее Господина в пару тысяч галлеонов.